Монстры

***

Они тихо бредут к источнику, почти безбоязненно оставив затраханного бессознательного Сынмина одного в своей постели. И Чанбин предпочел бы разбудить его и искупать, но Хенджин резонно заметил, что тот придет в себя и снова потребует разговоров, но прямо сейчас ему лучше выспаться и восстановить силы, и сперма внутри до утра его точно не убьет. Поэтому сейчас Чанбин вышагивает, стараясь дышать менее раздраженно, потому что он чувствует, знает, что Хенджин тоже очень хочет поговорить. Наедине. — Чанбин, послушай… — Я знаю, что ты скажешь. Знаю все твои мысли, я в твоей голове, я имею к ней доступ. — Но ты ведь тоже хочешь его. И ты сам же первый не смог сдержаться. — Это я тоже прекрасно знаю. — Тогда почему? — Что почему? — Почему ты считаешь, что даже после всего, что между нами только что случилось, мы все равно должны его отпустить? Почему мы должны смириться и не трогать? Почему не имеем права оставить его себе? Я тоже все про твои мысли знаю, Чанбин, и мне вообще не нравится то, о чем ты сейчас думаешь. Они начали этот спор еще там, дома, забывшись и наплевав на предосторожности, рискуя тем, что Сынмин их все же услышит и поймет. Но Хенджин просто не смог молчать, начав давить на Чанбина все тем же самым разговором, который вел с ним последний месяц. И Чанбин в глубине души его понимает, но еще он прекрасно знает, что он единственный из них троих, кого волнует безопасность, волчьи законы, и, что самое печальное, — возраст Сынмина. — А ты сам не видишь? — Чанбин хмурится и останавливается, — Хенджин, раскрой глаза, ты не видишь этого? Он так молод. Был бы он старше на десять, на двадцать лет — тогда бы еще ладно. Если бы он хоть немного пожил, тогда я бы смотрел на это все иначе, но… мы не оставляем ему выбора. — Он и сам хочет быть с нами, это — и есть его выбор. — Он влюблен. Слепой не заметит — он влюблен. А выбор влюбленного человека — лишь иллюзия выбора. — Конечно, он влюблен, — фыркает Хенджин, — иначе и не может быть, ведь он с нами связан. — Нет, иначе быть может. Для нас эта связь неразрывна, нерушима, она для нас священна. А для него нет. И он может влюбиться, Хенджин. В другого человека или, если ты не собираешься выпускать его из поселения, — в другого волка. Всего лишь искра, вспышка, мимолетная улыбка — и вот он уже сгорает в агонии страсти к другому, а мы умираем от боли, потому что чувствуем эту его любовь к этому другому, и она нас медленно убивает. — Он так не поступит. — А что, люди сами выбирают, кого любить? А разве волки выбирают? — Чанбин усмехается и погружается в горячую воду, вдыхая клубы пара, — я не говорю о том, что он специально захочет причинить нам боль. Я вовсе не о том, Хенджин. Но он и правда… ему может наскучить жизнь с нами. Или, что более вероятно, он захочет уйти к людям, вернуться в привычный ритм той жизни, которой жил до встречи с нами. Он захочет получить образование, найти работу. Он захочет независимости, реализации, потому что это именно то, к чему стремятся люди, не связанные волчьими законами и чувством единения стаи. Для него это пустой звук. Он никогда не поймет, почему сидеть изо дня в день возле костра лучше, чем успех и карьера, которые может даровать ему человеческое общество. Почему одна и та же лесная чаща — лучше, чем путешествия и возможность увидеть мир. И наконец, почему для нас волки намного лучше людей, и если все так, то почему мы тогда терпим его и противопоставляем всем остальным людям. — Мы попытаемся ему объяснить, покажем, как это здорово — быть частью стаи, одной огромной семьи с безусловной любовью и принятием. Мы научим его всем нашим законам! Он поймет, что такая жизнь с нами — это настоящее