Монстры

***

Девять лет после обращения Сынмина. Дом встречает его тишиной. Сынмин фыркает, заходит внутрь и кладет на кровать свой диплом в твердом переплете. Он не может поверить, что и правда сделал это. Окончил школу, поступил в университет, получил нормальное человеческое образование и имеет профессию, которая может быть ему полезна в будущем. Он на несколько лет выпал из жизни стаи, фактически оставил волков, чтобы найти свое место, чтобы разобраться в себе, чтобы стать кем-то самостоятельным. Значимым. Сынмин оглядывается по сторонам и решает пройтись, пока Чанбина с Хенджином нет. Он чувствует, что они где-то рядом, но явно за пределами поселения — охотятся в лесу или купаются в источнике. Возможно, прямо сейчас они так заняты друг другом, что вообще не почувствовали, что Сынмин вернулся сегодня домой. Он ведь не предупредил их, что его обучение подошло к концу, что он получит диплом так рано. Его должно было ждать официальное вручение, вдохновляющие речи, отправляющие вчерашних студентов во взрослую жизнь, а еще грандиозная вечеринка с морем алкоголя, танцами и сиюминутными порывистыми ошибками пьяных молодых людей. Сынмин сказал, что все это потребует времени, и что ему нужны еще пару недель, чтобы подготовиться, выбрать и купить костюмы, написать благодарственную речь, решить все формальности в университете, а потом прожить свои последние дни среди людей. Сынмин сказал, что ему это нужно. Что он хочет быть частью этого. Что ему нужна и вечеринка, и прощание. Что он будет скучать по этим временам и что он хочет насладиться последними секундами среди тех, кто когда-то был похож на него. Он вытребовал у волков свое право побыть с людьми еще немного. Так он, по крайней мере, им сказал. На самом же деле Сынмин был гораздо старше большинства своих одногруппников, поступивших в университет сразу после колледжа или школы, он был для них чужаком, белой вороной, слишком взрослым, чтобы принять в свою компанию, слишком странным, чтобы подружиться. И для самого Сынмина в итоге выпускной — что официальная часть, что гулянка позже — не были чем-то поистине желанным. Сынмин не хотел выпивать, танцевать и веселиться в компании молодых людей, которые так и не стали, да и не могли стать ему друзьями. У него не было родителей, которые могли бы прийти на вручение диплома и порадоваться за него. Хенджин и Чанбин ненавидели саму идею о том, что он на такой долгий срок находился среди людей, и вряд ли бы добавили торжества своими мрачными волчьими рожами, а сестра… Что ж, она, наверное, хотела бы увидеть его, счастливого, нарядно одетого, получающего сертификат о высшем образовании из рук какого-нибудь представительного человека, ректора университета или важного профессора. Сынмин уверен, что она хотела бы. Но она не могла вернуться в город. Она не покидала поселение ни разу с момента, как попала сюда, и Сынмин знал, что ее до сих пор сковывал иррациональный страх, когда речь заходила о том, чтобы поехать туда, навестить могилу матери или проверить их старый дом. Сынмин знал, что им ничего не грозило там, что еще в первый год после их обращения, Чанбин сделал им документы, смог уладить вопросы с опекунством и наследством. Он делал все это, общаясь с городскими властями лично, ни Сынмин, ни тем более его сестра не появлялись перед людьми, ничего не подписывали, не давали показания. Их более не тревожили. Им не задали ни единого вопроса о том, как они вообще попали в стаю и почему остались в ней жить. Сынмин лишь кратко уточнил, будут ли проблемы у стаи в связи со смертью полицейского и его друзей, но Чанбин сказал, что ему не о чем беспокоиться, и Сынмин не стал лезть дальше. В конце концов, стычки с людьми случались и раньше. И поскольку все смерти произошли на территории волчьего поселения, Чанбин, очевидно, имел преимущество в том, чтобы обвинять людей в нападении на волков, а не наоборот. Оружие, которое люди принесли с собой в лес, чтобы попытаться подстрелить их, говорило само за себя. Сынмин всегда считал, что они легко отделались, но при этом понимал, почему власти не хотят вставать в позу и начинать разбирательство. Почему соглашаются скрывать истинную причину смерти около десятка людей. Наверняка родственникам погибших сообщили о автокатастрофе или чем-то подобном, а истерзанные Хенджином тела наверняка подготовили к