Монстры

***

῀ Четыре года после обращения Сынмина. ῀ — Черт возьми! — рявкает Сынмин, обращаясь и устало садясь на траву, — Чанбин, хватит меня опекать! Я в состоянии сам загнать свою цель, чего ты кружишься надо мной? Ты только меня отвлекаешь! Он снова в лесу. Слоняется между деревьев, бегает на короткие дистанции, обращаясь на бегу в человека и обратно. Ловит дичь и, преодолевая человеческое отвращение и спазмы в животе, позволяет волку окончательно взять контроль над своим сознанием и нормально поесть. Ему все еще требуются усилия, чтобы это делать. Он все еще слишком остро ощущает присутствие чего-то инородного в собственном теле и сознании. Но Джисон говорит, что ему нужно просто позволить волку жить, а Сынмин считает, что единственное, что действительно сделал бы настоящий волк — это ушел бы в лес. Часами бродил бы по чаще, прислушиваясь к каждому шороху и треску. Охотился бы. Гулял бы ночью, разглядывая между веток звездное небо. Рассказывал Луне о своей печали. Поэтому сам Сынмин уходит в лес регулярно. И это единственное, что привлекает в нем внимание Чанбина достаточно, чтобы тот слонялся следом и не отходил ни на шаг. Чанбин теперь будто каждый раз боится и впадает в панику, когда Сынмин покидает территорию поселения. — Мне не нравится, что Хенджин отпускает тебя одного на охоту, — подтверждая мысли Сынмина, ворчит тот, тоже обращаясь и присаживаясь рядом. Его нагота обжигает взгляд Сынмина, и он отворачивается, все еще зло пыхтя. — Если я не буду приносить пользу стае, то зачем я вообще тут нужен? А я не буду ее приносить, если ты будешь мешать мне на охоте. — Ты ценен не потому, что приносишь какую-то пользу. Мы не ранжируем волков на полезных и не полезных, — тут же напрягается Чанбин, но Сынмин перебивает его: — Я должен учиться. Я должен стать нормальным волком. Я не должен быть вечной головной болью стаи, вы должны перестать кормить меня с ложечки и бегать вокруг меня так, будто я болен. Потому что это не так. Больше нет! Сынмин переходит на крик, а потом осекается. Он все еще видит кошмары, в которых ничего нет, кроме темноты, тишины, запаха крови и боли. Он все еще не в порядке. Он слабее, чем любой взрослый волк их стаи. Даже размеры его зверя, которые он унаследовал от Чанбина, ему мало помогают. Он неповоротливый и медленный, он мало полагается на чутье, он пренебрегает инстинктами, не всегда быстро успевая переключиться с человеческого на волчье сознание. Его обращение определенно произошло с какими-то ошибками, и это очевидно каждому волку стаи. Джисон беспокоится. Сестра беспокоится. Чанбин беспокоится. Большинство членов стаи смотрят на него с жалостью и сочувствием, понимая, что с ним что-то не так. Но старейшины спокойно качают головами и говорят, что надо ждать. Несколько лет — всего лишь миг в жизни волка, поэтому нет смысла переживать там, где все исправить может время. Сынмин понимает, что они имеют в виду, но не чувствует успокоения. Потому что Чанбин продолжает отдаляться от него. Чанбин будто убежден, что ему становится лучше, когда его нет рядом. И Сынмин с горьким разочарованием порой думает, что да — отсутствие вечной давящей боли в голове явно влияет на его общее состояние благотворно. Чанбин не позволяет ему читать свои мысли, закрывается, прячется, но рядом с ним Сынмин все равно чувствует боль — потому Чанбин не может справиться с собственными чувствами и страхами. Он ходит за Сынмином по пятам в лес, будто невзначай, но постоянно пытается отговорить его от поездок в город, он пытается исключить из жизни Сынмина любой риск, и это чувствуется так явно, будто бы Чанбин всерьез боится, что с Сынмином может что-то случиться. Что он растает, исчезнет, неудачно упадет и проломит себе череп или снова наткнется на злых людей с оружием. И на этот раз точно не выживет. Этот страх понятен, но он гнетет Сынмина так, что порой ему хочется вырваться и сбежать, потому что от такого внимания становится только хуже. А еще бывают дни, когда он едва просыпается, когда не может вынырнуть из темноты и теряет силы бороться, проваливаясь все глубже и глубже. В такие дни он не видит снов, только темноту и сияющий диск Луны. Она зовет Сынмина. Она будто что-то пытается сказать. Сынмин не понимает, что это значит, он все еще не чувствует себя волком в полной мере, он все еще про