благословение. Чанбин склоняет голову и раздраженно фыркает. — Он не поймет. Даже ты не до конца это понимаешь, что уж говорить о человеческом мальчишке без капли волчьей крови. И он уйдет и забудет нас, а мы его не забудем никогда. Рана, которую он нам нанесет, не заживет никогда, Хенджин. Если мы пустим его к себе, если позволим этой связи разрастись и захватить наше существо — когда он уйдет, мы не просто не сможем без него. Мы и друг с другом быть больше не сможем. Понимаешь? — Нет! — Хенджин качнул головой и подплыл к нему ближе, обвивается ногами, касаясь пальцами лица, — нет, Чанбин, это же не… — Да. Это будет наша плата. Луна иногда связывает волков и людей, это правда. Но всегда — одного волка и одного человека. А мы… если изначально наш союз задумывался как три существа, связанные нерушимой связью, то если мы позволим этой связи закрепиться, а потом потеряем его, мы потеряем и друг друга. Все разрушится. И будь он волком — я бы не раздумывал ни секунды, но он человек, Хенджин. Совсем юный, прекрасный, необыкновенный и совсем не поживший жизни. Никогда не любивший. Не познавший чужого тела. Он этого захочет однажды, возможно, не завтра, возможно, лет через десять, но он захочет. Все люди такие. И, приди он сюда взрослым, знающим, кто он и чего хочет, может быть, разочаровавшемся в людях… Тогда я бы может ему и поверил, но так… его ждет еще много открытий, множество перипетий и поворотов судьбы. А я не хочу потерять тебя. — Это звучит эгоистично, Чанбин. Он ведь тоже наш, мы не можем существовать вдвоем, нам было предопределено быть вместе. Всем нам. Троим. — Да. Но мы над ним не властны. А над друг другом — да. И я не хочу терять никого из вас, но ты по-настоящему принадлежишь мне, а он нет. Поэтому я не хочу в это влезать, поэтому я… — Но ты уже влез. Чанбин, мы же его…. Ты думаешь, это пройдет бесследно? Для нас, для связи? Думаешь, того, что мы сделали, пока недостаточно, чтобы сказать, что теперь нас трое и связь закреплена? — Нет. Это просто секс, Хенджин. Хенджин скривился и набычился, а Чанбин провел пальцами по его голове, царапнув кожу под коротким ежиком волос. — Можешь даже не рычать на меня. Мы его трахнули, да, и это было незабываемо, но! Этого недостаточно. Я не лезу в его голову, закрываюсь от его мыслей, не позволяю себе проникать в него так глубоко. И тебе не советую. — Но он чувствует наши мысли, угадывает наше настроение. — Значит, нам надо закрыться от него еще сильнее. — Ты сам себя слышишь? Мы этого не выдержим! — Выдержим. Мы будем его любовниками. Но не его парой. — Это даже звучит ужасно. — Иного пути нет. Как вариант, мы можем опоить его и отвезти куда-нибудь далеко. Оставить людям. Он быстро справится с этой травмой, он сможет жить без нас. — Прекрати… Хенджина пробрало мурашками, и он распахнул глаза, уставившись на грозное выражение лица Чанбина. В нем сквозили упрямство и страх. И последнего было больше, а от него питалось первое. — Но я не хочу этого, — зашептал Хенджин, — я не хочу его отпускать! Тем более так! — Знаю. — Тогда какого черта ты говоришь такое? — А что я еще должен сказать, Хенджин? Что мне страшно? Что я в ужасе? Что меня тошнит от одной мысли про него с другими? Что я чувствую бессилие, потому что я над ним не властен? Что я привык жить свою спокойную жизнь, зная, что ты всегда будешь под моим боком, и что даже если мы вдруг умудримся разругаться, то мы неизбежно вернемся друг к другу и сможем найти друг для друга правильные слова? Что ты никогда не уйдешь от меня? Что, как бы я не обозлился, я не смогу сбежать от тебя? Что мы всегда, всегда, будем возвращаться и искать друг друга? Что сейчас, будучи взрослым