Монстры

***

Сынмин покидает их дом и направляется к окраине леса, смущенно почесывая в очередной раз укушенную шею и робко кивая мимо проходящим волкам. Они скалятся и ухмыляются, глядя на него, и они знают, чувствуют, чем они сейчас с Чанбином занимались. Оказалось, от волков невозможно скрыть близость, они ощущают запах особых феромонов, чувствуют биение сердца и повышение температуры кожи. И даже если искупаться в источнике, все равно, скорее всего, они догадаются что ты провел время не один. Теперь Сынмин прекрасно понимает, почему у волков были такие крепкие союзы — тайная измена в таком обществе была практически невозможна. Эта мысль странным образом резонирует в голове. Измена. Воспоминание о том, что говорил Чанбин, заставляет Сынмина содрогнуться — он может уйти, создать семью, и через пару лет разлуки он, вероятно, и не вспомнит про них. Про своих волков. Но будут ли помнить они про него? То, что Чанбин с Хенджином связаны между собой, Сынмин понял давно. Их связь нерушима, и они в равной степени ей подчиняются, но вот та связь, которая у них возникла с ним, она какая? Если он может уйти и забыть их, станут ли они свободными от него? Будут ли помнить? Перестанут ли чувствовать его, скучать? Через пять, десять лет? Будут ли они помнить его, когда его человеческое время закончится, а они все еще будут жить, подчиняясь волчьим законам и Луне? Молодые, сильные и свирепые? Они переживут и его, и свою любовь к нему? Если он уйдет, будет ли им достаточно друг друга, или рана, оставленная им, до конца их жизни будет болеть и кровоточить? А что делать с тем, что, даже если он останется, то, будучи человеком, он состарится и умрет раньше? Сейчас переживать об этом нет никакого смысла, да и ближайшие пару десятилетий в этом не будет смысла, но Сынмина пугает необходимость столько времени быть рядом с волками и выслушивать ворчание Чанбина относительно своей переменчивой человеческой сути. А еще волки продолжают молчать и не говорят, сколько они вообще живут и в каком возрасте начинают стареть внешне, но Сынмин прекрасно видит, что волков с виду среднего возраста в этой стае можно пересчитать по пальцам. Значит ли это, что вот они как раз и есть настоящие старики, а все остальные — волки разных возрастов, которые внешне все выглядят одинаково молодо? Сынмин чувствует, что действительно не совсем понимает. У него столько вопросов. Но он утопает в своем счастье, он чувствует безграничную радость, когда Чанбин и Хенджин рядом с ним, но, когда рядом их нет, стоит ему хотя бы на полчаса разлучиться с ними, он неизбежно задумывается о том, что неужели все это, все эти чувства только из-за близости волков? Неужели он и правда забудет их? Неужели разлука с ними будет для него если не безболезненной, то по крайней мере терпимой? Сынмин не верит в это, ему кажется, что он сойдет с ума, если им придется разлучиться, он чувствует неконтролируемый страх от одной только мысли о необходимости покинуть поселение в одиночку. Он боялся и раньше и за все это время даже не переступил границу волчьей стаи, но раньше его страх был другого рода — он боялся, что его найдет и схватит муж его сестры и заставит рассказать, где они, а потом придет, чтобы их забрать. Или убить. Но теперь он мертв, а Сынмин понимает — он все еще панически боится покидать территорию поселения. Он боится, что все это окажется сказкой, его чудесным, но мимолетным сном, что он проснется, а его любимых людей, волков, рядом не будет. И что его сестра и племянник окажутся мертвы. А еще он боится, что волки вывезут его прочь и оставят там одного. И хоть он знает, как добраться к