тому, чтобы они действительно были похожи на результат жуткой трагичной аварии. Вряд ли у кого-то возникли вопросы. Вряд ли люди хотели и дальше множить смерти в столкновении с волками в бесплодных попытках отомстить. В этом случае решить все мирным путем и закрыть глаза на переоформление документов трех человек, ставших волками — было самым простым, что можно было сделать в такой ситуации. Сынмин с трудом представлял, как Чанбин этого добился, но… прямо сейчас на их общей кровати лежит диплом о юридическом образовании, которое Сынмин получил исключительно для того, чтобы лучше знать человеческие законы и в будущем при необходимости стать опорой Чанбину в разрешении конфликтов с людьми. Ему никогда ранее не была интересна эта отрасль, до того, как попасть к волкам, Сынмин никогда не хотел становиться судьей или адвокатом, но… Для него все изменилось в ночь, когда ему пришлось принять решение о дальнейшей судьбе его родных. И теперь он хотел знать, как работает судебная система, как можно доказывать невиновность, к чему можно апеллировать и куда можно давить. Несколько лет назад он не знал, как еще можно помочь стае, как ему стать полезным, и решил, что получение образования в этой области станет тем необходимым вкладом, которой он сможет внести в жизнь стаи. Он сможет стать советником вожаку, Чанбину или кому-то иному, если Чанбин вдруг устанет и больше не захочет управлять стаей. Сынмин не хотел быть очередным спасенным волчонком, жившим свою тихую, безопасную, выкупленную у смерти жизнь в стае. Он хотел быть кем-то значимым, он хотел внести свой вклад. Он хотел иметь голос и быть услышанным, а еще хотел поблагодарить за годы, которые провел в беспамятстве, наводя страх и печаль на тех, кто пытался его выходить. И он не был самым сильным или самым видным, он все еще в глубине души чувствовал, что в какой-то мере остается человеком, и подумал, что это как раз и могло бы сыграть ему на руку. Всем им. Если он, когда возникнет такая необходимость, сможет разговаривать с людьми на их языке. Не только с позиции силы и волчьей угрозы, но и позиции разума, доводов и пользы. Он хотел быть тем, кто поможет разрешить конфликты, поможет сторонам быть друг другом услышанными. И сегодня его обучение официально закончилось. Это был нелегкий путь, начавшийся с необходимости покинуть стаю, вернуться к людям, чтобы окончить школу и поступить в университет. Сынмин качает головой, вспоминая, какой скандал спровоцировал этим предложением. Сейчас ему кажется, что ему бы не хватило сил и смелости противостоять своим волкам, но тогда, загнанный, потерянный и все еще слабый, он просто не видел для себя иного выхода. Он кричал, он обвинял, он размахивал подписанными документами, которые подал, чтобы завершить начальное образование. Он помнит, как волки не хотели его отпускать, не только Чанбин и Хенджин, но и вся стая. Как они смотрели на него с печальной жадностью во взгляде. Тогда Сынмин почувствовал это впервые — связь, не только романтическую с теми, кто был его парой, но и со всей стаей. Он принадлежал волкам, он был волком, и они не хотели его терять, не хотели отпускать, не хотели ни на секунду разлучаться с ним. Но они отпустили. Потому что держать волка насильно рядом было нельзя. Очередное волчье табу, которое они не могли нарушить. Волк, решивший уйти, волен сделать это. Теперь Сынмин и сам это больше чувствовал, чем понимал разумом. Поэтому и стая, и персонально Чанбин с Хенджином уступили ему. Тем более, что спустя долгое время переговоров и убеждений, они все-таки решили, что он будет возвращаться в стаю на выходные. Каждые выходные. Он не уйдет навсегда, не оборвет с ними связь, не исчезнет. Они всегда будут рядом с ним. А он всегда будет возвращаться. Сынмин мягко улыбается, вспоминая, какие перфомансы устраивал Хенджин, приезжая по пятницам за ним в универ на байке. Бритоголовый, агрессивно смотрящий, одетый в тесные кожаные штаны и огромную мотоциклетную куртку, буквально рычащий при виде Сынмина и притягивающий его к себе, чтобы жадно поцеловать прямо на глазах у всех, обозначая свою собственность — все одногруппники Сынмина и еще половина университета были уверены, что он встречается с волком. Сынмин забавлялся, понимая, что при этом никто не замечал волка в нем самом. С годами он стал сильнее, из него ушла болезненность