волком, вожаком стаи, я смотрю на этого мальчишку и понимаю, что вся моя жизнь рушится, потому что я просто не могу… я не могу, Хенджин, понимаешь? И я хочу его, конечно же, хочу, и мои чувства, и еще полная Луна… Хенджин поцеловал его, прижался лбом, смахнул мокрые дорожки с его щек. — Я не понимаю, почему это случилось с нами? Что мы такого сделали, Хенджин, чтобы спустя столько лет получить это испытание? Почему, за что? — Потому что это дар, Чанбин. Не наказание. Потому что Луна не приводит людей к волкам просто так, — тихо прошептал тот. — Сынмин пришел не просто чтобы спасти родных людей. И не просто так он пришел так рано. Ты верно говоришь, что он даже не пожил еще человеческой жизни, но… может, ему и не надо? Может быть, потому что… — Глупости. Ты же знаешь, что это просто красивые сказки. — Да, но посмотри сам. Вся его семья — волки. Все, с кем он связан кровным родством, все до одного — все стали волками. Он сказал, что других живых родственников у него нет, а значит… — Ты просто пытаешься себя успокоить. Найти объяснение. Тебе просто удобно так думать, потому что это снимает с нас ответственность. — Так и есть. Но ведь все сходится. Мне нравится думать, что Луна и правда возвращает потерявшихся волчат домой. Даже если спустя время, даже если спустя многие поколения. Может быть, сто лет назад их далекий предок был рожден в волчьей стае и отдан людям? Может быть, спустя сотню лет, они наконец вернулись в стаю? Все они. Все, кто остался в живых. Брат, сестра и ребенок. — Хенджин, не говори так, — Чанбин всхлипнул, поморщился и попытался отвернуться, но Хенджин ему не позволил. — Давай обратим его? Если все дело в его человеческой сути, давай просто обратим его в волка. — Вот поэтому мы и не можем этого делать! — рявкнул Чанбин, тут же выходя из себя, — ты просто ищешь способ удержать его! — Прошу тебя. — Мы не имеем права. Мы оба — для нас под запретом обращать тех, кто с нами связан. Это табу, Хенджин. До конца жизни, нашей или его, мы обязаны предоставлять ему выбор и не посягать на его свободу. Это насилие. Это будет считаться насилием. Мы не имеем права его обращать. Это уже не говоря о том, что его жизни ничего не угрожает, и ни для одного волка в мире нет причины обратить его. — Но, — Хенджин посмотрел на него сияющими глазами, — но ведь раньше что-то с этим делали, верно? Ты узнавал, Чанбин? Не так ли? — Я спросил у наших старейшин, — после долгого молчания неохотно отозвался Чанбин, — попросил Джисона написать письмо домой. Я смог собрать упоминания трех случаев. — Чем все закончилось? — Хенджин пытливо смотрел на него, все еще прижимаясь всем телом, все еще обхватывая его ногами. — Один человек ушел. Прожил несколько лет в стае, оставил связанной с ним волчице несколько волчат, и… вернулся к людям. Потому что устал. Потому что тосковал по семье и по старой жизни. Не смог смириться. И… влюбился в другую. — Что стало с волчицей? — Тоже ушла. В лес. Думали, что она покинула стаю, чтобы найти новую жизнь в другой, но… она оставила детей в старой стае и ни к кому больше не присоединилась. Просто исчезла, и я думаю… — Луна забрала ее, — кивнул Хенджин, отводя взгляд, — ясно. — Еще одна женщина погибла. Она прожила в стае совсем немного, но волки тогда конфликтовали с людьми, постоянно случились какие-то стычки, и люди подожгли поселение. Она погибла в огне. Это было очень-очень давно, когда люди действительно могли вот так просто прийти и выжечь или вырезать целую волчью стаю. — А ее пара? — Волк выжил. Но… он никогда не мог оправиться после ее смерти. Он жил, но эта жизнь… не было в ней ничего хорошего. Чанбин замолчал, и они оба просто смотрели на гладь воды и клубящийся