себя забывается и называет себя человеком. В глубине души он словно и правда все еще человек. А большой черный волк, тихо лежащий на сложенных лапах и грустно смотрящий на него желтыми мерцающими глазами, ощущается чуждым гостем, случайно забредшим в его голову. Сынмин пытается говорить и с ним, спрашивает, что делать, просит о помощи, но волк молчит и прикрывает глаза, а потом во время охоты Сынмин чувствует его голод и разъедающую тоску. В такие дни Сынмин не может проснуться сам. В такие дни Чанбину с Хенджином буквально приходится трясти его, чтобы он пришел в себя. Сынмин ненавидит такие пробуждения, потому что тогда его собственное тело ощущается чужим, украденным, неловким и будто одеревенелым, но при этом… он еще и отчаянно любит такие пробуждения, потому что теперь только так он может прикоснуться к мыслям Чанбина. В такие дни Чанбин аккуратно касается его лица пальцами, зовет его по имени, гладит по волосам и долго-долго баюкает в своих руках, дожидаясь, пока он придет в себя. В такие дни Чанбин не может держать свой разум закрытым, потому что во сне он явно ищет Сынмина, он пытается проверить все ли в порядке, он хочет знать, все ли еще Сынмин жив. — Не обязательно уходить в лес одному, — миролюбиво пытается поговорить с ним сейчас Чанбин, вырывая из потока бесконечных мыслей. — Мне нравится уходить в лес одному, — огрызается Сынмин. — Что? В чем проблема? Или ты игнорируешь меня всегда, кроме тех случаев, когда я куда-то исчезаю с твоих глаз, да? Тебе нравится смотреть, как я страдаю, но исключительно под твоим присмотром? Чанбин щелкает зубами и отворачивается. Сынмин тянется к нему мысленно, но натыкается на глухую стену. Чанбин говорит, что со связью все в порядке, что они все вместе, и они и правда вместе. Чанбин с Хенджином, и Сынмин с Хенджином. Они оба связаны с белым волком. С этой стороной связи уж точно все в порядке. Но между ним и Чанбином — филигранно выстроенная ментальная стена, преодолеть которую у Сынмина нет никаких сил. Сынмин уже начинается сомневаться насчет того, что их связь вообще реальна, а не причудилась ему в очередном кошмарном бреду. — Мне надо быть волком, Чанбин, — тише и спокойнее говорит Сынмин, — я должен быть сильным и уметь все, что умеете вы. Но я живу словно под колпаком, мне ничего нельзя. Вы трясетесь надо мной, словно… — Ты ведь знаешь причину, — устало проводит по лицу ладонью Чанбин, — не говори, что не понимаешь. Твое выживание далось тяжело. — О, ну конечно. Сынмин отводит взгляд и горестно вздыхает. Он не понимает, как так вышло. Почему Чанбин — чужак для него? Почти два года. Почти два года понадобилось ему, чтобы прийти в себя, перестать терять сознание на долгие недели и стать хоть немного самостоятельным членом волчьей общины. Перестать быть тем, за кем следят пристальнее, чем за новорожденным волчонком. Почти два года непрерывного дежурства вокруг него Джисона и других волков, помогающих обращенным. Почти два года напекающейся головной боли и кошмаров, ему не принадлежащих. А потом Чанбин закрылся от него, перестал пускать в свою голову. И тогда начался его собственный кошмар. Но сначала ему стало легче, правда. Сынмин смог выкарабкаться, смог усмирить свою волчью суть, смог начать принимать ее и почти договорился с ней. Почти начал получать от нее удовольствие. На это ему тоже понадобилось немало времени, но он был просто рад, что справляется. Хоть как-нибудь. Но теперь его словно отбросило назад. Он снова перестал справляться. Его терзали собственные чувства и угнетала недоступность чужих. Он любил Чанбина, он все еще продолжал его любить, а тот уходил, прятался, не подпускал к себе. Смотрел с тоской, но отворачивался, когда замечали его взгляд. И только в такие дни, охоты или необходимости уехать в город к людям, Чанбин неизменно был рядом и следил зорко, и опекал слишком сильно. Будто в эти моменты он восполнял все то время, что старался избегать его в обычные дни. Даже их близость… Хенджин набросился на него сразу, как только Сынмин на ногах смог стоять. И это было, конечно же, слишком, но Сынмин оценил чужое рвение. Оно ощущалось покалыванием в кончиках пальцев и теплом в груди. И единственное разумное, что он тогда мог сделать, это отпихнуть Хенджина от себя и ныть, чтобы от его слабого несчастного тела отстали. Но ему радостно было