лесу, знает, как из своего родного города попасть к волкам, но если они отвезут его куда-то далеко… Туда, откуда он не будет знать дороги назад? Он ведь никогда не найдет их. Не сможет выследить. Вряд ли почувствует издалека. Он будет плутать один, брошенный и ненужный и, даже если наткнется на какую-нибудь другую стаю волков, вряд ли те ему помогут. Скорее, опять расскажут про волчьи законы. Скажут, что если вожак решил его оставить, то с этим нельзя спорить и ничего тут не поделаешь. Что люди, связанные с волками, должны оставаться свободными, вот пусть он своей свободой и наслаждается. Сынмин отчаянно боится такого исхода, поэтому из раза в раз отказывается от предложения поехать отдохнуть в бар или прогуляться по городу, зайти в магазины. Из-за него теперь Хенджин и Чанбин тоже вместе почти не уезжают, по одному оставаясь рядом с ним, будто понимая, что ему физически некомфортно без них. Исключениями бывают только дни, когда его забирает Джисон. Енхек все еще живет рядом с матерью, а та в последнее время почти не обращается в человека. Хоть и агрессивно себя больше не ведет. Джисон говорит, что это нормально, что это попытка примириться со своей второй сущностью, которая раньше и вовсе ею игнорировалась. Что ждать осталось недолго, что скоро они станут полноценными членами стаи. Познакомятся со всеми. Сынмин виделся с сестрой пару раз, и в последний его приход, она вместе с другими волками гуляла на улице. Джисон попытался отогнать ее прочь, испугавшись за него, но Дауль вдруг подошла к Сынмину и миролюбиво облизала его волосы, а потом так же спокойно отошла, потеряв к нему интерес. Тогда Джисон сказал, что, скорее всего, через одну луну она уже будет сидеть в кругу стаи и греться возле костра, слушая волчьи песни. Сынмин искренне радуется этим новостям, но при этом иррационально начинает бояться, что другие волки взбунтуются и потребуют, чтобы он ушел. Хенджин говорит, что они никогда так не поступят, но Сынмину все равно страшно. Вожак выбирается в битве, а если кто-то попытается кинуть Чанбину вызов? Скажет, что тот не справляется со своей ролью? И все из-за него? Сынмину страшно даже думать о том, что Чанбин может пострадать. А еще ему страшно узнать — каково это, жить без Чанбина и Хенджина, когда они стали так близки, когда между ними стерлись границы, когда они так откровенны в своих желаниях и касаниях. Последний месяц осени был для него таким волшебным. Теперь они всегда были рядом, теперь они стали практически семьей. Так, по крайней мере, Сынмину казалось. И Сынмин не хочет их терять, не хочет с ними разлучаться. Он помнит горькую безысходность в голосе Чанбина, когда тот говорил, что им придется его отпустить, если он захочет уйти, но сейчас, смело подходя к лесу, Сынмин думает — сам он не уйдет никогда. Остальным придется его прогонять, а он будет упираться. Не сдастся, не согласится уйти. Он никогда не покинет своих волков, он с ними связан, и хоть ему недоступны все грани этой связи, он все равно знает — их чувства особенные. Это то, ради чего стоит бороться, стоять на своем. Не только он принадлежит волкам, но и они ему — тоже. И он вдруг думает, что тоже хочет стать волком, потому что иначе просто не сможет с ними остаться. Сынмин вдыхает холодный воздух и уверенно шагает вперед. Под ногами скрипит снег, и Сынмин улыбается, разглядывая белые пушистые островки то там, то тут. Он заметил, что наступила зима, только с первым снегопадом. Тогда он выбежал ночью на улицу и закутанный в одеяло глазел на то, как крупные хлопья снега кружились в воздухе и падали на землю, словно неосторожно рассыпанная мука. Тогда Чанбин ворча