Монстры

***

— Пойдем со мной, Сынмин-а. Хенджин элегантно поднимается с кровати и улыбается ему, а потом кивает в сторону комода. — Оденься. Идти нам недалеко, но все же ты все равно можешь замерзнуть. Хенджин шарит в одном из небольших шкафчиков, пока Сынмин одевается, а потом, подмигнув Чанбину, как есть обнаженный, выходит на улицу, пряча что-то за спиной, но, хватая Сынмина за руку и переплетая их пальцы, ведет за собой. — Куда мы? — краснея, спрашивает Сынмин, смутно догадываясь, что именно его ждет. — К реке, — буднично сообщает Хенджин, щурясь и шумно втягивая носом ночной воздух, — наш дом весьма удобно расположен рядом с источниками, но нам надо не совсем туда. Нам нужна мм… проточная вода. На берегу Хенджин разжимает руку и показывает Сынмину клизму, чуть склоняя голову набок и внимательно следя за его реакцией. Он объясняет, что с ней делать, медленно, подробно, подсказывает, как справиться с этим половчее, используя речную воду, обещает, что здесь вода все еще достаточно теплая, чтобы можно было раздеться и не замерзнуть насмерть. Сынмин слушает и дрожащими руками перебирает самую обычную спринцовку, а потом поднимает на Хенджина взгляд и понимает, что задыхается. От страха, от смущения. От ужаса предстоящего. И еще раз от смущения. — Это необходимость, — терпеливо поясняет Хенджин, как будто не замечая его состояния, — для нас — все как для людей, предпочитающих партнеров своего пола. С той разницей, что у нас тут нет центрального водопровода. Это может быть неудобно, но к этому привыкаешь. Это стало обыденностью, я просто уже на автомате это делаю. Хотя иногда мы с Чанбином снимаем номер в отеле и вот тогда отрываемся. Гигиенический душ — лучшее изобретение человечества, хочу тебе сказать. — Прекрати! — Сынмин касается холодными дрожащими пальцами пылающих щек и натурально начинает задыхаться. Казалось бы, он совсем иначе это представлял. Вот только недавно лежал между своими волками и хотел их до слез, вымаливая, прося. Но в его представлении были только страсть, переплетенные тела и близость, лишенная вот этих всех бытовых подробностей. Рутины. — Ну да, — фыркает Хенджин, видимо, все же подслушивая его мысли, — просто так ничего не бывает. Хотя, будучи волками, мы порой…. Как бы так сказать поприличнее… Мы бываем несколько безразличны к такими вещам и нам легче просто после случившегося искупаться, чем готовиться. Но с тобой, полагаю, так не выйдет. Ты захочешь комфорта, и это то, что тебе просто придется делать, Сынмин-а. — Я понимаю, — тихо выдыхает Сынмин, думая, что ни черта он не понимал, что его ждет. Что он думал о чем-то высоком, одухотворенном, а, на самом деле, секс — это о простых низменных вещах, и он, возможно, еще слишком молод, чтобы… — Сынмин, ты вообще хочешь этого? — тихо спрашивает Хенджин, подходя к нему ближе, вторгаясь в личное пространство, обнимая, оплетая руками, заглядывая в глаза, — хочешь ли ты такой близости? Для нас ведь это естественно. Мы ведь уже почти забыли, что такое стыд и неловкость, и наш первый раз вообще не был обременен такими предосторожностями и приготовлениями. Но мы волки, а ты человек. И ты… ты хочешь этого? — Хочу, — честно отвечает Сынмин, заглядывая в его сияющие глаза, — я правда хочу. Я думал об этом буквально полчаса назад. — Да, я почувствовал. Но сейчас я чувствую в тебе только смятение. И страх. — Да. Но у меня ведь не было партнера раньше. Понимаешь? И даже если бы кто-то и был, я… смотрел на человеческих девушек, Хенджин. Так, даже не будучи девственником, я бы все равно не был готов к тому, что ждет меня с вами. Это сбивает с толку. И страшит, да. — Мы можем не торопиться. Можем подождать. Все в порядке, правда. Мы не станем давить или принуждать. Мы можем просто касаться тебя. Так, что это не потребует от тебя усилий или подготовки. Или я могу быть нижним для тебя и для Чанбина. Для меня это привычно. Сынмин внимательно вглядывается в чужое лицо. Он чувствует. В себе, в Хенджине, ранее в Чанбине — это не то, что им нужно прямо сейчас. Всем троим. Волкам