знать, что он все еще желанен. Похудевший, осунувшийся, болезненный и слабый. А Хенджин все еще смотрел на него так, будто он был самой огромной его ценностью. А вот Чанбин отворачивался, гладил по голове и шептал что-то про то, что он не готов и что ему надо отдохнуть и что это не самое главное. И Сынмин был полностью согласен с этим утверждением, но… его это оскорбляло. Чужая отстраненность. Осознанность. Попытка жить умом, а не желаниями. Он лез к Чанбину, изнывал от желания тепла и близости и не получал ничего, только вежливые разговоры о его самочувствии и безопасности. Все то, что он пытался пресечь в Хенджине, он хотел вызвать в Чанбине. Он метался между ними, разрываясь от собственных эмоций, от непонимания, от страха и обиды. Чанбин говорил, что секс — это не главное. Но что тогда главное, Чанбин упрямо не говорил. И сторонился его, даже когда его физическое состояние перестало быть причиной нервно дергающегося глаза Джисона. Даже тогда Чанбин находил причины и объяснения, чтобы быть вдали от него. Они оба, и Хенджин, и Чанбин, говорили, что со связью все в порядке. Что она осталась между ними, что теперь она стала настоящей, неразрывной, что она будет с ними до конца их жизней. Но сейчас Сынмину казалось, что он понимал ее и чувствовал еще меньше, чем когда был человеком. Что человеком ему было проще. Что до того, как на него напали в лесу, волки любили его сильнее. Чанбин любил его сильнее. А сейчас он сторонился его, буквально избегал, и ни его страх за здоровье, ни его попытки обеспечить безопасность Сынмина не могли это скрыть. Они жили в одном доме, спали в одной постели, а Чанбина будто бы больше никогда не было рядом с ним. Только в ночи полной Луны Сынмин получал его сполна. И сейчас, вспомнив, как тяжело ощущается чужое тепло на его теле, как длинные клыки пронзают кожу, оставляя так по-обидному быстро заживающие метки, как горячо и сладко отзывается их близость, заставляя его по-животному рычать и хотеть все больше и больше, Сынмин, уже было собравшийся молча вернуться в поселение, не выдерживает, останавливается и разъяренно смотрит на Чанбина. Им надо поговорить. Прямо сейчас или… Сынмин готов совершать ошибки, за которые они все потом будут очень долго и дорого расплачиваться. К счастью или нет, одна такая ошибка лежит спрятанная в комоде, белеет листами, типографским шрифтом и его подписью. У Сынмина было много времени, чтобы подумать о том, что ему делать дальше. Иногда во время таких рассуждений, он со злорадством отмечал, что Чанбину точно не следовало оставлять его наедине со своими мыслями. Но сейчас Сынмин хочет предпринять последнюю попытку, прежде чем начать что-то менять. — Чанбин, — отчаянно шепчет он, — что с нашей связью? Что с нами случилось? — Все в порядке, — отвечает тот. Слишком быстро. Как будто предчувствовал, что однажды этот вопрос будет задан. Как будто сотню раз проговаривал про себя это лживое безэмоциональное «все в порядке». Сынмин ему не верит. Он знает, что что-то не так. — Раньше ты всегда говорил, что я могу уйти, могу влюбиться в кого-то другого, могу забыть вас, что люди — создания переменчивые и непостоянные, и… Я слышал, как вы обсуждали это с Хенджином, я знал, что вы имеете в виду, когда говорите про выбор. Я знал об этом задолго до того, как в меня выстрелили в лесу. Но скажи мне честно, что происходит со связью? Разве она разрушается, когда человек покидает своего волка? Чанбин смотрит на него изумленно. Будто совершенно не понимает, к чему этот разговор. Особенно сейчас, когда Сынмин давно уже не человек. Эту проблему они уже давно должны были преодолеть, ведь сейчас разрыв связи был невозможен. Так, по крайней мере, все твердят. Чанбин мнется и хмурится, и наконец пожимает плечами. — Я не уверен… Люди раньше часто бросали своих волков, так что… — Да плевать мне, что там с людьми было до меня и что будет после! — рявкнул Сынмин. — Просто скажи мне, эта связь односторонняя? Только у волков к людям? — Нет, но люди… — Хватит. Люди связаны так же, как и волки. Они чувствуют любовь, они нуждаются в вас, меховых идиотах, и им больно, когда вы отвергаете их, якобы боясь за их право выбора. Ты так трясся надо мной. Ты так боялся, что я выживу и стану волком. Лишь бы не нарушить ни один из волчьих законов. Но я спрошу еще раз — разве эта нерушимая