поднялся за ним следом и вышел на улицу, обнял сзади и положил голову ему на плечо, не особо заинтересованно наблюдая за переменой погоды, но принюхиваясь к восторженному запаху своего человека. Хенджин выполз только минут через десять, сонный и недовольный, но, увидев снег, оживился и бросился вперед, обращаясь в волка. Он высоко прыгал и забавно рычал, пытаясь поймать огромной пастью снежинки, но от его горячего дыхания они только таяли, а маленькие снежные островки на земле разлетались в разные стороны мерцающей пылью. Это снежное воспоминание согревает его теплом. Чужое участье и близость ощущались так остро, так правильно. Сынмин просто следил за снегом с двумя своими самыми любимыми людьми и улыбался до боли в мышцах, когда скачущий Хенджин наконец снова обратился в человека и с горящими глазами пообещал, что, когда снега выпадет больше, они обязательно поиграют в снежки. Чанбин что-то проворчал про то, что волки не играют в снежки, это все человеческие забавы, но Хенджин болтал без умолку, смеялся и рассказывал, как играл в детстве со своей мамой и друзьями. Тогда Сынмин подумал о том, что ему еще предстоит многое узнать про своих волков. Про их детство, взросление. Про то, что они чувствовали, покинув родную стаю, как нашли дом, была ли эта стая их первой после родительской. Есть тысяча вещей, которые ему нужно узнать, но Сынмин сознательно откладывал все разговоры. Ему хотелось касаться волков больше, чем говорить с ними. Будто все то время, когда они старались отгородиться от него, теперь давило на него грузом желания и непрекращающейся потребности впиваться в них, вцепляться, будто бы залезать под кожу, чувствовать так ярко, как только могут живые существа. Но сейчас, дергая плечами и смущенно кряхтя от воспоминаний о том, что с ним сотворил Чанбин, и собираясь найти Хенджина, чтобы присоединиться к его охоте, Сынмин думает, что этим вечером, вернувшись в поселение, они сядут возле костра, близко-близко, обнимутся все втроем и будут долго говорить под чужое тихое мелодичное пение. Они будут смотреть на огонь, следить за танцами какой-нибудь самой красивой волчицы, и будут отвечать на вопросы. А Сынмин будет их задавать. Они станут еще ближе. Научатся быть вместе во всех смыслах.

***

Лес встречает его безмолвием, и Сынмин замирает, удивляясь. Обычно деревья будто говорят с ним, перешептываются, а птичьи трели и стрекот звучат словно музыка, вдохновленная ночными песнями волков. Сынмину нравятся звуки леса, он будто и правда ощущается огромным живым организмом. Но сегодня лес молчит, и Сынмин хмуро делает один шаг за другим, а потом спотыкается о торчащий корень, припорошенный снегом, невидимый для его глаз. Сынмин ругается себе под нос, радуясь, что не упал, а потом слышит громкий треск ветки где-то вдалеке. — Хенджин? — негромко спрашивает Сынмин, а потом, вспоминая слова Чанбина, орет во всю мощь своего голоса, — Хенджин! Я здесь! Треск впереди повторяется, и Сынмин, неловко цепляясь за ветки, продолжает идти в его направлении. Там все еще может быть дикое животное, но Чанбин пообещал, что они на него не нападут. Да и Хенджин наверняка его вопли уже услышал и сейчас осторожно подбирается с неожиданной стороны, чтобы напугать. А может даже и повалить на землю и немножко поприжиматься. Сынмин улыбается своим мыслям и продолжает продираться будто через преграду отчего-то сегодня недовольного, неприветливого леса. — Хенджин, ну серьезно! — кричит Сынмин в пустоту, — ты обиделся, что я задержался? Я не виноват, это все Чанбин! Он меня схватил и… не отпускал он меня в общем, но я все равно пришел, как только смог. Не обижайся