нужно подтвердить свою власть над ним, и это возможно сделать только одним единственным способом. Сынмин знает, что это должен быть он. Он между ними. Он — для них. Он знает, что должен отдавать, а не брать, и хоть слова Хенджина будоражат что-то глубоко внутри него, заставляют сердце затрепетать в горле уже не от страха, а от предвкушения, и он понимает, что все должно быть иначе. По крайней мере, сегодня. И Хенджин молча кивает ему, будто подтверждая его догадки. А потом все же говорит. — Нам все равно необязательно торопиться. Мы примем любое твое решение, подождем столько, сколько нужно. Просто… если тебя беспокоит лишь стыд, то я обещаю — как только ты ляжешь в нашу постель, ты позабудешь о стыде. Вообще обо всем позабудешь, останется лишь твое тело, которое на немыслимом глубинном уровне будет чувствовать наши тела. Останется лишь удовольствие — такое, что ты будешь плакать от его избытка, потому что ни один человек не способен вынести столько. Останется любовь. И я клянусь Луной, Сынмин, тебе будет легко ее принимать. Я знаю — я ведь тоже когда-то был на твоем месте. Сынмин тяжело сглатывает и кивает. Мысль об их обнаженных переплетенных телах вызывает в нем дрожь и неконтролируемое желание начать уже раздеваться. Раньше он видел, как Чанбин и Хенджин касались друг друга, знал, что они делали, когда его не было с ними дома, а сегодня он впервые останется с ними, и они не уснут, отделенные друг от друга толстым одеялом. Нет, они будут вместе, и Сынмин не собирается упустить этот момент, замешкавшись на необходимости просто подготовиться к анальному сексу. Тем более, что Чанбин завтра может передумать, и потом этой клизмой можно будет хоть по его упрямой волчьей морде лупить, а он не согласится, делая вид, что он самое осознанное существо на свете. — Я все сделаю, — решительно и твердо говорит Сынмин, — подержи мою одежду, хорошо? Только… отвернись, ладно? Даже если тебя такое не смущает, я все-таки предпочел бы, чтобы ты оставался от меня на почтительном расстоянии в такой момент. Хенджин криво усмехается и влажно чмокает его в губы, тут же отскакивая в сторону и радостно вертясь на месте. Он покорно ждет, пока Сынмин раздевается, забирает его одежду и правда уходит куда-то в кусты, начиная что-то тихо мурлыкать, издалека обозначая свое присутствие и поддержку. И Сынмин думает, что он справится. Это не так уж и сложно. Тем более, если волки имеют привычку трахаться в людских отелях, то он вполне сможет в следующий раз уговорить своих волков отвезти его в место с более комфортными условиями, чем лесная река.

***

Назад они возвращаются молча, и Сынмин просто благодарен Хенджину, что тот никак не комментирует происходящее. Потому что внутри Сынмина стыд мешается с предвкушением, и его затапливает такой волной возбуждения, что идти становится крайне неудобно, а Хенджин то и дело пофыркивает и бросает выразительные взгляды на его заметную выпуклость в штанах. — Это нормально, — все же произносит Хенджин, когда они замирают перед порогом их дома, — выдыхай, Сынмин, и просто отдайся своему желанию. Ты забудешь обо всем ином, поэтому хватит анализировать. Просто смотри внимательно на то, что ты сейчас увидишь за этой дверью. И Хенджин пропускает его вперед, и Сынмин застывает на месте, разглядывая представшую перед ним картину. На кровати, подперев рукой голову, лежит Чанбин, и изгибы его тела красиво серебрятся в свете луны. Он обнажен, совершенно, полностью, ничто не скрывает красоты его тела, бархатистости кожи, четких линий мышц и твердости члена. Чанбин гладит себя второй рукой, лениво, медленно, как будто просто пытается скрасить ожидание и развеять скуку. И он поднимает на Сынмина взгляд, и его глаза сияют красными огнями. — Он знает, что мы делали, — шепчет ему на ухо Хенджин, — что ты делал. Что ты делал для нас. Он знает. Он ждал. Он представлял это себе. Он боялся, что ты передумаешь. Он немного молился, чтобы ты передумал, потому что, клянусь Луной, мы тебя отсюда сегодня не выпустим, Сынмин. И Сынмин на ватных ногах