Монстры

***

— Чанбин! Хорош дрыхнуть, — Сынмин залетает в дом и смеется, видя сонно ворочающегося и недовольно гудящего Чанбина, — Хенджин разрешил мне пойти с ним на охоту, представляешь! Буду смотреть, какой он опасный хищник. — Да неужели? Что-то Хенджин рано подскочил для охоты, — Чанбин зарывается в подушку и тяжело вздыхает, — это он из-за тебя. Старается, показывает свои навыки, хочет, чтобы ты видел, что он надежный и всегда сможет тебя прокормить и обеспечить. Это инстинкт, и мне очень забавно видеть его таким, учитывая, что раньше ради меня ему это демонстрировать не приходилось. — А почему ты не хочешь показать мне, какой ты надежный и как умеешь обеспечивать? Сынмин подходит ближе к постели и ведет пальцами по голому бедру Чанбина. — Разве для меня ты не хочешь немного постараться? — Я вожак, — фыркает в ответ Чанбин, приподнимается, щурится и смотрит на него одним глазом, — одного моего статуса достаточно, чтобы ты чувствовал себя уверенно, ведь вся стая будет трудиться на благо семьи вожака. Так заведено. — Ну, знаешь ли, — начинает Сынмин, а потом с воплем падает на кровать — Чанбин хватает его и тащит к себе, а потом укладывает набок и прижимается сзади. — Ты вкусный, — мурчит Чанбин и проводит языком по многочисленным укусам на шее. Оказывается, эти метки на волках заживают довольно быстро, но вот Сынмин щеголяет с ними неделями, а они не думают сходить. — Эй, что ты делаешь? Меня же Хенджин ждет, — Сынмин пытается брыкаться и отстраниться, но Чанбин лишь фыркает и тянет его штаны вниз. Теперь Сынмин не носит белья, признав, что в этом нет никакого смысла — его волки слишком ненасытны и, если к штанам они проявляют хоть какое-то подобие почтения, то белье просто разрывают в клочья. — Пусть подождет. Я вообще против твоего присутствия на охоте, так что, если он уйдет без тебя, будет даже лучше. — Но… — Подай флакон, Сынмин-а. Его голос звучит как приказ, и тело Сынмина продирает мурашками. Он замирает на секунду, чувствуя, как горячий твердый член трется о его ягодицы, а потом бездумно тянется вниз с кровати и шарит по полу, находя бутыль со смазкой. Самой обычной, из человеческого магазина. Оказывается, ее полно в этом доме, и раньше Хенджин с Чанбином просто филигранно умудрялись ее от него прятать. Теперь в этом нет необходимости и теперь она расставлена буквально везде, но — особенно возле кровати. И Сынмин передает ее Чанбину дрожащей рукой, а тот фыркает в ответ: — Какой послушный щеночек. Будешь хорошо себя вести — так и быть, отпущу посмотреть, как Хенджин местных зверушек кошмарит. А если нет, то ты проведешь весь день в моей постели. Тебе тут, кстати, самое и место. — Эй, не говори со мной так! — Как? — Чанбин зарычал ему прямо в ухо, и Сынмин на секунду ослеп, а в следующий миг его выгнуло, когда Чанбин примерился и укусил его за загривок, вгоняя клыки туда, где уже и так красовались несколько их с Хенджином отметин. Оказалось, волки часто кусали своих партнеров, но пока он жил с ними, Чанбин и Хенджин держали себя в узде, не позволяя друг другу излишне себя касаться. Но теперь, когда они перестали прятаться друг от друга, когда наконец были вместе, Сынмин тоже стал частью этой традиции — потребности и неуемного желания волков оставлять друг другу метки. Он чувствовал, когда Чанбин кусал Хенджина и наоборот — необъяснимым образом, но тело будто прошивало спазмом, хотя в этот момент его мог никто и не трогать. И сейчас, едва выровняв дыхание и проморгавшись, Сынмин возмущенно воскликнул: — Хенджин же поймет, чем мы занимаемся! Он же будет знать, что ни на какую охоту я не собираюсь, а лежу тут с тобой и… — Ага, поймет, — усмехнулся Чанбин, — поймет и, может, вместо охоты прибежит сюда и присоединится. Но, если бегать по лесу ему интереснее, то кто я такой, чтобы его переубеждать. Чанбин рванул его штаны вниз, помогая окончательно от них избавиться, схватил смазку и, вылив ее себе на руки, проник скользкими пальцами внутрь. Сынмин тихо блаженно застонал, чувствуя, как длинные пальцы входят все глубже, шевелятся внутри, а потом оглаживают простату. — Даже тут