на меня. Ему слышатся чужие шаги, и Сынмин чуть меняет направление, идя в их сторону и насвистывая мелодию, привлекая чужое внимание. — Хенджин-и! Хочешь со мной в прятки поиграть, да? Но у меня вряд ли получится справиться с поиском самого сильного, умного и смелого волка на свете. Ты уже у нас самый лучший охотник. Мне точно тебя не найти. Сынмин улыбается, выговаривая один комплимент за другим. Будь Хенджин в человечьем обличии, он бы обязательно расхохотался и уже прибежал, чтобы потискать его или уронить на землю, и задорно копошиться, не позволяя Сынмину его с себя спихнуть. У волков это означало выражение привязанности, и Сынмин все еще сначала пугался, но уже почти привык быть постоянно поваленным на землю не только Хенджином, но и другими волками. Кажется, к этому уже даже Чанбин начал привыкать и перестал ворчать на остальных. Сынмин, улыбаясь своим воспоминаниям, оглянулся по сторонам. За ночь выпало прилично снега. На территории поселения его, видимо, расчистили, а в лесу уже лежали небольшие сугробы прямо по соседству с жухлыми листьями. Зима вступала в свои права, но Сынмин еще не чувствовал ее обжигающего холода, все еще находясь в осени. Будто бы два времени столкнулись, а он застыл между ними, не человек и не волк. Сынмин оглянулся, слыша шум, и тяжело вздохнул. Возможно, Хенджин и правда обиделся. Чанбин мог его водить за нос долго, мог прятаться и изводить его терпение, мог даже отстраниться и вовсе не пускать к себе, ни физически, ни в мысли, но Хенджин… Уже давно не выдержал бы столь долгого молчания и точно бы уже показался. Если только его обида не была просто огромной. — Хенджин, послушай, — выдохнул Сынмин, — мы с Чанбином… Грохочущий звук разрезал эту неестественную лесную тишину, и Сынмин в ужасе подскочил на месте, развернулся, дернулся было вперед и, оглушенный вторым выстрелом, упал на одно колено, а потом медленно стек на землю. Все мысли, жившие у него в голове, будто покинули ее, и он коснулся груди, сжимая пальцы и чувствуя странное мокрое тепло. Сынмин поднес руку к глазам и увидел алое, затрясся, булькнул, попытался глотнуть воздуха и не смог. Где-то поблизости послышался оглушительный треск и крики, и Сынмин понял — вот оно. Люди с оружием. Кто это еще мог быть в этом лесу? Кто бы стал стрелять в человека, не убедившись, что он не обращается в волка? Люди убивали волков, иногда ловили волков, но сегодня сюда пришли не браконьеры, — он был уверен, что сегодня люди пришли в лес за ним. Сынмину казалось, что для него все закончилось, что он и его семья теперь наконец свободны, что самый ужасный и опасный человек на свете был повержен белым волком и теперь больше никогда не потревожит их покой. Сынмин забыл, что зло никогда не было одиноко. Что у него были друзья и напарники, что они всегда были рядом, поддерживая его зверства. С десяток обозленных мужчин с оружием. Было так опрометчиво думать, что они забудут о них, что не придут мстить. Но Сынмину так нравилось верить, что теперь его жизнь будет полна радости и любви, совсем не омраченная прошлым. — Мне кажется, я попал, я видел шевеление впереди! — заорал кто-то знакомым голосом, — он вдруг исчез, наверное, упал. И Сынмин дернул губами, понимая, что даже улыбнуться не может. Он вдруг подумал, что предпочел бы умереть прежде, чем они его найдут. Прежде, чем решат забрать с собой и мучать долгие часы или даже дни. Сынмин не верил в богов, но за закрытыми глазами он представил полную Луну на ночном звездном небосклоне и попросил только об одном — умереть прямо сейчас. Шорох рядом заставил его всхлипнуть, но вдруг чьи-то теплые дрожащие руки, приподняли