делает шаг вперед. Он не может дышать, глоток воздуха застревает в горле, а Чанбин издает какой-то гортанный вибрирующий звук, и мир вокруг как будто просто исчезает. Не существует ничего, кроме волка, вальяжно лежащего на кровати и прожигающего его своим взглядом, и другого волка, положившего горячие руки ему на плечи и мягко толкающего вперед. Он окружен ими, он загнан в ловушку, он не сможет выбраться, даже если захочет, но Сынмин вдруг четко понимает — он не захочет. Он и правда хочет остаться рядом с ними. Узнать, что это такое — быть любимым ими. Не только издалека, не только посредством тягостных эмоций — а вот так, кожа к коже, запредельно близко, жарко и стыдно. Он хочет этой близости. Хенджин спрашивал его, и Сынмин мялся, не в силах сказать прямо, но вот сейчас он точно понимает — он хочет их. И он их не боится. Потому что, если бы они хотели причинить вред, они сделали бы это в первую же их совместную ночь. Но они смиренно терпели, ждали, варились в котле из собственных сомнений и чувств человека, в которого безнадежно влюблялись. Эта связь странная, необычная, нетипичная, может быть, даже ненормальная. Для Сынмина — уж точно. Но падая на кровать к Чанбину, ощущая, как он касается, обхватывает, подминает под себя — Сынмин думает, что эта связь — самое правильное и лучшее, что с ним случалось. Его привела к ним Луна. Теперь он тоже хочет обращаться к ней, как к некой неизведанной живой силе, обладающей собственным разумом и волей. Какова бы ни была причина — Луна привела его сюда, и он, в отличие от сомневающихся волков, точно знает — его место здесь, между ними, и уж сегодня ночью он точно не позволит им себя отпустить. — Бин, — выдыхают они с Хенджином в унисон. Последний тоже падает на кровать, ложится рядом, равняется с лицом Сынмина и жадно заглядывает ему в глаза. И Сынмин не видит, но чувствует, как он передает Чанбину бутыль со смазкой, как льет тягучую жидкость на пальцы Чанбина, и Сынмин, без слов понимая, разводит бедра в стороны, приглашая. — Ты хочешь этого? — низко и опасно спрашивает Чанбин, и Сынмин кивает ему, отвлекаясь от Хенджина. — Сначала это буду я. Так… — Будет правильно, я понимаю, — кивает Сынмин. У волков есть иерархия, и они следуют ей иногда даже там, где, казалось бы, надо довериться чувствам. Но сейчас Сынмин знает, что первым его получит Чанбин, а Хенджин с места не сдвинется, пока это не произойдет. Для них обоих это важно. А Сынмина это избавляет от необходимости выбора, который он вовсе не хочет делать. Он не хочет выбирать между ними. Он просто хочет, чтобы они оба его любили, и в том, что у его любовников есть некие негласные правила, он видит для себя настоящую благодать. — Но потом я тоже тебя получу, — хихикает Хенджин, тянется к нему и слегка прикусывает плечо. Обещая. Дразня. И вдруг укусы, оставленные ими сегодня ранее, загораются огнем, и Сынмин со стоном выгибается, обнажая шею, и он думает, что Чанбин укусит снова, вгрызется в него клыками, оставляя метки снова и снова, но тот лишь чертит губами по его коже, а его пальцы, скользкие и горячие, касаются Сынмина между ног, так, что Сынмин всхлипывает и дергается, и пытается свести бедра вместе. — Не бойся, — шепчет ему кто-то из них, и Сынмин пытается расслабиться, пытается просто дышать, но Чанбин вдруг целует его, настойчиво, развязно, и Сынмин теряется в этом поцелуе, расслабляется, отдается ему, а когда Чанбин отстраняется, Сынмин с удивлением обнаруживает, как Хенджин влажно посасывает его пальцы, урча и постанывая, а пальцы Чанбина все еще кружат там внизу, трут и поглаживают, но не давят и не пытаются вторгнуться внутрь. Это немного щекотно и приятно, и Сынмин водит тазом, пытаясь подстроиться под Чанбина, потереться о его пальцы сам, и тот фыркает и довольно улыбается, а потом съезжает вниз, начиная выцеловывать его ключицы. Его движения такие медленные и нежные, и Сынмин опускает голову вниз и следит за ним, следит, как волк ласкает его тело, как спускается ниже и ниже, не упуская ни одного сантиметра кожи, а потом