пар, с ужасом осознавая, что такой исход может ждать и их тоже. Они живут в спокойное время, но… Между людьми и волками никогда не было настоящего, не вынужденного мира. — А что с третьим случаем? — все же тихо спросил Хенджин. — Женщина прожила в стае двадцать три года. Научилась волчьему языку, переняла волчьи знания. Была почти своей. — Что с ней случилось? — Человеческая болезнь. Она заболела, тяжело, но лечение имелось. Для этого ей надо было вернуться к людям, лечь в больницу. Она так и собиралась поступить. Она простилась с волчицей, с которой была связана. Простилась со стаей на случай, если не сможет пережить эту болезнь. Но один из старейшин стаи… Он обратил ее. Он подарил ей этот дар, объяснив, что она уже давно стала волком, и что ей не хватало всего лишь малости, последнего шага. Он обратил ее, и она осталась со стаей навсегда. — То есть, если мы не можем сами, то мы можем попросить старейшин? Обратить Сынмина? Оставить его с нами навсегда? — Нет. Та женщина прожила в стае несколько десятков лет. Принимала роды. Лечила. Она стала частью стаи не только на словах. Она была взрослой. И она болела. Несмертельно, но тяжело, и она была немолода, и риск для жизни, несомненно, был. Обращая ее, волки не нарушили ни один закон. — Но Сынмин… — Сынмин волен уйти. И помимо прочего, разве ты сам не хотел бы увидеть, что оставаться здесь — его собственный выбор. Не выбор порывистого, влюбленного впервые мальчишки, а взрослого человека, знающего, какой он видит свою будущую жизнь. Ему семнадцать, Хенджин. Это просто смешно. — Да. А сколько было мне, когда мы сбежали из собственной стаи? Когда оставили родителей, чтобы найти свое место в мире и среди волков? Ты был на год старше, а мне, Чанбин, мне было семнадцать. Хенджин улыбнулся, мурлыкнул и потерся о Чанбина, и тот глухо застонал и попытался его от себя отцепить, но Хенджин не поддался. Эти воспоминания всегда будоражили их обоих. Память о прошлом, когда они только учились быть вместе. Когда любое мимолетное касание отзывалось бушующим пламенем под кожей. Когда думать не получалось — хотелось забрать, присвоить, оставить метки принадлежности, заявить всему миру, что они связаны друг с другом самой Луной. Чанбин покачал головой, глядя на Хенджина осуждающе. — Вот именно. У тебя никакого выбора не было. Мы были связаны, Хенджин, и к тому моменту мы уже… — Ты трахнул меня в лесу, прямо на жесткой траве, мху и шишках. До этого мы любили друг друга лишь фигурально, смотрели с тоской, но я помню, как мы сбежали в лес и позволили этой связи закрепиться. На самом деле, для волков такого понятия не существует, но мы оба считаем, что приняли эту связь именно тогда. Для нас это был значимый момент. Для нас первая близость оказалась определяющей. До этого мы только смотрели друг на друга голодными глазами и даже подойти друг к другу боялись, переживая, что кто-то поймет и нас разлучат. Но после того, как я впервые почувствовал тебя, после того, как ты впервые оставил на мне свою метку и подставил горло, чтобы я мог укусить в ответ — тогда любые сомнения исчезли, растворились. Наш выбор был правильным, потому мы — нечто большее, чем просто пара влюбленных, вступивших в запретную связь. А сейчас оказалось, что на самом деле — мы еще больше. У нас есть щенок, и сегодня мы связали себя с ними. Ты можешь думать как хочешь, можешь закрываться и прятаться, а я сегодня принял эту связь окончательно. Он мой. И я больше бегать от него не стану. — А ты думаешь, я хочу от него бегать? — рыкнул Чанбин, когда почувствовал, что Хенджин ерзает и пытается прикоснуться к нему так, чтобы его член проехался между его ягодиц, — ты думаешь, именно потому что