Монстры

***

Крики. Вопли. Кто-то зовет его, кто-то бьется в отчаянных попытках добраться до него. Запах крови. Хруст выгибающихся и ломающихся костей. Запах рвоты и новые крики. Нечеловеческие, животные, полные боли и желания, чтобы это все прекратилось. Темнота. Пустота. Жар и возвращающаяся боль. Чья-то воля, сносящая его сознание, стирающая границы его собственного «я». Чужое присутствие. Боль, которая превосходит все, что он чувствовал до этого. Сопротивление. Попытка уйти, закрыться. Прекратить эти мучения. Снова кровь и крики, ставшая почти привычной боль. Знакомый голос, разрезающий пустоту ужасом и проклятиями. Возрастающая вина. Горячие соленые капли, ощущающиеся на языке. Этот вкус первый, который он может осознать. Не его собственная, чужая боль, проливается солеными слезами, которые он лениво слизывает неестественно длинным языком. Он не чувствует своего тела. Он больше не видит. Осязание работает странно, а когда на язык помимо соли попадает кровь и что-то еще, сознание погружается в беспамятство на долгое-долгое время. Впрочем, время он тоже не осознает. Просто потом понимает, что его прошло довольно много по тому, как больно кому-то другому рядом с ним. Кто-то оплакивает его жизнь так, будто он умер. Кто-то продолжает его звать. Голоса разные. Кажется, их много. Два или три. Может, больше. Так и не поймешь. Сначала они все одинаково полны боли и страха. Потом он различает в одном больше обеспокоенности и недоверчивого удивления. А еще решимости. В двух других непомерная вина. Они перекликаются между собой, давят на него и в конце концов, остается только один из них. Он не знает, что с ними случилось. Они слились воедино? Или кто-то потерял веру в него? Покинул, не вынеся ожидания? Еще один голос — его любимый. Он полон надежды. Он огрызается всем остальным. Он рычит и скалится, а потом окутывает странным живым теплом. Есть и другие голоса. Серые. Размытые. В них нет ярких эмоций, просто непрекращающийся тихий гул. Где-то в глубине черепной коробки. На них легко не обращать внимание, если сосредоточиться на том, в котором звучит вина. На самом деле, на нем легко сосредоточиться, ведь он звучит громче всех остальных. Он почти привыкает к тьме и постоянному давлению чужих эмоций. Запах крови сопровождает его везде и, хоть все еще вызывает омерзение, он больше не сопротивляется… чему-то… Он не знает чему, потому что каждый раз после этого наступает тьма, а потом его придавливает к земле чужое беспокойство. Потом приходит мысль, что это похоже на волны. Он словно качается на волнах. Волны тьмы и крови, сменяющие друг друга. Волны вины и страха, затапливающие его с головой и погружающие во тьму и без всякой крови, а потом отступающие и позволяющие слабо тянуться куда-то, пытаться разлепить глаза, что-то сказать, позвать… Ему кажется, что он был кем-то. Кем-то важным. Что у него есть имя. Что он все еще жив. Обычно после таких мыслей наступает тишина. Он больше ничего не чувствует, даже голоса звучат приглушенно, будто вокруг него огромный пузырь, за который не проникает ни звук, ни мысль. Он не понимает своего положения в пространстве, но ему кажется, что в такие моменты он лежит. Просто лежит и дышит, уставший, вымотанный, его сознание снова уносит волной, но это ощущается почти приятно. В такие моменты кажется, что вокруг него не тьма. Вокруг ночь. И сияют звезды. Маленькие-маленькие крапинки, рассыпанные в вечной пустоте. И ему все время кажется, что чего-то не хватает. Чего-то большего. Величественного. Сияющего. Чего-то очень важного. Чего-то, что смогло бы дать ему ответы на вопросы. Чего-то, что помогло бы вопросы задать. Чего-то, что вернуло бы его домой. Он думает об этом, проваливаясь в разные виды тьмы. Он пытается вспомнить, постоянно чувствуя запах и вкус крови и испытывая чужую боль. Он будто бы ходит по кругу. Качается на волнах. Будто приливом его сносит чужими эмоциями. А потом они отступают, и он просто лежит в безмолвии и тишине. И смотрит на тьму, усеянную крапинками-звездами. Он почти сдается. Он не помнит слов, не знает название того, что ищет и хочет вспомнить. Голоса звучат все громче, и от них становится все хуже, и… И в конце концов, захлебываясь болью и кровью, он вдруг видит круглый сияющий диск. Огромный, слепящий, не позволяющий ему потерять сознание или уснуть. Он видит яркие нити, связывающие его руки. Он чувствует боль, он будто горит там, где они его касаются. Но он все еще во тьме. И он трет глаза и хрипит. Мотает головой и пытается спрятаться от света и от тьмы. Молит Луну пощадить его. И замирает в ужасе, распахивая наконец глаза. Он видит чье-то лицо. Знакомое, любимое, закрывающее собой круглый сияющий величественный диск. Луна. Все это время он силился вспомнить о ней. Но вместо нее он видит перед собой волка в человеческом обличии. Он чувствует его. Он его помнит.