его и уложили к себе на колени. — Сынмин, — в ужасе выдохнул Чанбин, глядя на него огромными больными глазами, — Сынмин, нет… — Где они? — зарычал появляющийся откуда-то сзади и мгновенно обращающийся в человека Хенджин, — откуда стреляли? Я слышу запах животной крови, они, наверное, с ног до головы ею облились, чтобы мы не поняли, что в лес пришли люди. Я ни черта не чувствую! Я не чувствовал Сынмина! Только слышал его голос и бродил кругами, никак не мог до него добраться! А они… Как они смогли? Почему нашли его раньше нас? Сынмин слабо поднимает руку и указывает ею вперед. Ему казалось, что он слышал голос парня, который часто приходил в дом его сестры вместе с другими дружками ее мужа. Может ему, конечно, это только показалось, но… Слышатся еще выстрелы, и Чанбин нервно поднимает голову, кивая Хенджину. — Иди. Можешь убить, если того требует твое сердце. — А твое? — Хенджин стоит во весь рост, даже не пошевелившись. Будто не боится пуль, будто знает, что они пройдут мимо. Сынмин вспоминает, что те, кто связаны, благословлены самой Луной. Может, поэтому все пули пролетели мимо волков, но одна из них попала в него? Может, поэтому лес молчал сегодня? Может, он, как мог, предупреждал, чтобы Сынмин не ходил? — Убей, — коротко рычит Чанбин, — а я останусь с ним. На всякий случай. — До вас они не дойдут. Обещаю. Слезящимися глазами, все еще хрипя и едва дыша, Сынмин в ужасе видит, как удлиняются руки Хенджина, становясь волчьими лапами, и как человеческая голова увеличивается, обрастает шерстью и становится волчьей. Но его силуэт остается человеческим, он выглядит, как мужчина с огромными непропорциональными руками-лапами и волчьей головой. Он выглядит жутко. Сынмин тыкает в него пальцем, не в силах ничего сказать, а Чанбин прижимает его к себе крепче и тихонько баюкает в своих руках. Сынмин знает, что истекает кровью, как будто бы чувствует, что из него уходит жизнь, но он все равно во все глаза таращится на человека-волка, скрывающегося между деревьями. А потом слышит оттуда чудовищные, полные страха и ужаса, вопли. Сынмин мычит и ерзает, дергаясь в сторону, и продолжает тыкать пальцем вперед. — Ты не знал, что он так может, да? Конечно же, ты не знал, — тихо шепчет ему в висок Чанбин, — мы так мало тебе рассказали, так мало, мало, открылись перед тобой. Я думал, у нас есть еще немного времени, я думал, но… Я расскажу тебе. Расскажу сейчас. А ты слушай и не смей закрывать глаза, слышишь, Сынмин? — Х…дж…н… — Тише, успокойся. С Хенджином все в порядке, просто он… Бывают три вида оборотней — обращенные, потомственные и те, кто родились от связи волка и человека. Хенджин вот относится к последнему типу, его мать была человеческой женщиной. Сынмин замирает, вспоминая, что рассказывал ему Джисон. Что Чанбин с Хенджином впервые увиделись, когда им было около десяти лет, и что последнего в волчью стаю привел решивший вернуться туда отец. Сынмин никогда не задавался вопросом, откуда и почему они вернулись. Он был уверен, что они просто сменяли одну стаю на другую, ведь для волков это было нормально, искать свое место, путешествовать в поисках по-настоящему своей стаи. И Сынмин знал, что оба родителя Чанбина остались в его родной стае, но никогда Сынмин не спрашивал о матери Хенджина. А теперь оказывается, что Хенджин тоже отличается от всех остальных? Что они все такие разные, и Луна зачем-то собрала их вместе? — Он может трансформировать тело частично, — тихо продолжает говорить Чанбин. — В нем столько талантов и столько странностей. Тебе, наверное, это не сильно бросалось в глаза, но Хенджин… Его человеческая суть всегда бунтовала против