ты такой послушный — так хорошо меня принимаешь. Такой растянутый. — Эй, ты же прекрасно знаешь, что мы буквально сегодня ночью… — смущенно прохрипел Сынмин. Чанбин играл на его нервах, заставляя то краснеть, то бледнеть. Они делали это специально, оба его волка, наслаждаясь его реакциями и неопытностью. Для Сынмина все было в новинку, и они пользовались этим, заставляя его стонать в голос, выгибаться и бессвязно шептать, прося больше, глубже, сильнее. Но сегодня Чанбин превосходил самого себя. Его слова обжигали Сынмина, он был нарочито развязным, словно провоцировал, словно бы хотел показать свое желание, но не мог сделать это нормально. Сынмин не совсем понимал, в чем дело. Может, Чанбин и правда боялся отпускать его в лес? Они с Хенджином действительно не высказывали восторга, когда он уходил туда один или с другими волками, но для того же Хенджина охота была совершенно иным случаем. Он и правда красовался, скакал вокруг в волчьем обличии, стремительно срывался с места, словно белая тень мелькая между деревьев, а потом возвращался с добычей, бросал ее Сынмину под ноги и вылизывал шершавым языком его пальцы, будто бы надеясь на одобрение. Видимо, Хенджин и правда старался произвести впечатление. Древний инстинкт, который он был не в силах подавить, несмотря на запреты и возмущения Чанбина, несмотря на отсутствие потребности у Сынмина в сыром мясе - он все равно не мог съесть то, что приносил ему Хенджин в качестве подарка. Но волкам нравилось ухаживать за ним, и каждый из них делал это по-особенному. Хенджин — звал с собой на охоту, а Чанбин делал все, чтобы удержать его подальше от опасности. И увлечь его чем-то другим, более, по его мнению, приятным. И сейчас Чанбин, пальцами проверив, достаточно ли он растянут, вылил смазку на свой член и приставил головку ко входу, дразня, заставляя Сынмина сжиматься, готовясь вновь ощутить это восхитительное чувство заполненности. — Сынмин-а, — тихо выдохнул ему на ухо Чанбин, — напрягись, откройся для меня. — Чего..? — Сынмин распахнул глаза и слепо уставился вперед. Он понял, что Чанбин хочет, но это ведь было как-то… слишком? — Давай же, я хочу видеть, как ты меня хочешь, — голос Чанбина звучал так возбужденно низко, он пробирал до мурашек, и Сынмин, прикрыв лицо руками, напрягся, пытаясь раскрыться для Чанбина. Тот слегка отодвинулся назад, оттянув в сторону одну его ягодицу и утробно заурчал. — Давай, щенок, ты сможешь еще. Вчера ты отдавался нам с такой покорностью. Сегодня ты должен быть достаточно мягким и расслабленным, чтобы я увидел, как ты меня ждешь и приглашаешь к себе. Сынмин застонал и дернулся, пытаясь справиться с собственным телом, от стыда и напряжения он запульсировал и колечко мышц начало сжиматься, а Чанбин легко рассмеялся. — Ладно, давай последний раз. Открой мне вход. Сынмин напрягся, тужась и заставляя анус раскрыться как можно больше. Он почувствовал, как Чанбин огладил ее по кругу головкой, а потом надавил, без сопротивления легко проникая внутрь. Сынмин глухо застонал, прикрывая глаза и привыкая к растяжению. Этого казалось так много, так невыносимо много, а Чанбин продвигался все дальше и дальше, осторожно, как и всегда, и Сынмин расслабился, предвкушая, что тот начнет двигаться, но Чанбин замер, прижимая его спиной к своей груди, вошел до конца и перестал вообще шевелиться. Сынмин едва дышал, наслаждаясь этим чувством, он ощущал себя таким растянутым, распутным, ему было стыдно и перед самим собой, и перед Чанбином за то, что он позволял себя так касаться, за то, что отдавался им каждый раз, не сопротивляюсь, не раздумывая, просто утопая в их близости и желании. И после самой первой их ночи, когда они не просто спали вместе в одной кровати между ними будто не существовало физических границ. Сынмин вспоминает, как Хенджин учил его, показывал, что надо сделать, чтобы подготовиться, и Сынмину было натурально плохо от его слов, но он все равно послушно проделал все манипуляции и пришел к ним, доверился, позволил утянуть себя в постель, раздеть, касаться везде, где им только вздумается. Он позволил проникать в себя