я хочу от него бегать, я завел его в лес и… — У тебя прослеживается некая тенденция, да? — хихикнул Хенджин и со стоном медленно насадился на него, кривясь от растяжки и легкой боли. Близость с Сынмином раззадорила их, но совершенно не удовлетворила. Им было нужно больше, много больше. Сильно много больше, чем мог вынести человек. Изматывать так Сынмина, особенно в первый раз, никто из них не хотел. Но Хенджин, получив свое, облизнулся, сладко быстро задышал, но не успокоился: — Тебе нравится трахать своих партнеров впервые в лесу. На шишках. Я понял. — Не беси меня, Хенджин. — Я и не думал. Просто… давай хотя бы не отталкивать его. А то, знаешь, глупо получится, если он от нас сбежит, не потому что захочет мир посмотреть, а потому что решит, что мы его не любим. И мы все трое потом будем страдать. — Ты слышал вообще, что я говорил до этого? — Слышал. Ты боишься его потерять, ты боишься, что своим уходом он и наш союз разрушит. Все я слышал, и я понимаю, что ты тут единственный, кто старается пользоваться мозгами, но ради Луны, Чанбин, хватит его отталкивать! Не хочешь его обращать прямо сейчас, пусть так. Хочешь подождать двадцать три года — сомнительная затея на мой личный вкус, но да ладно. Но прошу тебя, просто будь с ним. Со мной. С нами. Не уходи и не пытайся делать вид, что ты выше этого, и что ты можешь вытерпеть, не касаясь его, потому что уж я-то точно знаю — ты терпеть не можешь. Ты всегда срываешься первым. — Я… подумаю. Чанбин толкнулся, а Хенджин тихо застонал и улыбнулся. — Пообещай мне. Мы будем вместе и подарим ему столько любви, что он и правда никогда не захочет ничего иного. Дай мне слово, Чанбин, что ты не станешь крутить носом и давать заднюю! Что если завтра он весь такой взъерошенный и очаровательно смущенный попытается залезть на тебя снова, ты засунешь подальше все свои тайные знания человеческой психологии и просто дашь ему то, что он просит. — Твое безрассудство… — Дай нам это! Нам всем! Нам с тобой, нам с ним! Двадцать три года, Чанбин! Если тебя впечатлила именно эта цифра, то, что ж, давай проживем ее. Будет нашей ценой за щенка. Но, начиная с завтрашнего дня, ты будешь улыбаться и перестанешь от него бегать, и мы заживем счастливо и мирно, в ожидании дня, когда он по-настоящему войдет в нашу стаю, как полноправный ее член. — Я все равно вижу в этом столько рисков. — Знаю. Но мы обязаны сделать так, чтобы ему было хорошо с нами. Начнем с малого — перестанем от него бегать и прятать стояк. Мы впервые познали его, и мы с ума сойдем, если искусственно ограничим наш контакт с ним после этой ночи. Так что веди себя нормально, волчара, — рыкнул Хенджин, схватил Чанбина за волосы и двинул бедрами так, что Чанбин закатил глаза и протяжно застонал. — Хорошо, я… Я постараюсь принять эту связь и перестать от него скрываться. Я постараюсь, Хенджин. Но мы обязательно должны получше разобраться в этом вопросе, написать и в другие стаи, узнать все, что можно о таких случаях, и… — Это даже невежливо, Бин, я буквально на тебе, а ты рассуждаешь здраво. Прекращай. И сознание Чанбина затопило чужой похотью и яркими картинками-воспоминаниями, как они оба вторгались в чужое мягкое, податливое, такое слабое пока что тело. Как Сынмин сладостно стонал, как подавался навстречу, как хотел, как просил. У них бы не получилось иначе. Не было бы так легко. Это связь и Луна, Чанбин точно это знал, и рвано двигаясь в Хенджине, и правда пообещал себе хотя бы попробовать. Сделать первый шаг. Довериться чужому безрассудству и любви и позволить этой связи закрепиться. Он знал, что они рискуют всем, что у них есть, но все же он не мог врать ни Хенджину, ни себе. Он любил Сынмина. Любил