волчьей. Поэтому он так за тебя цепляется, поэтому не хочет отпускать. Он думает, что знает и понимает людей лучше, чем остальные волки. В детстве он жил в человеческом мире, и поэтому он считает, что его знаний достаточно, чтобы я мог согласиться с ним и оставить тебя здесь. Он такой упрямый. Он плюет на волчьи законы. Не потому, что не понимает и не чувствует их, а потому что будто всегда знает, что в нем живет непримиримый дух, способный противостоять самой Луне. Возможно, он прав. Он особенный. А еще он очень сильный, самый сильный, и его любовь —единственное, что поддерживает меня и позволяет мне быть вожаком и поддержкой для других. Чанбин тихо посмеивается, когда Сынмин безвольно опускает руку и слепо смотрит в никуда. Он этого не знал. По сути, он почти ничего про них не знает. Они не позволили ему узнать. А он, ослепленный страстью, и не попытался. А теперь… будет ли у него этот шанс? — Знаешь, если бы он меня не любил, он бы бросил мне вызов и убил бы меня. Да, я думаю, что он, наверное, справился бы со мной, если бы дрался в полную силу. Сынмин кривится в подобии улыбки. Он знает, что волки не убивают друг друга в битве за право быть вожаком. Хотя бы это он точно знает. И Хенджин никогда бы не посмел причинить вред Чанбину. Никогда. Никогда. Чанбин баюкает его в своих руках, гладит и тихо всхлипывает. — Он самый сильный и самый свирепый, но он… для него это чуждо. Его волчья природа не схожа с его человеческой сутью. Вторая побеждает. Всегда побеждает. Она досталось ему от мамы. Его мама была такой красивой! У Хенджина остались ее фотографии, мы обязательно тебе ее покажем! Она… красотой он пошел в нее, это уж точно. Он создан для любви и веселья, он любит обниматься, он целуется так сладко, и отдается так, что… По характеру он больше похож на тебя, чем на волка. Но он может и умеет убивать. Так что никто из тех, кто пришел сегодня сюда, не выживут. Сынмин чувствует, как в глазах темнеет. Жажда мести, вопреки всему, не наполняет его сердце, и он просто хочет, чтобы Хенджин не пострадал. А еще хочет, чтобы он пришел попрощаться. Сынмин хочет увидеть их обоих, прежде чем больше не сможет смотреть. — Эту часть, волчью, он перенял от отца, который решил, что все же волки должны жить в стае. Нам и десяти лет не исполнилось, когда его отец оставил его мать и вернулся в стаю. И мы впервые встретились. И поняли, что наши судьбы связала Луна. Мы и правда были детьми, всего лишь детьми, но мы… А теперь спустя столько лет мы встретили тебя, и это чувство, то, которое пронзает волка лишь раз в жизни, случилось с нами снова. Это Луна привела тебя к нам, Луна нам тебя подарила. И я поверить не могу, что она дала нам так мало времени. Сынмин цепляется за Чанбина, мычит и хрипит, и тот плачет, действительно плачет, прижимает его к себе и лижет его щеку: — Потерпи, слышишь? Мы все исправим, Сынмин, мы… найдем способ, мы что-нибудь сделаем. Хенджин возвращается через долгие минуты. Весь в крови, грязный и злой, и он выглядит как человек, но по всему его телу волнами идет белая шерсть, будто он не может справится с собой. — Его надо обратить, — говорит он сипло, падая перед ними на колени. — Мы не можем! — в отчаянии шепчет Чанбин. — Ты хочешь, чтобы он умер? — Его надо отвезти в больницу. — Какая больница, Чанбин! Ты серьезно сейчас? Мы не успеем, он умрет на наших руках, ты этого хочешь? Хочешь видеть смерть того, кого ты… Хенджин осекается, а Сынмин шевелит губами, не в силах ничего сказать. Во рту чувствуется металлический вкус, и он кашляет кровью, понимая, что пуля, вероятно, пробила легкое. — Я не могу этого сделать, не могу решать за