его внимание отвлекает Хенджин, подцепляющий его подбородок и притягивающий к себе. Сынмин теряется между ними, потому что Хенджин целует странно, быстро, жадно и по-звериному, порыкивает и впивается когтями в его плечо, и он несдержанный, а Чанбин, наоборот, медлит, любовно вылизывая низ его живота, а потом легкими, почти порхающими движениями касаясь члена. И Сынмин мечется между ними. Не зная, за кем следить и на чем сосредоточиться. Хенджин толкается языком внутрь его рта, толкается все глубже и глубже, нависает сверху, придавливает к кровати, тяжело кладя руку на грудь, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр, а Чанбин берет его член в рот, опускается ниже, до самого лобка, и сглатывает, и Сынмину хочет взвыть, но у него получается только тонко высоко мычать и подрагивать. И он чувствует, конечно же, чувствует, как чужие скользкие пальцы вторгаются в его тело, перестав дразнить и кружить вокруг, но этот момент теряется в калейдоскопе происходящего с ним. Чанбин растягивает его пальцами, ласкает его ртом, пока Хенджин его целует, и Сынмин растворяется в ощущениях, почти не чувствуя дискомфорта. Ему хочется утонуть в них, ему хочется больше, секундный страх, что он ощутил, боясь, что это будет неловко или странно, мгновенно отступил под натиском чужого желания и напора. Сегодня — он их добыча, он только для них, и Сынмин прекрасно на собственной шкуре ощущает, что имел в виду Хенджин, когда говорил, что он забудет о стыде и о чем-либо другом, кроме всепоглощающего желания. Потому что, если бы не Хенджин, терзающий его рот, он бы давно умолял Чанбина трахнуть его прямо сейчас. Он и правда этого хочет, и ему мало, слишком мало пальцев, но Чанбин, до этого методично растягивающий его, вдруг сгибает пальцы и оглаживает что-то внутри так, что Сынмин вскрикивает, отталкивая от себя Хенджина, хочет свести ноги, но лишь упирается бедрами в голову Чанбина, хочет соскочить с пальцев, но тот лишь фыркает и начинает вдруг сосать активнее. Сынмин изнемогает под ним, а Хенджин тычется ему в шею и на грани слышимости выдыхает: — Я тебя укушу. Тебе очень понравится, как это будет ощущаться. Но держи в голове мысль — это только начало. Пальцы внутри двигаются резче, жестче, почти на грани удовольствия и дискомфорта, Чанбин качает головой несколько раз, а потом опускается горлом до основания и сжимает, и Сынмин сжимается тоже, оргазм накатывает на него какой-то непостижимой волной, и ему кажется, что это большее, что он может испытать, но вдруг в шею вонзаются клыки, и мир натурально меркнет перед глазами. Он чувствует удовольствие всем телом, мышцы напрягаются и сокращаются не только внизу, но буквально везде, и Сынмина потряхивает, а потом он просто растекается тяжело дышащей ничего не соображающей лужей, лениво разглядывая, как отрывается от него Чанбин и плотоядно облизывается, глядя в ответ очень жадно. Мысль, что это же реально только начало, его немного пугает. Волки явно не остановятся, потому что это Сынмин даже пальцами пошевелить не может, а они всего лишь получили легкую закуску и теперь их ждет основное блюдо. Из раздумий его вырывают когти Хенджина, впивающиеся ему в бок. — Ай! — вскрикивает Сынмин и дергается, пытаясь отодвинуться, но Хенджин зыркает на него безумными глазами, молчаливо приказывая остаться на месте, и возвращается к его шее, любовно слизывая кровь из глубоких следов, оставленных его клыками. — С Хенджином тяжеловато, да, — фыркает Чанбин, кивая на его руки, — у него лезут когти, в порыве страсти он плоховато себя контролирует, и совершенно не способен помочь в растяжке. Это, кстати, не последняя причина, почему снизу чаще всего бывает он. Почти всегда, если подумать. Моя волчья сущность слушается меня чуть лучше, чем его. — Почему? — удивленно спрашивает Сынмин. Он-то думал, что с волчьей сущностью у Хенджина как раз все в порядке, и он идеально владеет своим телом. — Как-нибудь потом расскажу, а сейчас… Чанбин наваливается на него, касается чистыми пальцами его лица и медленно целует. Он ласкается, тихо