и худоба, его тело окончательно оформилось и укрепилось, и теперь он выглядел как обычный стройный высокий молодой человек. В нем была легкость, грациозная тягучесть движений, небрежная ленца, которую он с улыбкой выставлял на показ, заставляя и людей, и волков зачарованно следить за своими движениями. Его голос завораживал, его глаза пленяли. Никто не видел в нем волка, потому что ни один человек не знал, что именно надо искать. В нем не было ярости и кричащей силы, как в Хенджине и Чанбине. Он не рычал, не скалился и не бросался в драки. Он был тихим, ехидным и отстраненным. Как и любой дикий хищник, он манил к себе людей, и только спустя несколько лет он наконец смог понять, как и почему это происходит. Он не нашел себе друзей, зато ловил десятки заинтересованных, заинтригованных взглядов. И этим злил и раздражал Хенджина и Чанбина только сильнее. Последний, впрочем, тоже порой приезжал за ним, чтобы забрать на выходные домой. Ни один, ни второй волк не собирались давать ему лишнего времени в мире людей и действительно приезжали прямо на парковку универа и караулили там, пока Сынмин не выходил на улицу, окруженный стайкой праздно глазеющих на него студентов. Несмотря на свою внешнюю мрачность, Сынмину всегда казалось, что Чанбин пугал остальных гораздо меньше, чем Хенджин, поскольку приезжал всегда на машине и приветствовал Сынмина довольно сдержано, касаясь пальцами коротких торчащих в разные стороны волос и сразу же предлагая сесть в салон. Он не целовал его при всех, не тянул в свои жадные объятия, не обжигал злобным взглядом людей, посмевших таращиться в их сторону. Чанбин был тих, внутренне напряжен, но внешне все же спокоен. И все же он приезжал за ним. Этот простой факт отзывался в сердце Сынмина тихой радостью. Он никогда не сомневался в том, что Хенджин будет таскаться следом и словно даму сердца будет поджидать под дверью университета, но вот Чанбин… Сынмин действительно чувствовал маленькую победу, каждый раз выходя на улицу и встречаясь взглядом с темными внимательными глазами. Сынмин смущенно касается волос, вспоминая, как поглаживал его при встрече Чанбин. Теперь он был коротко подстрижен. Не так как Хенджин, конечно, но все же довольно близко к своему белому волку. Со временем Сынмин просто стал коротко и небрежно срезать волосы ножом для разделки шкур, вызывая у Чанбина приступы ворчания и недовольства. Смотреть на того в такие моменты было довольно забавно. Наверное, именно поэтому примерно раз в месяц Сынмин садился возле костра и, сосредоточенно сопя, махал лезвием в опасной близости от своего лица. Это был его способ получить больше внимания. Чанбин все еще не подпускал Сынмина к себе, но вынужденная разлука делала его мягче. Сынмин видел тоску в глазах Чанбина, видел его печаль и сдерживаемое желание быть ближе. Оба его волка наверняка хотели бы просто приказать ему остаться дома, в их постели, однажды просто не позволить ему сесть в машину и уехать на очередное занятие, но… по разным причинам, но они оба признавали его право проживать свою жизнь так, как ему хочется. Хенджину нравилась его строптивость и вольнодумие, он словно находил что-то горячее и возбуждающее в том, чтобы ждать его несколько дней, а потом прижимать собой к постели, не отпуская от себя ни на секунду, «вымещая» на нем свое нервное ожидание и их разлуку, Чанбин же… просто не смел возражать, словно полагая, что вообще не имеет права спорить с Сынмином хоть в чем-то. Почему-то это разочаровывало. Словно в глубине души Сынмин надеялся, что однажды Чанбин сорвется, приедет за ним в университет, схватит за шкирку и увезет в поселение, сказав, что он больше никогда их не покинет. Что они больше не разлучатся ни на один день. Сынмин одновременно боялся этого и отчаянно желал. Но за те пять лет, что он получал образование, Чанбин так и не рискнул приказать ему навсегда вернуться в стаю. Он мог это сделать, Сынмин чувствовал. Вероятно, он этого действительно хотел. Это ощущалось в той отчаянной близости, которая была между ними много раз после того, как его по пятницам увозили домой. Они далеко не всегда ехали сразу в поселение, далеко не всегда могли вытерпеть пару часов пути по пробкам. Сынмин лохматит волосы и смущенно проводит по шее, вспоминая, сколько раз они снимали номер в отеле и как на него таращились местные администраторы