пальцами, растягивать себя для них, тихо выдохнул «да», когда Чанбин попросил разрешения. Та ночь слилась для него в одну сплошную вереницу толчков, глухих стонов и собственного отчаянно бьющегося сердца. Связь, которая, как они говорили, ему не доступна, горела в нем, заставляла задыхаться, позволяла утопать в их ощущениях и их наслаждении. Он кончал следом за ними, он вздрагивал и стонал, когда они кусали его или друг друга, он плакал от переполнявших его эмоций и точно видел голубые сияющие глаза Хенджина и вихрастую макушку Чанбина, вжимающегося лицом в его живот. Потом было легче, проще, осознаннее, но та первая ночь что-то определенно изменила в них троих, выломала, разрушила и срастила заново. Тогда Сынмин слышал, засыпая, как Хенджин тихо пораженно шептал: — Он принадлежит нам обоим! Не кому-то одному, не частично. Он наш, Чанбин, он наш. Мы связаны с ним, мы оба! Святая Луна, как же я хочу, чтобы эта связь была на всю жизнь, как у нас с тобой. Ты ведь можешь это сделать, да? Ты можешь? Пусть останется, пусть живет здесь, пусть думает, что не может уйти. — Нельзя, — ответил ему тогда Чанбин, и Сынмин, борясь с сонливостью, отчаянно слушал, — он человек, и он должен уйти. И когда он уйдет, когда окажется на достаточном расстоянии, он перестанет нас ощущать. Мы не имеем права ему приказывать, мы должны отпустить его тут же, как только он решит уйти. Ты знаешь законы, Хенджин — волкам запрещено разлучать связанных волков, но, если волк однажды окажется связанным с человеком… волк должен терпеть и молчать, не выдавая этого секрета, не пугая и не принуждая. Человек должен быть свободен. И Сынмин… он свободен, Хенджин, и как бы мы этого ни хотели, как бы мы его ни любили, мы будем с ним рядом, пока он сам хочет. Только до тех пор. Но с первым же его словом об уходе, мы склоним головы и отпустим его. — Как ты можешь? Неужели ты правда его отпустишь? Посмотри на него! Ты помнишь, каким он был? Всего пару десятков минут назад? Ты помнишь, как он стонал, что он шептал, как просил о большем? И ты сможешь это забыть? Сможешь отпустить? — Я не смогу забыть этого никогда, Хенджин, но ты сам себя слышишь? Это ты знаешь, что такое быть связанным с другим волком на всю жизнь, это ты понимаешь, каково это. И ты принимаешь это, ты согласен никогда ни на кого не смотреть, принадлежать только мне и никому более. А Сынмин? Он этого не понимает, не сможет понять. Завтра он влюбится в человеческую девчонку, захочет семью, детей, захочет жить по-человечески, и когда ты скажешь ему, что он должен замолчать, забыть о детях, которых у него никогда не будет с нами, и идти в твою постель, он решит, что ты его принуждаешь. Насилуешь. Он не будет понимать, будет злиться и ненавидеть. — С ним такое не случится! Посмотри на него, Бин, прошу тебя, посмотри. Он ведь тоже хочет быть с нами, он нас любит! — Ты знаешь законы и правила. Но я все равно напомню — связанные волки больше никогда не посмотрят на других, никогда не полюбят. Это инстинкт, наш мозг, наши феромоны меняются, мы перестаем воспринимать других, буквально перестаем их видеть. А человек нет. Он чувствует нечто особенное рядом с нами, но он все еще может полюбить другого. Он может, Хенджин, и мы не застрахованы от этого. Если Луна распорядится так, и мы с тобой разлучимся — сколько бы лет, десятков лет, ни прошло, я знаю, когда мы друг друга снова найдем, в твоем сердце буду все еще только я. Даже если я умру, я все равно останусь в твоем разуме, твоей единственной парой. — Я никогда не буду с другими — резко ответил Хенджин. — Да. А Сынмин будет. Он будет скучать и, возможно, страдать, но это пройдет, чувства угаснут, и он полюбит снова, найдет другого человека, создаст семью. Вот в чем наше отличие — мы не свободны, а он да. И мы не имеем права лгать ему, что это не так. Поэтому он здесь, пока сам этого хочет. — Но, если он уйдет, как мы это переживем, Бин? Тогда Сынмин не услышал чужой ответ, провалившись в неспокойный сон. Ему было холодно, ему казалось, что волки ушли, покинули его, оставили его совсем одного. Но утром его встретили влюбленные глаза