с первой ночи, как увидел, как коснулся его кожи, как учуял запах крови и ощутил ее вкус. Он не признавался, но он почувствовал, что что-то с этим мальчишкой не так, сразу, с первого взгляда, как только увидел. Он уже тогда все знал, понял все сразу. Просто так легко было убеждать себя, что у них тоже есть выбор. Но для него всегда дело было не только в Сынмине. И сегодня он так четко это понял. Сынмин привел в их дом опасность. — Ты в порядке? — тихо прошептал он, гладя Хенджина по голове, по коротким колючим волосам и отчаянно всматриваясь в его лицо, — Хенджин, ты в порядке? Чертов выродок пришел в наш дом. С куском метала, стреляющим пулями. Он мог тебя убить! Он мог… — Эй, Бин-и, ты совсем как наш потерянный маленький щеночек, — улыбнулся Хенджин и обнял его крепко-крепко, обвиваясь вокруг руками и ногами, как обезьянка. — Но ему простительно, а ты-то чего? Ты же знаешь, что все со мной было бы в порядке. Он ничего бы мне не сделал. — Он пришел к нам с оружием. Он стрелял. — Он не успел. — Успел, Хенджин! Он успел! Все остальные слышали выстрел, и только ты говоришь, что ничего не было. Это ты не успел, Хенджин. И меня это до чертиков пугает. Я не могу тебя потерять, слышишь? Не могу. — Прекрати, Чанбин, хватит, я же тут, с тобой, — он целует Чанбина, мягко, любовно, и их движения замедляются, становятся тягучими, почти ленивыми, и этот секс становится сладко-горьким, на грани отчаяния. — Я люблю тебя, Хенджин, и даже если нас двоих недостаточно, если мы не половинки одного целого, как думали всю свою жизнь, — а маленькие кусочки одного пазла, и нам необходим Сынмин, чтобы сложиться в правильную красивую картину, я… — Я тоже тебя люблю. И его. И я не хочу жить без него. Не в смысле умереть хочу, а в смысле — я не хочу его потерять, просто потому что тысячу лет назад волки решили, что людям надо давать выбор. Я знаю о людях больше, чем ты. Так что к черту это все. Сынмин вон уже выбрал нас. И сколько бы ему ни было лет, это не причина его игнорировать. Тем более, так показательно. Ты же сам от этого страдаешь. — Я боюсь последствий. — Я тоже. Но ты и он — это все, что у меня есть. Вы буквально моя жизнь. И я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Ты говоришь, что любишь меня, а я чувствую твой стыд. Зачем ты себя мучаешь, Чанбин? Ты правда думаешь, что я буду ревновать к Сынмину? Ты правда думаешь, что я потребую от тебя объяснений, как так вышло, что ты влюбился в него, и твои чувства к нам равны, хотя меня ты знаешь кучу лет, а его чуть больше месяца? Ты поэтому так показательно пытаешься держать дистанцию? Чтобы впечатлить меня своей выдержкой? — Я чувствую вину, — Чанбин жмурится и замирает, тяжело вдыхая ночной холодный воздух вперемешку с горячим водяным паром, — перед ним, перед тобой, перед стаей. А еще перед родителями — я строго-настрого запретил Джисону сообщать им, что мы встретили связанного с нами человека, потому что то, что они обо мне подумают… — Чанбин, это неправильно, — Хенджин попытался заглянуть в его глаза, попытался поцеловать, но Чанбин увернулся, и тот прочертил губами по чужой щеке. — Мне страшно, Хенджин. И я стараюсь держаться за мысль, что я за нас отвечаю, но, на самом деле, я ничего уже давно не контролирую, и мне бы окунуться в эту страсть с головой, но я… что с нами будет? Есть лишь один верный способ привязать его к нам навсегда, но мы не имеем права этого делать. Этот закон существует не просто так, он специально был создан для таких, как мы — которые сразу хотят принудить, удержать силой, лишить шанса на иную жизнь. — Он хочет этого сам. — Он не понимает, Хенджин. Он не волк, он ведь действительно не понимает, что гнев