урчит и дает Сынмину время прийти в себя. Он потирается твердым членом о его бедро, дышит тяжело и загнанно и иногда клюет в губы тоже потихоньку приходящего в себя Хенджина. На немой вопрос, Чанбин с улыбкой отвечает: — Его переполняют мои эмоции. У меня лучше получается — отгораживаться. А он не всегда такой, чаще всего он говорливый и шиложопый, и он скорее мотает мне нервы, а не трахается со мной, но… чужих эмоций порой слишком много. И моих, и… Чанбин осекается, кидая на него быстрый взгляд, а потом трется о него носом и томно мурчит: — Я думаю, мы можем попробовать. Я приложил усилия и довольно хорошо тебя растянул. Ты чувствуешь это? Сынмин стыдливо прикрывает глаза и мелко кивает. Анус пульсирует, сейчас в нем нет пальцев, но остаточное растяжение ощущается, как и странное чувство, будто сейчас он неприятно пустой. — Будет очень больно? — все же беспокойно спрашивает Сынмин. Он член Чанбина видел. Поэтому его реально беспокоит этот вопрос. — Если мы будем тебя кусать, ты вообще не почувствуешь боли, — серьезно говорит Чанбин, — но тогда и все остальные физические ощущения пройдут как бы мимо тебя. Одно сплошное удовольствие и никаких подробностей. — Нет, я так не хочу, — тут же надувается Сынмин, — мне понравилось, как Хенджин сейчас… как будто бы лишь усилил ощущение, которое возникло у меня до него. Но он ничего не украл. Все чувства были моими собственными. — Да. Поэтому я буду осторожен. Я буду двигаться медленно, и я обещаю, что буду прислушиваться к каждому твоему слову, и… просто поверь, тебе с нами будет легче, чем было бы с любым другим. Человеком или волком. — Это из-за нашей связи, да? — спрашивает Сынмин, распахивая глаза, — ей подчиняется не только разум, но и тело, да? Я предназначен вам, и поэтому даже такой секс будет проще? — Ты слишком много болтаешь, щенок, — усмехается молчавший до этого Хенджин, — а сейчас переворачивайся на живот. — Но… — Давай живее и не спорь. Я подложу подушечку, чтобы и тебе, и нам было удобнее. Не видеть их лиц, пока он сверкает перед ними открытой задницей, кажется Сынмину еще стыднее, чем если бы они оба заглядывали ему в глаза. Но он все равно покорно подчиняется им, не собираясь спорить. А потом вопрос наиболее удачной позы вообще покидает его голову, когда скользкие пальцы вновь проникают внутрь него. Они другие, и Сынмин это чувствует. Они длиннее и тоньше и двигаются аккуратнее, будто боясь, но при этом изучая и дразня, и Сынмин улыбается, чувствуя, как напряжение покидает его. Если уж Хенджин смог взять себя в руки ради него… И это всего лишь Хенджин. И Чанбин. Они рядом с ним, и они все связаны невидимой нитью, нерушимой связью, они больше, чем просто любовники, и от этой мысли становится вдруг так сладостно и хорошо, что Сынмин тихо стонет и подается пальцам навстречу. Теперь он чувствует, сколько их. Вздрагивает, когда Хенджин добавляет четвертый, и это больше не ощущается дискомфортом. — Чанбин действительно хорошо постарался, — фыркает Хенджин, — но у него, знаешь, талант — подготавливать для себя тех, кто принадлежит ему. А потом брать их. Но лично я в первый раз мягкой постельки не удостоился, у нас все по-волчьи было, в лесу. — Это… плохо? — теряется Сынмин. Пальцы скользят в нем легко и почти свободно, и он расслабляется, ощущая от этого странное щекочущее удовольствие. И желание получить больше. — Нет, мне понравилось. Было даже в чем-то романтично. Но с тобой будет иначе, и, знаешь, что? Мне нравится, как смотрится твое тело на этих простынях. Ты красивый. Тебя бы накрыть собой, сжать в объятиях, укусить, сжать зубы на холке и трахать всю ночь, пока ты даже скулить не сможешь и не свалишься без сил, но… сегодня мы будем очень аккуратны. Хорошо? Ты нам доверяешь? Сынмин кивает и виляет задницей. Он окончательно понимает, что пальцев слишком мало, когда пытается потереться членом о подушку. Чанбин, видимо, замечает это и шлепает его по ягодице, заставляя приподняться, и заводит его член назад. — Не так быстро, щенок. А теперь — расслабься. Смазка льется