его волков и ласковые поцелуи, и этот подслушанный разговор вылетел из его головы. Сынмин не хотел о нем думать, не хотел анализировать сказанные тогда слова. Не хотел искать в них смысл. Но воспоминание о том разговоре внезапно возвращается сейчас, и Сынмин нетерпеливо дергается на чужом члене, будто желая показать — он хочет, он так сильно хочет и этой близости, и остаться с ними навсегда. Это его выбор. Даже если у него есть возможность поступить иначе. — Двигайся, — шепчет он Чанбину, а тот лишь касается носом его шеи, ведет, ловит его запах и тяжело вдыхает. Чанбин будто не слышит его, погруженный в свои мысли, а Сынмин начинает дергаться, пытаясь, лежа на боку, подвигаться на чужом члене самостоятельно. Он чувствует его глубоко внутри, он чувствует, как растягивается вокруг него, и собственные хаотичные движения лишь дразнят и раззадоривают, заставляя Сынмина нетерпеливо рыкнуть. — Ого, — смеется над ним Чанбин, крепче прижимая к себе, касаясь пальцами впалого обнаженного живота, — куда ты торопишься, Сынмин-а? Не спеши, прочувствуй. Чанбин тянется вперед и окольцовывает его член. Сынмин замирает, рвано дыша, а потом и впрямь чувствует — Чанбин раскачивается, едва заметно, очень медленно, но все же, он двигается, а еще он ласкает ладонью его член, и взвинченный, донельзя возбужденный Сынмин едва может это выносить. Это слишком, слишком ярко, слишком много, слишком медленно и слишком мало. Это просто слишком, и Сынмин просто дышит открытым ртом, тихо поскуливая, и позволяя Чанбину издеваться над собой. Он знает, что если Чанбин что-то задумал, то не выпустит его из своих рук, не позволит командовать и не сдвинется с места. Он привык быть главным во всем, он привык, что его беспрекословно слушаются, он привык, что Хенджин подчиняется ему с радостью и восторгом — и уж в подобной ситуации Хенджин точно никогда бы не изъявил желание пойти заняться чем-то другим. Но Сынмин не может так — человеческая суть, непостоянная, неусидчивая, игривая, как оказалось, требует от него что-то предпринять, как-то двигаться, мешать Чанбину, не слушать его, создавать ему проблемы и… получать наказания. И Сынмин глубоко вздыхает, а потом упирается ногой и рукой в постель и резко толкается назад, насаживаясь до самого конца, упираясь ягодицами в Чанбина, и почти глохнет от его рыка. — Щенок! — Чанбин кусает его за ухо и сжимает член крепче, и Сынмин мычит и вертит бедрами, стимулируя себя чужим членом изнутри. Бешенство Чанбина ему не страшно. Сынмин знает, что он ничего ему не сделает, что он будет любить только крепче и трахать сильнее. Сейчас, да и каждый раз — это именно то, чего хочет Сынмин. Будто ему мало, недостаточно и ему надо почувствовать больше. Каждый раз ему будто надо успеть насладиться близостью с волками, прежде чем тяжелые мысли неизменно настигнут его. Ему и сейчас надо успеть. Просто успеть больше. И Чанбин начинает двигаться мелкими глубокими толчками, дразнит головку большим пальцем, трет уздечку, и Сынмин гортанно стонет от двойной стимуляции, выгибается, бьется в руках Чанбина, сгорает в агонии своих ощущений, но не кончает, не может, потому что Чанбин шепчет ему на ухо: — Нет, жди меня. Сынмину кажется, что он не может ослушаться — его тело не смеет перечить Чанбину и поступать как-то иначе. — Я так с ума сойду, — стонет в ответ Сынмин. — Разве? Ну ты же хотел побыстрее да посильнее. Разве я не даю тебе все, что ты только ни попросишь, м? Сынмину хочется кричать, но он терпит, впивается зубами в собственную ладонь и утопает в этих правильных, сводящих с ума толчках. Раньше он ничего толком не знал об удовольствии, а теперь он получал его столько, что его мозг испытывал эмоциональную перегрузку каждый чертов раз. И это сейчас они были без Хенджина. Сынмин предвкушает, что ночью, когда их будет трое, он умрет под ними. Но сейчас Сынмин чувствует, как по телу разливается жар, как напрягается низ живота, и все пульсирует и плавится в этом удовольствии, и он знает — он чувствует Чанбина, ему доступны его ощущения, это Чанбину жарко, тесно и невыносимо хорошо. Так хорошо, что он кончает