связь разрушается с уходом человека? Если бы я ушел от вас, когда у меня еще был выбор, разве наша связь исчезла бы? — Нет, — тихо отвечает Чанбин, — нет, она остается навсегда. Но дело в том, что мы лишили тебя… — То есть, глядя на волка, который с ним связан, человек всегда будет испытывать те самые чувства, верно? — Человек может полюбить снова, человек может… — Если человек встретит своего волка снова, спустя годы разлуки, если подойдет близко, если почувствует запах его кожи, тепло его касаний, он снова почувствует и связь, не так ли? Выбор у него будет, но связь останется навсегда, не так ли? — Я не… Я не знаю. — Вот, — Сынмин кивнул и зло стер слезу со щеки, — вот. Ни черта ты не знаешь, что чувствуют люди. И ни один волк не знает. И, возможно, каждый раз, когда такие связанные люди уходили, виноваты в этом были волки, которые пытались их всеми силами оттолкнуть. Вы с Хенджином пытались. Особенно ты. Ты все для этого сделал, все сделал, чтобы я думал об этой связи как о проклятье, хотя все, что от тебя требовалось, это любить меня и не отпускать! — Сынмин… — А теперь я не знаю, что я чувствую — вы обратили меня, но каким-то чудесным образом, ты находишь возможность меня избегать. — Сынмин, пожалуйста, послушай… Сынмин прикрыл глаза и мысленно потянулся к Чанбину. Ничего. Он чувствовал его рядом, он знал, где он, он мог с закрытыми глазами следовать за ним, но он не мог коснуться его мыслей, не мог ощутить то, что тот чувствовал прямо сейчас. Он закрывался. Что-то прятал. Он был так хорош в том, чтобы оставаться холодным и отстраненным. До обидного хорош. Разве Луна должна была давать связанным волкам эту способность? Почему у Чанбина вообще были на это какие-то силы? Или же… Возможно… возможно, Чанбин боялся показать ему, что в его голове пустота? Что в его сердце больше нет чувств? Что, обратив человека против волчьих законов, Чанбин в наказание утратил свою любовь к нему? Что проклятие, о котором шептали Чанбин и Хенджин, когда Сынмин делал свои последние вдохи, обернулось таким образом? Хенджин, формально ничего не нарушавший, все еще любит его, а Чанбин… может, он чувствует отвращение? Может, все, что осталось в его сердце, это необходимость? Может, он просто щадит его, пряча свой разум и не показывая, что чувствует на самом деле, потому что это может оказаться чем-то ужасным? Можно ли это исправить? Можно ли вернуть назад все, что было между ними, ту теплоту и нежность, то участие и страсть, которая накрывала их даже в обычные дни? Их связь, очевидно, не разорвана, потому что в полнолуние Чанбин все еще рядом с ним, и в нем чувствуется яростное, едва сдерживаемое желание. Сынмин все еще не может пробраться в его голову, но волчьи инстинкты, запах, феромоны, которые он теперь отлично умеет считывать, его не обманывают — Чанбин его хочет. По крайней мере, как минимум просто хочет его. По-животному, зло, безотчетно, без того самого права выбора. И сначала Сынмин радовался хотя бы этому, но сейчас ему этого отчаянно мало. И идея, которая пришла ему в голову, поражает его своей ужасной гениальностью. Они поступят правильно. Так, как поступили бы, если бы однажды зимним утром пуля не пробила бы его легкое и не оборвала бы его жизнь. Они поступят так, как, вероятно, поступили бы, если бы он остался человеком. Сынмин делает глубокий вдох. Сжимает кулак. Вскидывает голову. Смотрит Чанбину прямо в глаза, и тот опасно щурится, будто что-то предчувствует. — Мне надоело, Чанбин, — твердо говорит Сынмин, стараясь звучать спокойно и уверенно, — нет, правда… Я думаю, что нам и правда лучше пожить раздельно. Я думаю, нам нужно почувствовать на собственной шкуре, что происходит со связью, когда волки разлучаются. Особенно, когда один из этих волков раньше был человеком. — Это бессмысленно! — рычит Чанбин. — Но ты ведь хотел знать, как я поступлю, если у меня будет выбор, если я буду вдали от вас. Знаешь, сейчас я тоже этого хочу — посмотреть, каким будет твой выбор, если меня больше не будет рядом. Я хочу знать, спустя время — будешь ли ты все еще меня любить. Или никакой связи больше нет. — Ты же не собираешься… — Чанбин замирает и неосознанно скалится. На человеческом лице это выглядит все еще впечатляюще, но Сынмин пожимает плечами и отворачивается. — Завтра я уезжаю. Я собираюсь вернуться к людям.

***