него. Таким, как мы, запрещено обращать свою пару! Чанбин говорит ровно то, что Сынмин говорил несколько месяцев назад, когда сидел над изломанным телом своей сестры. Чанбин говорит абсолютно то же самое, а Сынмин хочет взвыть, хочет хоть что-то сказать, но не может, его сознание уплывает, и он слабыми пальцами хватается за Чанбина, пытаясь привлечь его внимание. — Тише, щенок, тише, мы отвезем тебя в больницу. — Нет! — орет вдруг Хенджин, — если не можешь или не хочешь, дай мне это сделать! Я не отдам его! Это ты должен быть правильным, ты должен думать головой и как вожак нести ответственность, повторяя про себя десятки бесполезных законов, запрещающих нам его спасать. Это твое бремя, не мое! А я тебе заявляю, что я подерусь с тобой, но его не отдам. Ни людям, ни земле. — Мы не имеем права его обращать. Он с нами связан, это табу. Мы не можем лишить его человеческой сути, привязав к себе навсегда. Кто угодно, но только не мы, Хенджин. Понимаешь? Ты ведь помнишь, что я тебе рассказывал. Иначе волки обращали бы людей без разбору, заявляя, что они все связаны Луной. Это спровоцировало бы попытку обойти законы, это было бы ложью, это принесло бы хаос… — Да плевать мне на все табу и законы! — орет вне себя Хенджин. — Я бы предложил его в поселение отнести, чтобы его обратил кто-то другой, но мы просто не успеем. Я обращу его сам. Слышишь меня, я тебя ослушаюсь, если ты мне запретишь! Сынмин улыбается окровавленными губами, думая, что никогда. Хенджин никогда не ослушается Чанбина. А еще уплывающим сознанием он думает, что чертовски хочет, чтобы они взяли, да и правда привязали его к себе. Хоть на поводок пусть сажают, главное, чтобы они остались вместе. И ведь тогда он по-настоящему почувствует то, что связывает их втроем. Он наконец поймет, что чувствуют волки, глядя на тех, кто предназначен им Луной. — У него должен быть выбор. Настоящий выбор — не из страха, не из-за травмы. Если бы он пришел сам, если бы попросил, если бы сказал, что хочет не просто остаться с нами, если бы он сказал, что хочет стать частью стаи, стать волком — да даже тогда я бы сомневался, имеем ли мы на это право. Сомневался бы, но в глубине души знал– нет, мы не имеем. Но вот так, когда он при смерти, а мы просто не хотим его отпускать… Мы не можем так поступить, Хенджин. Мы будем прокляты. — Посмотри на него, — вдруг совсем слабым голосом выдыхает Хенджин, подползая ближе, касаясь лица Сынмина перепачканными в чужой крови пальцами, — просто посмотри. Если бы ты мог его спросить, а он мог ответить, как ты думаешь, что бы он тебе сказал? Это же не какой-то незнакомец — это Сынмин. Наш Сынмин! Разве твое сердце не хочет, чтобы мы навсегда были вместе? Разве ты не чувствуешь, что его сердце желает того же? Чанбин молчит, и в нем Сынмин чувствует лишь пустоту и вину. И Сынмин понимает, что его время и правда утекает, и он тянется наверх, из последних сил смотря Чанбину в глаза, медленно моргая, чувствуя, как по виску ползет слеза, и касается его губ, будто отвечая на все вопросы, развевая все его опасения. Прося. Умоляя. — Ты точно этого хочешь? — отчаянно спрашивает Чанбин, будто понимая, что он не сможет выговорить ни слова, — Сынмин, ты согласен на это? Сынмин может только медленно моргнуть, прилагая огромные усилия, чтобы открыть глаза снова. Он хочет их видеть. Что бы ни случилось, он хочет видеть их каждую секунду своей жизни, даже если этих секунд осталось совсем мало. — Сынмин, послушай… мне так жаль, что мы ничего не говорили, не объясняли, но пока ты человек, ты волен уйти от нас в любой момент. А будучи волком, ты навсегда станешь нашим, понимаешь? Ты