прямо ему между ягодиц, стекает по яйцам, и Сынмин давит стон от этого волнующего щекочущего ощущения. А потом весь подбирается и замирает, когда Чанбин седлает его ноги и проводит членом по сжавшемуся пульсирующему отверстию. — Я просил расслабься, — рычит на него Чанбин, а Хенджин вдруг фыркает, выдыхает что-то неразборчивое Чанбину на ухо, и вдруг разводит ягодицы Сынмина в стороны, открывая его, демонстрируя напоказ. Сынмин скулит и зарывается лицом в постель, потому что это так жутко смущает, что он даже вздохнуть не может. Ему надо просто расслабиться, а у него мышцы живота сводит судорогой. А Чанбин трется влажной головкой об него, водит круговыми движениями и тихо зовет. — Сынмин-а, расслабься. А Сынмину кажется, что он просто не способен этого сделать, как вдруг он чувствует легкие поцелуи на своей спине. Хенджин касается его, влажно причмокивая, аккуратно водит когтями по коже, доходит до ягодиц и прикусывает осторожно, почти любовно, и Сынмин забывается, следя за его движениями, и правда расслабляется, и тогда Чанбин перестает его дразнить и давит головкой на вход. И Сынмин выдыхает, разводит ноги шире и прикрывает глаза, чувствуя, как медленно растягиваются мышцы под чужим напором. Это ощущается странно, ново, слишком сильно и интенсивно, но не больно. — Молодец, еще немного, — тихо нашептывает ему Хенджин, — потом будет проще. Потом будет очень хорошо. И Сынмин буквально ощущает, как собственные мышцы сдаются под чужим напором, пропускают крупную головку внутрь и смыкаются на стволе члена, и Чанбин замирает, позволяя ему привыкнуть, а Сынмин пульсирует вокруг него и с открытым ртом таращится в темноту. Чанбин чуть качает бедрами, и его член входит глубже, плавно и правда гораздо легче, чем в самом начале. — Видишь, — счастливо смеется Хенджин, — не так уж и страшно. И, знаешь, что? Это выглядит очень красиво. Он все еще оставляет свои маленькие поцелуи, но двигается ближе к Чанбину, облизывает копчик и вдруг ныряет между ягодиц, и Сынмин вздрагивает и пищит, понимая, что чужой наглый скользкий язык касается его там, где он растягивается вокруг Чанбина. — Блять, Хенджин, — рычит на него Чанбин, видимо, тоже не ожидавший такого перфоманса. Вряд ли Чанбин мог когда-либо наблюдать такую картину. Вряд ли Чанбин когда-либо видел, как Хенджин вылизывает покрасневшее от растяжения колечко мышц, плотно обхватывающее его член. А теперь у него билет на это представление в первый ряд. А Хенджин урчит, касается губами ствола, продвигается чуть выше, касается пальцами яичек, перекатывает их в руке, поднимая на Чанбина веселый взгляд, и возвращается обратно, двигаясь настойчиво, будто пытаясь языком протолкнуться рядом с членом. — Пресвятая кругленькая Луна, — выдыхает Сынмин любимую волчью присказку. Такого он точно не ожидал, и его эмоции от происходящего множатся и дробятся, потому вожделение и какое-то безумство Хенджина начинает затапливать и его тоже. От его эмоций сложно отгородиться, а тут еще и Чанбин, давящий своим нетерпением, но все же с мрачным интересом разглядывающий, что вытворяет его белый волк. — Вы оба такие… — наконец выдыхает Чанбин сквозь зубы, — прямо сейчас я хочу одновременно трахнуть вас обоих и очень сожалею, что мне эта функция недоступна. Чанбин грозно рычит, его пальцы болезненно сжимаются у Сынмина на бедре, но он не жалуется, понимая, что так тот пытается заземлиться. — Бин, — зовет его Сынмин, понимая, что ему все чертовски нравится, но эмоции начинают переполнять, а ему так хочется, чтобы… — Бин, прошу тебя. Я хочу, чтобы ты двигался. — Честно, я бы предпочел превратиться в маленькую точечку и существовать вот тут между вами, — сообщает Хенджин и все же отстраняется, довольно облизываясь. — Давай, Бин, трахни щенка, я хочу это видеть. И Чанбин скользит внутрь, и Сынмин, уже привыкший к статичному напряжению мышц, охает, но старается расслабиться и не зажиматься, позволяя Чанбину проникать все глубже и глубже. Это ощущение щекочет нервы и отзывается сладостными импульсами во всем теле. Чанбин