***

῀ Полтора года после обращения Сынмина. ῀ Погоня отзывается странным ликованием внутри. Сердце, огромное, не в пример человеческому сильное, бьется так заполошно и радостно, что Сынмин несется вперед, не разбирая дороги. Камни, ветки, кусты — любые препятствия ему не страшны, он перемахивает через те, что повыше, а остальные просто сносит собой, преследуя свою жертву. Жертва… Эта мысль тоже странно скребется в голове, и Сынмин, будто оторванный от своего тела, задумывается на секунду, отстраняется от своего нового тела, а потом вздрагивает, явственно слыша хруст ломаемых позвонков. Это его собственный рот наполняется кровью, и он хрипит в ужасе, выпуская свою добычу из пасти. Перед его глазами белый дикий кролик, окровавленный, с перекушенной шеей, несомненно мертвый. Сынмин знает, что должен с ним сделать, знает, для чего он гонял его по лесу, знает, что ему надо просто еще раз раскрыть пасть, а потом сомкнуть на чужой плоти зубы, но… Он пятится назад, в ужасе мотает головой, а потом его тело болезненно изгибается, меняется, и он падает на землю, тяжело затравленно дыша и видя собственные дрожащие руки. В нем больше нет силы, нет легкости. Он снова маленький испуганный комочек, бесполезный, слабый, мешающий волку спокойно выживать и напитываться силой. Мешающий ему просто восполнить жизненные ресурсы и поесть. Он снова всего лишь человек, и… Рядом возникает белый волк и бодает его огромной головой, издавая грустный тихий звук. Он сочувствует, он сопереживает, он крутится вокруг и не может замолчать. Сынмин кривится и дрожит, не желая на него смотреть. Он знает, что Хенджин беспокоится за него, но он не может сожрать этого чертового кролика. Ему даже смотреть на него противно, не то что прикасаться к нему. Это выше его сил. Зная, что волк непременно сделает с этой тушкой, Сынмин с силой сжимает кулаки, но позволяя себе обратиться. — Так, ладно, Сынмин-а, на сегодня достаточно, — Джисон тоже возникает откуда-то сзади и помогает ему подняться на ноги, — такая беда с тобой, конечно. Что ты, что сестрица твоя — и все из-за Чанбина. Вам словно передается его нежелание жрать дичь. Серьезно, что за проблема такая? Я с ней мучался, теперь с тобой. Лучше бы тебя обратил Хенджин — ты бы хрустел этой крольчатиной, только бы успевали тебя от нее отогнать. Ты посмотри на него! Такой жирненький, очень аппетитный! — Я не могу, — Сынмина натурально подташнивает, но он не может оторвать взгляд от облизывающегося белого волка, который кружит над мертвым кроликом, а потом ложится рядом и тяжело вздыхает, поднимая на Сынмина грустный взгляд. И Сынмин кивает ему, позволяя забрать свою добычу. И Хенджин с хрустом и аппетитом вгрызается в кролика, громко причмокивая и урча, а Сынмина действительно рвет от этой картины и мерзких звуков в ближайшие кусты, а причитающий Джисон поддерживает его и гладит по лопаткам, пытаясь успокоить. — Это нехорошо, Сынмин, нехорошо, — ворчит Джисон, — ты и так слаб, мы тебя еле выходили. Я бы даже сказал — все еще пытаемся выходить. В любой другой ситуации я бы закрыл на это глаза и ждал, но с тобой… тебе надо есть. Даже если не хочешь — просто закрывай глаза, отключайся и жуй. — Не могу, — булькает Сынмин, не справляясь с новым приступом рвоты. Его тело бунтует против этого. Он знает, что это нормально, и что со всеми обращенными так, но… Он знает, что что-то не так. Его нельзя назвать нормальным. С его обращением все ненормально. И он боится спрашивать, сколько прошло времени. Потому что он помнит, как закрыл глаза в последний раз и тогда была ранняя зима, а когда пришел в себя после — его первое воспоминание — было уже лето. Жаркая летняя лунная