Луны — это не просто фигуральное выражение и не детская страшилка. Это реальность, в которой мы живем, прекрасно осознавая, что однажды в расплату за наши поступки ветви деревьев так заволокут небо, что лунный свет не будет нас достигать. Конфликты с людьми, вымирание, уход волков в другие стаи. Я не могу рисковать, Хенджин. Цена ошибки слишком высока. И опять же, ты… — Я не верю, Чанбин, что ты в попытках сохранить одну часть себя, выкинешь прочь другую. Я тебе запрещаю так поступать. И если тебя что-то беспокоит — спроси меня. Спроси прямо сейчас. Чанбин молчит, но под гнетом чужого давления сдается. — Ты злишься на меня за то, что я люблю его? Как тебя, а может, и сильнее? Злишься, что из-за него я так боюсь, что перестаю мыслить здраво, и возможно, больше не подхожу на роль вожака стаи? — тихо спросил Чанбин, и внутренности Хенджина свело странной судорогой. Чанбин уткнулся ему в плечо, положил руку на член и медленно двинул несколько раз, пока Хенджин не застонал и вымученно не кончил ему в кулак. Дышать стало чуть легче. Хенджин просто хватал ртом воздух, приходя в себя, а потом хрипло произнес. — Чанбин, а ты злишься на меня за то, что я люблю его? Как тебя, а может, и сильнее? Ты злишься на меня за то, что я люблю его так сильно, что чихать я хотел на все законы — людей, волков, Луны? Злишься ли ты на меня за то, что я сбежал с тобой из родной стаи, потому что мне надоело слушать нытье наших родителей, а теперь я хочу сбежать на край света отсюда с тобой и Сынмином, чтобы, если тебя это успокоит, жить в глуши вдали от волков и людей только втроем, чтобы у тебя и мысли не возникало, что он может посмотреть на кого-то еще? Тебя злит, что я сожалею, что убил того идиота, потому что он был причиной, по которой Сынмин боялся возвращаться домой? А теперь я боюсь, что он решит, что вернуться домой все-таки можно? Тебя злит, что, возможно, я промедлил, и он успел выстрелить как раз поэтому? Потому что я хотел, чтобы у Сынмина была причина не возвращаться к людям. Мерзкая, пьяная, опасная причина? Тебя злит, что я подчинюсь каждому твоему решению, но пока я своими глазами вижу, что щенок хочет быть с нами, я, как чертов дятел, дыру в твоей голове простучу, но не позволю нам его потерять? Тебя все это злит, скажи, пожалуйста? Чанбин, кусающий губы и где-то на середине этой пламенной речи закрывший глаза, замычал и выгнулся — он кончил внутри, и Хенджин глубоко вздохнул, чувствуя его болезненное странное удовольствие, проходящееся по его собственным нервным окончаниям. — Вот так, я всегда знал, что тебе нравится то, что я болтаю, — пробормотал Хенджин, разглядывая своего волка, — а теперь заклинаю — пойдем домой греть щенка и надеяться, что он останется с нами. Честное слово, я в твоем разуме как в книге читаю, что прямо сейчас ты хочешь только этого. Ну еще и укусить нас, чтобы наверняка обозначить свою собственность. Чанбин лениво кивнул ему и усмехнулся. Странное наваждение отпустило, и он посмотрел наверх, на чуть неровную круглую сияющую луну. — На самом деле, я верю, что он предназначен нам. Потому что иначе мы бы его так сильно и так странно не любили. Мы оба. — Нам достался очаровательный щенок, — фыркнул Хенджин, вылезая из воды. — А ты брыкаешься. Странный тут только ты. — Согласен, он очаровательный. И однажды он вырастет в красивого породистого пса, и… как бы я хотел увидеть его волком. Чанбин открыл глаза и прямо посмотрел на того, с кем чувствовал связь большую часть всей своей жизни. Глаза белого волка ярко блеснули в ночи. — Твоя взяла, Хенджин, мы оставим его себе. Не отпустим, не отдадим людям. И будем молить Луну о том, чтобы это все с нами — было навсегда.

***