вынужден будешь подчиняться волчьим законам, и у тебя не выйдет на них наплевать. Понимаешь? Не смотри на Хенджина, в нем течет человеческая кровь, которую нельзя искоренить, хоть всего его искусай, хоть на части изрежь. Поэтому он такой, поэтому не слушается. Но ты так не сможешь. Ты станешь волком, Сынмин, и ты должен будешь быть с нами и нас любить. Должен будешь — без права выбора. И ты никогда не сможешь полюбить снова. Ты никогда не сможешь начать жизнь заново. Сынмин кривится и дергается, а Чанбин машет головой и яростно стирает влагу с глаз. — Ты не сможешь полюбить, слышишь? Мы станем твоим бременем, бременем до конца твоей волчьей жизни, которая будет очень-очень долгой. Ты не сможешь уйти и ты тоже почувствуешь это… связь… я не знаю, как объяснить это на твоем языке, но, впервые увидев тебя, я почувствовал запах твоей крови, и я… этому невозможно сопротивляться. Невозможно терпеть. Нельзя игнорировать. И в глубине души можно думать все, что угодно, но мы просто обречены подчиняться этой связи. Сынмин знает. Это странно, но он хоть и не может прочувствовать, как именно Чанбин с Хенджином ощущают друг друга, но он как будто понимает, что его ждет. И мысль об этом отзывается дрожью нетерпения в его теле. А Чанбин тратит его уходящее время зря. Сынмин касается его ладонью и скребет по ней ногтями, будто желая разодрать кожу и пустить кровь. Он помнит, как Чанбин обратил его сестру, помнит, что надо делать. И он хрипит и стонет, царапает и плачет от отчаяния, потому что понимает, что у них и правда не было того самого разговора. Они так мало знают друг о друге. И, возможно, этого и правда недостаточно для любви. Чтобы понять, что он чувствует, чтобы узнать, что все это значит для каждого из них, но Сынмину кажется, что его жизнь ускользает, а Чанбин, неся на себе груз ответственности за происходящее, может и вовсе потерять его. Навсегда. — Бин, ну пожалуйста, умоляю тебя, — всхлипывает Хенджин, подскакивая и касаясь его плеча, — пожалуйста. Неужели и ты и правда допустишь это? Мы не можем его потерять, мы не можем! Мы уже никогда не сможем его забыть, мы никогда не отпустим его из своих сердец и мыслей. Ты сам мне сказал — мы не сможем существовать без него. Мы с тобой, наша пара, — закончились, когда он зареванный ворвался в наш бар. Теперь нас только трое — потеряем одну часть, вдвоем тоже дальше жить не сможем. — Мы будем прокляты, Хенджин, — словно заведенный повторяет Чанбин. — Ну и пусть. Мы заплатим за это любую цену. Слышишь, любовь моя? Разве за него ты не готов отдать все, что угодно? «Разве жизнь не превыше всего»? — мысленно думает Сынмин, вспоминая то, что обычно говорят волки. — Разве жизнь не превыше всего? — спрашивает Чанбина Хенджин. Сынмин приваливается к чужой обнаженной груди и хрипло хватает губами последние крохи воздуха. Он не видит, скорее чувствует, что Хенджин когтем вспарывает руку Чанбина, а потом то же делает и с его ладонью. И Чанбин касается его, осторожно соединяет их руки, а потом крепко сжимает, позволяя крови смешаться, а порезам сомкнуться. Сынмин чувствует жар, силится раскрыть тяжелые веки и разглядеть, как над их телами поднимается пар, будто его кровь вскипает от контакта с волчьей, растворяется, исчезает. И вдруг чужое горячее тело обвивается вокруг них — белый волк укрывает их собой, ложится рядом, обнимая, охраняя, зорко следя, чтобы никто не нарушил их покой. Сынмин чувствует, как тянет жилы, как тело будто ломает изнутри, и последнее, что выхватывает его взгляд — полные губы Чанбина, шевелящиеся будто читающие заклинание или молитву, и светлый густой мех, окрашенный алой кровью.

***