медлит, щадит его, не хочет напугать и причинить вред, и Сынмин и правда благодарен ему. Вот так, лицом вниз, раздвигая перед ним ноги и позволяя трахать себя, Сынмин чувствует огромную благодарность, что это происходит так размеренно и не спеша. Иначе было бы страшно. Но сейчас Сынмин не боится. А когда мягкий пушок Чанбина касается его ягодиц, Сынмин выдыхает, наконец позволяя себе чуть сжаться и прочувствовать в полной мере, как ощущается внутри чей-то крепкий член. Чанбин большой, и то, что он сейчас весь внутри, вызывает у Сынмина небывалый трепет. — Как ощущения? — фыркает Хенджин, — что-то ты притих. Живой? — Ага, — Сынмин удивляется хрипоте собственного голоса, — мне это нравится. Это и правда ощущается хорошо. И Чанбин делает первое легкое движение бедрами, и Сынмин стонет, громко, почти не сдерживаясь, потому что ощущения на самом деле разрывают его нервные окончания. Чанбин двигается в нем преступно медленно, и Сынмин чувствует каждый сантиметр его плоти, то покидающий его, то вторгающийся вновь. Он растягивается вокруг Чанбина, подстраивается под него, и внутри, и снаружи хлюпает смазка, и Чанбин льет ее еще и еще, и это так невыносимо хорошо, что Сынмин воет, а потом скулит на одной ноте, просто уткнувшись носом в простыни и подрагивающими бедрами подаваясь навстречу. Чужие эмоции отходят на второй план, и он просто наслаждается своими собственными ощущениями, купается в физической стороне этой по-настоящему первой близости. И он чувствует, как Чанбин напрягается, как его движения становятся резче, а стоны глубже, отрывистее. И Сынмин задумывается на секунду, как именно тот кончит — на него или внутрь, и, не определившись, что из этого выглядело бы горячее, стонет от того, как Чанбин загоняет в него член и замирает, наполняя его спермой. Сынмин ощущает это, потому что спермы много, он чувствует, как Чанбин кончает внутри него, рычит и сжимает его бока, буквально держит, не позволяя отстраниться. И он выходит из него, слишком быстро, не позволяя прочувствовать все в полной мере, оставляя Сынмина со странным ощущением пульсирующего открытого ануса, как на него вдруг наваливается Хенджин, входя легко и безболезненно, а потом заваливаясь на спину и утягивая его за собой, буквально затаскивая на себя. Сынмин удивленно вскрикивает и почти пугается, но Хенджин урчит, обхватывает его член ладонью и водит быстро-быстро, приговаривая: — Мне много не надо, я очень быстро. Хенджин кусает его за ухо, заставляя вскрикивать, когти на его пальцах вылезают слишком сильно, и он ослабляет хватку на члене, но не убирает руки, заставляя сердце Сынмина биться в бешенном ритме от одного взгляда на его член в плену хищных когтей. Хенджин толкается в него, двигая сильными бедрами, врывается внутрь резче и быстрее, чем это делал Чанбин, но Сынмин, привыкший к ощущению заполненности, растянутый достаточно, чтобы не столкнуться с болью, лишь задыхается, чувствуя, как Хенджин задевает внутри все чувствительные места. Низ его живота горит огнем, он чувствует пульсирующее напряжение, он знает, что кончит так очень скоро, но Хенджин хрипло смеется и сжимает ладонь на основании его члена. — Не так быстро, щенок, — рычит он, — быстрее меня ты не кончишь. — Но… — Сынмин теряется и беспомощно оглядывается на Чанбина. Тот удобно устраивается в изножье кровати, опирается головой на одну руку и разглядывает их близость с нескрываемым интересом. Сынмин понимает, какая перед тем предстает картина — его собственное худощавое тело верхом на волке, распутно раздвинутые в разные стороны ноги, открывающие полный обзор на его промежность, на то, как Хенджин вторгается в его тело, растягивая все больше и больше. После этой ночи вряд ли им придется так с ним осторожничать. Эта мысль обжигает стыдом, затапливает с головой, и Сынмин дергается, пытаясь вырваться, но волк только смеется и тычется ему в шею, шумно вдыхая запах и слизывая его пот. Сынмин хочет свести ноги, но Хенджин смеется и все лижет и лижет его шею шершавым языком, а потом выдыхает: — Нет. Он должен