за стойкой и иной персонал. Высокий стройный паренек с огромными глазами, тяжело дышащий и взъерошенный, плетущийся следом за большим злым волком. Или сразу за двумя волками. В эти моменты Сынмин не хотел знать, что именно думает про него управляющий отеля, но просто был рад, что тот ни разу не вызвал полицию. В попытках его спасти из лап зверя, либо же пресечь занятие проституцией. В зависимости от того, куда склонялся управляющий. В эти моменты Сынмин и сам не знал, на кого он больше похож, но отчего-то подобные мысли только заводили его сильнее. Ему нравилось, когда его волки накидывались на него, не в силах терпеть до дома, когда срывали с него одежду, рычали и кусались, оставляя на его коже видимые отметки. Люди вокруг всегда обращали на них внимание. Люди вокруг всегда знали, что с ним что-то не так, что он чужак, что он принадлежит волкам. В нем самом волка не видели, но зато отлично видели волков, стоящих за его спиной. Сынмин улыбается, снова проводя пальцами по тисненой обложке с золотыми буквами. Он не жалеет ни об одной секунде, которую провел в мире людей, получая образование и раздумывая о своей дальнейшей жизни в тишине и вдали от волков. Он знает, что сделал верный выбор. Он знает, что спас себя от одиночества и боли, в которых ему бы пришлось жить рядом с Чанбином. Потому что несмотря на взрывы эмоций, несмотря на его очевидную тоску, он все еще не пускал Сынмина в свою голову. Держал на длинном поводке. Отгораживался и мягко переводил любые разговоры на эту тему. Он все еще словно был чужим, а Хенджин, даже спустя много лет, не смел вмешиваться в то, что было между ними. Возможно, он был прав, но Сынмин часто чувствовал себя одиноким рядом с ними. С ними обоими. И он все еще не знал, как это исправить. Но он знал, что был прав и прямо сейчас он на верном пути. Сынмин вздохнул и вышел на улицу, щурясь на солнце и ставя руки козырьком. Он чувствовал, что его волки находятся все еще где-то в отдалении. Значит, у него было немного времени пройтись по поселению. Сынмин медленно двинулся вперед, продолжая касаться шеи. С одной стороны, у него слегка чесался воспаленный, почти никогда не заживающий укус. Чанбин с Хенджином словно специально кусали его в одно и то же место, не позволяя метке сойти и исчезнуть. Это место было слишком заметным, и как бы Сынмин ни старался одеваться более закрыто, почти всегда эти укусы были видны окружающим. Россыпи других — на плечах, на бедрах, на груди, — он обычно мог скрыть, нося их под одеждой, оставляя только для собственного взгляда, но шея… Сынмин фыркает, касаясь темных отметин с другой стороны. Сынмин тоже умел делать что-то специально. Чанбин был в бешенстве. Чанбин ревел, рычал и тыкал в него пальцем, глуша своими воплями и недовольным раздраженным запахом, пока Хенджин крутился вокруг, тяжело втягивая воздух и пытаясь прикоснуться и потрогать. — Что ты наделал? — орал Чанбин, — зачем поставил на себе клеймо? Как ты посмел позволить кому-то коснуться твоей кожи, оставить на тебе след? Почему ничего не сказал до того, как сделать это? Если бы Сынмин знал раньше, что Чанбин так взбесит его татуировка, он бы сделал ее значительно раньше. Изломанные линии, маленькие точечки и пять ярких клякс украшали его шею чуть ниже левого уха, приводя Чанбина в негодование и заставляя взгляд Хенджина быть мутным и расфокусированным. Сынмин с легкостью мог сказать, кто из них был искренне возмущен и оскорблен, а кто был в восторге. Рисунки на его шее нравились Хенджину, и тот легко и без сопротивления мог принять его чисто человеческое желание сделать себе татуировку, оставить напоминание, рассказать свою историю на своей собственной коже. Хенджин проще относится к нарушению правил, он всегда легко отмахивался и готов был творить что угодно, лишь бы это приносило ему удовольствие. Со временем Сынмин стал так четко это различать в них. Чанбин был цельным, монолитным, состоящим из правил и верности волчьим устоям и моральным ценностям. Он стоял на месте ровно и непоколебимо, его невозможно было сдвинуть, почти нереально было переубедить. С ним можно было говорить, но нельзя было договориться, его нельзя было взять жалостью и хитростью. Единственное, что Сынмин мог позволить себе — это злить его. Только когда он нарушал правила, Чанбин мог сорваться и открыть свои эмоции, не