ночь. Тишина и темнота. И первое, что он увидел — страх в чужих глазах, трясущиеся руки и крики с просьбой кого-то позвать. Сынмин знает, что не приходил в себя долго. Слишком долго даже по меркам обращенных. Так долго, что, когда он смог оставаться в сознании дольше пятнадцати минут — первое что он почувствовал — как его затопили чужая боль и ужас. Потому что он все еще был связан с волками, и теперь в полной мере нес груз не только собственных эмоций. Тогда Чанбин был рядом с ним, возвышался над ним и смотрел с перекошенным лицом. В нем было столько страха, столько вины, что Сынмина охватила истерика, и он бился о землю, превращаясь в волка и обратно, пока его сознание не заволокла тьма. Еще на долгие месяцы. Он не знает, что с ним произошло, не знает, почему обращение было таким сложным, не может получить ничьи объяснения. Снова. Будто каждый из волков боится, что одно неосторожное слово, и он снова провалится в пучину бессознательности, снова будет днями и ночами лежать, хрипеть и стонать, не приходя в себя. Ему снова ничего не хотят рассказывать, потому каждый член стаи смотрит на него со страхом. А Чанбин еще и с виной. Сынмин вообще не знает, как он выжил. Не помнит, что вернуло его в сознание. И ему кажется, что единственное, что его вывело на свет — светлое пятнышко белого волка, который крутился рядом, грустно порыкивал, тыкался в него теплым мокрым носом и успокаивал своим присутствием. Он был единственным, в ком теплилось хоть что-то светлое, хоть какое-то хорошее чувство. В мыслях Хенджина не было ни вины, ни страха. Просто тихая радость, что он выжил, остался рядом и теперь действительно не может никуда уйти. В мыслях Хенджина была надежда. Сынмин ничего не помнил из тех месяцев беспамятства, но ему кажется, что именно эта надежда… Что она была там всегда. Что именно она его спасла. И это действительно приносило облегчение, и день за днем Сынмин был в сознании все дольше, смог говорить, смог самостоятельно ходить, научился обращаться по собственной воле, а не бесконтрольно. И сейчас поздняя весна, а он только начал осваиваться и учиться быть волком. И охота, первое, что волк должен уметь, чтобы выжить, оказалась для него непроходимым испытанием. — А когда… когда я был не в себе, что я вообще ел? — тихо спрашивает Сынмин, едва волоча ноги, покачиваясь и опираясь на Джисона, — вряд ли же я голодал почти год? Да и потом? Я ведь долгое время… я плохо помню… — Не напоминай, — раздраженно пыхтит Джисон. — Ты валялся без сознания, потом выл и хрипел, потом бросался на окружающих. Не желал обращаться в человека, и мы не могли заставить тебя это сделать. Но пока твои волчья и человеческая сути были, как бы так выразиться, разлучены, в волчьем теле ты жрал то, что мы тебе приносили. Без энтузиазма, но и без фокусов. Зато накормить твою тощую человеческую тушку… Луной клянусь, я еще никого так сильно ни хотел придушить во сне, чтобы не мучался. Я реально был готов сдаться и признать, что ты первый обращенный волк, которого я не смог выходить. — Что на этот счет говорили Чанбин с Хенджином? — осторожно спрашивает Сынмин. Даже сейчас в течение суток он находится в сознании слишком мало для нормального человека. Или волка. Сейчас он в основном спит большую часть дня, а в остальное время находится под наблюдением Джисона, который не слишком восторженно воспринимает чужие попытки его навестить. Пожалуй, это еще одна причина, по которой он слишком мало знает о своем обращении и его обстоятельствах. И Сынмин странно реагирует на окружающих. Точнее, это с точки зрения Джисона он реагирует странно, а вот Сынмин прекрасно понимает сам себя — перед остальными волками он