видеть, как тебе хорошо. Это сводит с ума. Хенджин, заполняющий его тело и рычащий так, что уши закладывает. Мурчащий и внимательно следящий за происходящим Чанбин. Открытость и уязвимость. Волчий член, врывающийся в его тело и не причиняющий вреда. Собственный член, оставленный без внимания, твердый и шлепающийся о живот. И Сынмин пытается сосредоточиться на этом ощущении, думая, что и такой стимуляции ему будет достаточно, но Хенджин хохочет, будто подслушивает его мысли. Снова. Он скидывает Сынмина с себя и валится сверху, властным движением раздвигает его ноги входит в него снова, глядя прямо в глаза. Сейчас они голубые и яркие, и Хенджин кривится, обнажая клыки, его волосы серебрятся в полутьме, и он двигается неумолимо, но медленно, он, наверное, решил размазать Сынмина по этой постели, чтобы от его сознания ничего не осталось. И Сынмин дергается, тянется к нему руками, трогает и гладит, его переполняют ощущения, чужая жадность, восторг, похоть, удовольствие. Он не может выцепить во всем этом собственные эмоции. Теперь все, что происходит, они делят на троих, и поэтому Сынмин не уверен — удовольствие от его податливости и покорности — оно волчье или его собственное? Это им нравится, что он позволяет им себя трахать, или ему нравится, когда волки так жадны до его тела? Ему слишком много эмоций, и он почти не слышит себя, но тянет слабые пальцы к собственному члену, а Хенджин мягко, но настойчиво откидывает их прочь. — Потерпи, — выдыхает он, — тебе будет хорошо. Обещаю. Но надо еще немного. И Сынмин ему верит. Верит и Чанбину, который наваливается сзади на Хенджина, обвивая его торс, кладя руки на грудь и чуть сжимая и царапая соски. Чанбин что-то шепчет Хенджину на ухо, и тот лающе смеется, и его глаза загораются только ярче. Сынмин чувствует его движения внутри, медленные и глубокие, они будто душу из него выбивают, и он жалобно стонет на каждый толчок, сморит на них слезящимися глазами, поджимает пальцы и чувствует, как начинают неметь конечности, а тяжелая голова начинает пылать. Ему надо кончить. Прямо сейчас. Иначе он расплачется, потому что не может этого терпеть. — Куда бы ты хотел его укусить? — будто не замечая его метаний, спрашивает Чанбина Хенджин. — В бедро. Но так неудобно. — Тогда поцелуй его. А потом укуси. Вот тут, — Хенджин тычет ему в живот, а Сынмин взрывается от невыносимости происходящего. — Хенджин, пожалуйста! Хватит меня мучать! Я не могу, я… — умоляет Сынмин, сгребая в пальцах простыню и пытаясь двинуться и насадиться сильнее. Он слишком растянут, он полон, и ему не хватает всего пары рваных толчков и всего лишь легкого касания… Чанбин отпускает Хенджина и наклоняется к нему, захватывая в плен его губы, проглатывая его мольбы, а Хенджин и вовсе замирает. «Трепло ты», — хочется воскликнуть Сынмину, — «говорил ведь, что ты быстро, а сам…». Он чувствует, как слезы катятся по щекам из глаз, он всхлипывает и обвивает голову Чанбина руками, а потом ерзает и наконец двигается сам, понимая, что Хенджин позволяет ему эту наглость. Чанбин касается его талии, сжимает и помогает, насаживая на Хенджина, двигая с силой вниз, а потом отрывается от него и тоже ползет ниже, и Сынмин думает, что он сделает это снова, коснется губами его члена. И его горячее дыхание уже опаляет его, и Сынмин вскрикивает и выгибается, кончая прежде, чем Чанбин успевает до него добраться. А тот вонзает клыки в его живот, а Хенджин движется мелкими толчками и тоже кончает, наполняя своим семенем, и внутри его так много, и Сынмин воет от укуса, чувствует, как влага течет по промежности и бедрам, задыхается от яростного удовлетворения Хенджина, а потом и вовсе теряет сознание, когда Хенджин наклоняется вниз, заставляет его приподняться и кусает за шею — прямо туда, куда сегодня уже кусал Чанбин. Они говорили, что стыда не будет, мелькает у Сынмина последняя мысль, когда перед его взором пылают красные и голубые огни, и он отключается. Стыда и правда нет. Только удовольствие, такое всепоглощающее, что человек едва ли способен его вынести.

***