удержать их, выплеснуть их на Сынмина горячим потоком брани и желания. Чанбин всегда переводил их споры в близость, видимо, осознавая, что так им обоим станет легче. Им и правда становилось. Кусать друг друга, сжимать пальцы на коже, толкать и прижимать — к кровати, к стене, к земле, к любой поверхности, которая только была у них под рукой. Врываться в тела друг друга, оставлять метки, выплескивать боль и вожделение, так, что в глазах искрило, а руки и ноги потом дрожали. Сынмин даже на вскидку не мог сосчитать, сколько раз после такого Чанбин аккуратно касался темного рисунка на его шее, целуя и одновременно тяжело вздыхая. Ему не нравилось. И все же он был трогательно привязан и к этой части Сынмина, вопреки своему всякому желанию. Хенджин же со своей двойственной натурой, переменчивостью и способностью быть своим в обоих мирах... Хенджина невозможно было обратить в волка полностью, невозможно было искоренить его человеческую суть. Он навсегда, на всю жизнь останется таким, получеловеком-полузверем, и со временем Сынмин и правда увидел в нем это. Он понимал законы, но легко мог их нарушать, он умел растворяться среди людей, но если хотел — оставался огромным белым пятном. Он был мягче и несерьезнее. Он был слишком сильным и слишком легкомысленным. Когда его жизнь протекала спокойно и без потрясений, требующих от него быть собранным, функциональным и смертоносным, он вообще не стремился быть серьезным. В этом Сынмин видел одновременно и плюсы, и странную печаль для себя. Хенджин так легко забывал про все, что было вокруг, утрачивал интерес ко всему. Связь со своими волками — единственно по-настоящему важная для него вещь, в которую он верил и которой жил. Ничто другое не было для него ценно. Чанбин всегда писал письма своей семье, постоянно навещал Джисона, чтобы узнать новости, удостовериться, что в его родительской стае все спокойно, что с ними все хорошо, они живы и здоровы и живут в мире. Хенджин же… Сынмин ежится, переживая странное болезненное ощущение. Отец Хенджина забрал его в стаю, когда тот был еще ребенком, и Хенджин легко окунулся в новую жизнь, слишком легко пережил расставание со всеми, кого знал с рождения. В стае он встретил Чанбина, и они оба еще совсем маленькими узнали про связь, и Сынмин понимал, почему Хенджин оказался так сильно отвлечен этим событием, но… Хенджин никогда не тосковал по своей человеческой матери. Словно это было естественной частью его пути — однажды проститься с ней навсегда. И никогда не оборачиваться назад. Чанбин и правда показал Сынмину ее фотографию, молодой красивой женщины, в которую Хенджин пошел внешностью. Она улыбалась ярко и весело, а у Сынмина болело сердце при взгляде на нее. Для Хенджина быть волком — означало потерять все прошлые отношения, лишиться той части жизни, которая связывала его с людьми. Он отказался от них с пугающей легкостью и без сожалений. Сынмин понимал отца Хенджина, который мог разлюбить эту женщину, который мог увлечься кем-то еще, но Хенджин… для него ничто больше не имело значения, кроме стаи и Чанбина. А потом, когда они стали взрослыми — даже стая свое сакральное значение для него потеряла. Осталась только связь, освященная Луной, и его волк, который был на другой стороне этой связи. Все остальное было незначительно, неважно, скоротечно. А теперь рядом с Чанбином в глазах Хенджина стоял сам Сынмин и чувствовал, как он становится важен, как с каждым днем все более жадным и отчаянным становится чужой взгляд. Для Хенджина не имели значения законы и последствия. Он просто хотел себе свою пару. Обоих волков, которых подарила ему Луна. И желание Сынмина учиться среди людей, постоянно уезжая в город, его все еще человеческие привычки, все что угодно, даже пара черных полос, загнанной под кожу краски, Хенджина волновали меньше всего. Пока Хенджин получал его в своей постели, пока он позволял белому волку кружиться рядом и отвечал на его зов — Хенджин не видел проблемы вообще ни в чем. Сынмин любил за это Хенджина и одновременно переживал и о нем тоже. Что сделает Хенджин, если у них не получится? Если Чанбин так и останется в стороне или, того хуже, начнет отдаляться все дальше? Сынмин глубоко вздохнул и передернул плечами — он вернулся домой для того, чтобы наконец со всем разобраться. Он вернулся домой, чтобы получить наконец своих волков себе.