испытывает стыд и вину за то, что приносит столько неудобств, перед сестрой испытывает страх и вину, боясь, что ее жизнь в волчьей стае за это время была тяжелой и несчастливой. Она будто бы избегает его, а он не стремится искать ее и затевать разговор. Прямо сейчас он не уверен, что это благотворно скажется на его и без того беспокойном сознании. И он, не спрашивая, видит, что Джисон полностью солидарен с ним в этом вопросе. Перед Хенджином он испытывает стыд за то, что, радуясь его приходу, он неизменно каждый раз с порога хочет спросить его про Чанбина. А перед Чанбином он испытывает… Голова вспыхивает болью, и Сынмин стонет и норовит выпасть из рук Джисона на землю, и тот чертыхается и позволяет ему осесть вниз и садится рядом на корточки, пытаясь заглянуть в глаза. — Так, Сынмин, что случилось? Давай, щенок, смотри на меня. Что случилось? Оставайся в сознании, постарайся сосредоточиться… Сынмин воет и хватается за голову, чувствуя невыносимую боль. Что-то скребется внутри, мечется и разрывает его нервные окончания в клочья, кто-то будто рыщет внутри его черепной коробки, и это невыносимо, больно, жутко. Сынмин хрипит и пытается оттолкнуть Джисона, пытается упасть на землю, зарыться в зеленый мох, забыться и не чувствовать. Ведь больно ему не потому, что кто-то копается в его голове — в конце концов Хенджин постоянно туда лезет, пытаясь его приободрить. Ему больно, потому что это вторжение приносит с собой такое чувство вины, сожаления и ужаса, что этот дикий коктейль из чужих эмоций и чувств просто невозможно вынести. Это его разрушает. С каждым разом все сильнее и сильнее. — Хватит, ну хватит, пожалуйста, — скулит Сынмин, — я не могу, не могу так, прекрати, хватит! — Сынмин, посмотри на меня, — Джисон все еще тормошит его, не понимая, что происходит, — расскажи, что ты чувствуешь? Мысль о еде приносит такое отторжение? Ладно, хорошо, необязательно вот прям съедать то, что сам поймал. Можно начать с чего-то ммм… более простого. Свежее мясо, из магазина, как тебе? Ты ведь наверняка пробовал тартар из говядины раньше? Вот тут то же самое, никакой крови и костей, почти стерильно. Ну, Сынмин, успокойся, я не думал, что этот разговор так на тебя повлияет. Прости, пожалуйста. Но ты же понимаешь, что еда — первостепенна для волка, чтобы выжить… Сынмин отмахивается от него, понимая, что прямо сейчас плевать он хотел на то, чем и как будет питаться волк внутри него. Он привстает, шарит взглядом по сторонам и наконец видит — Чанбин застывает между деревьев, приоткрыв рот, а потом нервно сглатывая. Сынмин не знает, следил ли он за ними или просто пришел в лес по каким-то своим делам, и они столкнулись случайно. Но это столкновение выводит его из равновесия, потому что прямо сейчас Чанбин ощущается как один сплошной источник боли, такой что Сынмин просто не в силах вынести его страдания. Он не понимает, что не так, что такого случилось, что Чанбин вместо того, чтобы подойти обнять его и сказать, что он рад, что Сынмин просто выжил — стоит вдалеке и сожалеет. Он все время это чувствует — страх, вину и сожаление. И его страх с виной Сынмину в целом понятны, но… О чем Чанбин сожалеет? Неужели о… — Хватит! — орет Сынмин, впиваясь пальцами в виски, — хватит, ты калечишь меня, хватит, хватит! Он отмахивается от Джисона, рычит и чувствует, как тело меняется, и в этот раз Сынмин не пытается остановить его и остаться в сознании. Ему жаль, что Джисону, вероятно, придется опять гоняться за ним по лесу, чтобы вернуть домой, но прямо сейчас единственное, чего он хочет — просто сбежать. Подальше. Туда, где ему недоступны мысли Чанбина, и он не почувствует чужого сожаления, что он выжил.

***