и утягивает Сынмина за собой, и Сынмин просто закрывает глаза и переживает самые яркие ощущения, которые когда-либо испытывал в жизни. Его тело сводит спазмом и судорогами, его выгибает, он сжимается вокруг чужого крепкого члена, его трясет от ощущений и двойного оргазма, и в конце он просто безвольно распластывается на кровати, тяжело дыша и всхлипывая. Это ошеломляет. То, на что способны его тело и разум. То, на что они способны, когда он рядом со своими волками. — Ты живой? — любовно спрашивает у него Чанбин, приподнимаясь из-за его плеча и заглядывая в лицо, — Сынмин-а? — По ощущениям, ты мне до мозга достал своими толчками, — сообщает ему Сынмин и облизывается. Он хочет и спать, и нежиться в чужих горячих объятиях. Но он помнит о Хенджине. — Все равно собираешься уйти, да? — лениво спрашивает его Чанбин, видимо, ощущая его настрой. Но он даже не потрудился выйти, он все еще внутри, и Сынмин нетерпеливо ерзает, намекая ему отстраниться. — Я ведь обещал, он ждет меня. — Я не одобряю твои шатания по лесу, так и знай. Особенно после того раза, когда мы с Хенджином не могли тебя найти — слышали, чувствовали и все равно плутали. — Тогда я сбежал от вас, но сейчас же Хенджин будет рядом. Все будут иначе, все будет в порядке, — как можно ласковее старается говорить с ним Сынмин. И Чанбин вздыхает и покидает его тело, но потом давит на него, заставляя перевернуться на живот и толкает его бедра в стороны. — Чанбин, что ты… — Ну, ты не можешь в таком виде на охоту пойти, — фыркает Чанбин, — ты должен оставить все лишнее здесь. — Что? В каком это смысле? — Сынмин замирает, не понимая, а потом краснеет до корней волос, утыкается лицом в простыни и ноет, — Чанбин, хватит! Ты сегодня окончательно меня с ума свести решил, да? — Хочешь соврать мне, что тебе это не нравится? Даже не пытайся, я все чувствую. Давай, Сынмин, выталкивай. Сынмин буквально задыхается, когда напрягается в очередной раз и со стоном выталкивает из себя вязкую густую сперму. Ее много, ее всегда много от этих двоих, и Сынмин чувствует, как она ползет по промежности, стекает к яйцам, щекочет их и срывается на постель. — Еще, Сынмин-а, я знаю, что ты можешь постараться еще. Сынмин выталкивает из себя еще, глухо стонет и содрогается, понимая, что больше просто не может, а потом замирает, осознавая, что его бедер касаются чужие мягкие волосы и позади слышится причмокивание. Чанбин слизывает свою же сперму с постели, урчит и пофыркивает, а потом проводит языком влажную полоску по его промежности и толкается языком в раскрытую пульсирующую дырочку. — Бииин, — стонет на выдохе Сынмин, думая, что просто не выдержит. Чанбин без шуток хочет свети его с ума. — Ладно, не ругайся, я с тобой закончил. Пока что. Чанбин отстраняется, со смешком шлепает его по заду и встает с постели, лениво потягиваясь и издавая забавные звуки. — Чего разлегся? Беги в лес скорее, — смеется он, а потом приносит Сынмину кувшин с водой. Сынмин приподнимается жадно пьет и отфыркивается, смотря на Чанбина с осуждением. — Ты специально надо мной издеваешься, да? Как будто тебе мало ночей? — Мне всегда тебя мало. Никогда не знаешь, когда ты… — Чанбин осекается, бросая на него быстрый взгляд, а потом подходит к шкафу и достает оттуда чистую одежду. — Держи. Хенджин, наверное, и правда ждет. Когда войдешь в лес, окликни его, он услышит. Где бы в этот момент ни был. И не бойся зверей — на тебе запах волка, они не посмеют напасть, скорее, просто сбегут. — Не хочешь присоединиться к нам? — спрашивает Сынмин, быстро натягивая на себя вещи, — было бы здорово. — Я подумаю. Может быть, догоню тебя чуть позже. Все равно Хенджин любит выслеживать добычу и слоняться за ней, доводя до припадка. Не знаю, откуда это в нем, но просто и быстро охотиться он не любит. Так что у меня еще куча времени в запасе. Сынмин улыбается, целует его на прощание, думая, что времени и правда много. Он успеет убедить Чанбина, что сейчас все в порядке и ему не стоит так переживать. Сынмин выходит из дома, вдыхает холодный воздух и, легко ступая по припорошенным снегом тропинкам, спешит в лес.

***