***

Первым делом Сынмин решил найти сестру. Он чувствовал себя очень неловко рядом с ней и каждый их разговор буквально ощущал пропасть между ними, но все же стремился быть рядом и видеться хотя бы пару раз в месяц. Их встречи всегда были наполнены разъедающей тоской, но все же Сынмин не планировал сдаваться. И прекрасно видел, что его сестра, даже будучи молчаливой и подавленной, никогда не стремилась прогнать его прочь. У них не получалось. Но Сынмин верил, что однажды они найдут дорогу к сердцам друг друга. Вот и сейчас он приблизился к ее дому и выжидающе остановился. Он знал, что она почувствует его присутствие и выйдет сама, если захочет поговорить. Спустя несколько слишком долгих минут высокая темноволосая женщина вышла на крыльцо и замерла, разглядывая Сынмина, чуть склонив голову набок. — Привет, Сынмин-а, не знала, что ты возвращаешься сегодня, — ее голос, глубокий и чуть хрипловатый заставил Сынмина вздрогнуть — раньше он был совсем другим, но ее бывший муж перебил ей трахею и, даже когда она срослась, связки будто изменились. В ней вообще многое изменилось. Почти не осталось мягкости, взгляд сделался тяжелым, а движения резкими, опасными. Она не казалась чужой, вовсе нет, но она была другой. Сынмин очень хорошо это чувствовал. Когда они оба пришли в себя достаточно, чтобы наконец увидеться и поговорить после обращения, наверняка она тоже его не узнала. Слишком много всего разделило их последнюю встречу, когда они еще оба были людьми и потом, когда стали волками и частью одной стаи. — Как ты? — тихо спросил Сынмин. Он всегда чувствовал груз ответственности за них обоих, но если Енхек не помнил, кто и как его спас и что его вообще потребовалось однажды спасать, то Дауль помнила все прекрасно. И много лет назад, когда Сынмин попытался перед ней извиниться, она просто прервала его и сказала, что этот разговор лишний. А потом Сынмин ни разу не решился заговорить об этом вновь. Сегодня Сынмин настойчиво решил попробовать снова. Сынмин не знал, что она на самом деле чувствовала — о последних часах своей человеческой жизни, об обращении, своем и ребенка, о смерти мужа, о невозможности вернуться назад. Она так и не поделилась этим с Сынмином, хотя он и знал — волки, которые помогали ей социализироваться, подружились с ней, особенно Джисон. Она часто проводила с ними время, они стали ее друзьями, теми, кто был рядом, когда ей было весело или грустно. Сынмин был почти уверен, что Джисон знал все о ее чувствах и переживаниях. И Сынмину было горько, что им так и не удалось наладить связь с сестрой. Что она не была рядом с ним, когда он принял решение уезжать из стаи, дистанцироваться от волков хотя бы частично. Что она не принимала участие в обсуждении его будущей профессии. Что она не убедила его все же пойти на выпускной. Все это не было столь уж важным, но Сынмину было одиноко без нее. И он никогда не прекращал попыток хотя бы немного наладить общение. — Я привез вещи, — тихо сказал Сынмин, — мамины… Я ведь… Сынмин сглотнул и отвернулся, пытаясь взять себя в руки. Он жил в их старом доме. После смерти их матери Дауль не успела его продать, хоть ее муж и настаивал, а уже после его собственной смерти, Чанбин смог оформить документы на этот дом на Сынмина. И тот жил в этом доме в будние дни, пока учился. Сначала он тоже хотел продать его, но потом понял, что не сможет избавиться от этой связи никогда. Это был его дом. Их с сестрой дом. Они родились и выросли здесь, и как бы ни сложилась их дальнейшая судьба, этот маленький островок уюта и тепла, эта маленькая частичка их прошлой жизни всегда должна принадлежать им. Сынмин хотел бы однажды привезти туда Енхека, показать ему фотографии, рассказать, какими чудесными были его бабушка и дедушка. Сынмин хотел, чтобы тот знал историю своей семьи, необязательно всю, но хотя бы ту часть, где были тепло и любовь. Те, что их маленький волчонок так и не смог испытать на себе. — Я не знал, захочешь ли ты, — Сынмин устало потер глаза, пытаясь успокоиться, — но мы ведь… Не знаю, Дауль, я просто подумал, что ты хотела бы иметь что-то оттуда на память. Я имею в виду, что это и твой дом тоже, и ты можешь и сама отправиться туда в любую секунду, но… я знаю, что ты не любишь отсюда уезжать, да и просить ты не стала бы, потому я решил привезти тебе сам и, может быть… если хочешь, я привезу все что угодно, просто скажи. — Я была к тебе несправедлива, да? Все это время, — прерывая его судорожные попытки объясниться, вдруг тихо спросила она, склоняя голову на другой бок. Волосы темной волной скатились вниз, и Сынмин разглядел отметину шрама у нее на шее. — Не переживай, я… все в порядке, я заслужил, — неловко отозвался он, переминаясь с ноги на ногу. — Это все так сложно, на самом деле, да и времени прошло прилично. Неважно. — Тебе пришлось сделать непростой выбор. Не единожды. А я не нашла для тебя слов, хотя была должна. — Наверняка ты хотела бы иметь собственный выбор. Любой бы хотел, но я… если мы сейчас ведем речь о той самой ночи, то я просто хотел бы, чтобы ты жила, ты и Енхек, так что… — Каждый день глядя на тебя, я вспоминала свою прошлую жизнь, Сынмин, — перебила она и подошла ближе, касаясь его лица, проводя по щеке, задевая губу и кладя пальцы на подбородок, — я вспоминала каждую свою ошибку, каждую слабость, которые привели меня к волкам. Я сама виновата, что попала сюда, что однажды позволила своему мужу избить себя и ребенка до смерти. Я могла попытаться сбежать, могла попытаться ответить ему, но дело в том, что я ни разу не пыталась. — В этом не было смысла, ты ведь помнишь, кем он был. Это была бы неравная битва, — задушено прошептал Сынмин. Она была так близко. Он чувствовал ее запах, он видел тонкие, едва заметные лучики морщинок возле ее темных глаз, видел родинку на ее щеке, такую как и его собственную. Она была близко. Самое любимое, самое родное, самое желанное существо на свете после Чанбина и Хенджина. Сынмин так хотел бы ее обнять, так хотел бы почувствовать ее тепло в своих руках, не со стороны, а лично убедиться, что она и правда жива, что все эти годы она была рядом по-настоящему, а не просто призраком его воспоминаний. — Я все помню, — вздохнула она, — я помню, и все же я не попыталась ни разу. Ты прав, Сынмин — ты всего лишь спасал мне жизнь, но к черте этой самой жизни я подошла сама. Но не ты. Каждый раз, когда я смотрела на тебя — я знала, что ты остался здесь из-за меня, что не мог вернуться к людям из-за меня, и что в конечном итоге был смертельно ранен — тоже из-за меня. Я выбрала плохого мужчину в спутники жизни, и за мой выбор заплатила жизнью вся моя семья. Это его дружки пришли мстить, это его дружки попытались тебя убить. И у них получилось. И это тоже моя вина. Своей слабостью я отняла у тебя человеческую жизнь, так что единственный, кто по-настоящему был лишен выбора — это ты. — Но, в конце концов, я все же вернулся к людям. Ну, в некотором роде, — Сынмин попытался ободряюще улыбнуться, — я закончил школу, получил высшее образование. Мама была бы в восторге. Тень прошла по лицу его сестры, и она так же, как он минутой раньше, отвернулась, пряча взгляд. — Мама была бы в восторге, — эхом отозвалась она. — А я даже не пришла тебя поздравить. Я не видела, как это произошло. Не помогала тебе. Не была рядом. За это наша мама меня бы очень сильно отругала. Я же старше. Что я за сестра такая вообще..? Почему это вдруг стало так трудно для меня? Почему даже слово сказать, почему попросить прощения стало невыполнимой задачей, полной стыда и горечи, которые я предпочитала годами взращивать и проживать внутри себя, вместо того, чтобы просто быть рядом с тобой? — Дауль, прошу тебя, — Сынмин несмело коснулся ее рук, потянул к себе. Он хотел ее обнять. Просто обнять. Это желание заволокло все его существо, даже вечная связь с его волками прямо сейчас не ощущалась такой острой и яркой. Его сестра была рядом, и они говорили. И хоть он совершенно не был готов к этому разговору, хоть он совершенно не думал, что он случится сегодня вот так, он просто хотел, чтобы с ними все было в порядке, чтобы они просто были рядом, и ему совершенно было неважно, почему они были загнаны в плен своих эмоций и почему намного раньше не смогли сделать шаг навстречу друг другу. Он не думал, что для них это было поздно. Он думал, что сейчас — самое время. Но Дауль явно не могла остановить слова, которые, вероятно, копились в ней годами. — И я видела в тебе все свои ошибки, а еще знала, что ты при этом винишь себя. И мне понадобилось столько лет, чтобы просто найти в себе силы прийти и сказать тебе — твоей вины нет ни в чем. Ты был прав, ты поступил, как смог, как хватило сил, ты спас нас, спас дважды — первый раз, когда попросил волков прийти в наш дом, а второй раз, когда позволил им нас обратить. Мне жаль, Сынмин, что мой стыд сдавливал спазмом мое горло и отнимал язык, мне жаль, что я не сказала этого раньше, но сейчас… ты стал совсем взрослым. И мой сын почти стал взрослым. Столько лет прошло, столько времени. Нельзя горевать и сожалеть вечно, нельзя утопать в собственной слабости и множить ее. Я не хочу, чтобы ты был один. Я и так опоздала на столько лет. Не только тех, что ты был волком, но и раньше тоже. Я должна была тебя защищать, Сынмин, это я должна была тебя спасти. — Нет, нет! Ты ничего мне не должна, я просто… знаешь, как я рад, что ты просто жива, — Сынмин наконец кинулся ей на шею, обвился руками и прижал к себе, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Слова его сестры сейчас просто разбивали его сердце. Он понимал, что она чувствовала, что имела в виду, но Сынмин знал и еще кое-что. — Так много плохого с нами случилось, это правда, но… Я остался здесь, потому что я хотел здесь остаться. Это был мой выбор. Я тоже мог уйти, мог попытаться сбежать в другой город, начать новую жизнь. Но оставаться здесь, чтобы убедиться, что вы будете в порядке, а еще потому, что я, как мальчишка, хотя я, собственно, и был тогда мальчишкой, влюбился в двух волков — это был мой выбор, Дауль. И я рад, что моя жизнь сложилась именно так, я никогда не жалел, что стал волком, для меня, наоборот, это стало возможностью быть рядом с теми, кого я люблю. — Ты был ребенком, и я обязана была о тебе заботиться. — Ты была не старше, чем я сейчас. Разве я сейчас могу о ком-то позаботиться? — со смешком сказал Сынмин, отстраняясь от нее, — я так тебя люблю, я так рад, что ты жива, и я очень надеюсь, что в твоей душе наступит мир и покой, и что ты тоже будешь чувствовать радость за каждый прожитый день. Не печалься о прошлом, сестра, а особенно, не печалься обо мне. Ты ведь знаешь, меня сюда привела Луна. Сынмин замолчал, чувствуя, как слеза все же ползет по щеке. Его сестра смахнула ее и улыбнулась тихо и слегка печально. — Моя очередь спрашивать, ты в порядке? Кто-нибудь вообще знает, что ты вернулся? Сынмин понял, что под «кем-нибудь» она имела в виду двух конкретных волков. Он мотнул головой и постарался расслабленно и как можно более беспечно махнуть рукой. — Это мой маленький сюрприз им. — Я знаю, что что-то не так. Твои приезды-уезды все эти годы выглядели одновременно как побег и как попытка расшатать чужое терпение. — Твою бы проницательность… — фыркнул Сынмин и взъерошил короткие волосы, — я в порядке. Я буду в порядке. Мне нужно время, чтобы все решить, но, полагаю, что с этого дня мне станет чуть легче. Мне очень тебя не хватало. Мне очень жаль, что мы потеряли столько времени. Но теперь в моей душе тоски станет чуть меньше. Это явно придаст мне сил. — Джисон сказал, что десяток лет для волка — это один миг, — задумчиво произнесла Дауль и посмотрела куда-то мимо Сынмина, — а еще он сказал, что иногда, чтобы залечить раны, оставленные людьми, волкам требуется очень много времени. Полагаю, в этом вопросе ему можно доверять, так что… Я давно ждала момента, когда можно будет поговорить. Не знала, с чего начать. Знаешь, чем дольше ждешь и чем сильнее оттягиваешь разговор, тем более странным и абсурдным кажется его вообще начинать. Но потом… Она замолкла и посмотрела на Сынмина странными огромными глазами. — Что-то случилось? — Енхек, — коротко кивнула она, — его друзья начинают обращаться. У подростков этот процесс происходит по-разному, но… и в тот самый день, когда я увидела, как Енхек, окруженный разноцветными комками шерсти, носится по лесу, я поняла — я должна тебе это. Целая жизнь прошла. Мой сын вырос, скоро он станет волком, скоро я не успею моргнуть, как он покинет мой дом, как захочет жить самостоятельно, как престанет прятаться за меня. Я поняла, что не могу и дальше продолжать терять брата, день за днем увеличивая пропасть между нами. Мы должны быть вместе. Несмотря на то, что каждую секунду я испытываю невыносимый жгучий стыд, глядя на тебя, я… Я горжусь тобой. Тем, каким человеком ты вырос, каким сильным ты стал. Ты взял ответственность за нашу семью, ты фактически был её главой, когда тебе было семнадцать. И ты со всем справился, ты выстоял, выжил и сделал так, чтобы и мы жили тоже. В мире и радости, среди волков, охраняющих наш покой. И сейчас... Подумать только, ты окончил университет, тебе двадцать шесть лет! Сынмин, я… — Это лучший подарок, который я мечтал получить, — криво усмехнулся Сынмин и подошел к ней снова, обнимая и кладя голову ей на плечо. Его прошибло просто потрясающим ощущением. Тепло и родной запах. Безопасность. Чувство единения, чувство родства. Семья, кровная связь и любовь. Сынмин коснулся татуировки на шее. Пять пятнышек среди точек и изломанных линий. Пять огней, которые сияли в его мозгу, когда он закрывал глаза. Его собственное сердце и еще несколько, те, что всегда были рядом, те, что были с ним связаны. Он вернет их себе. Возможно, не сразу, медленно, но он вернет их всех.

***