Я и твой призрак

***

Машина доктора Кима была не полицейской, а обычной невзрачной Хёндэ с затхлым запахом салона и старых сигарет. Молчание в ней было густым, тягучим. Юнги сидел на пассажирском сиденье, уставившись в окно на проплывающие мимо огни городка, которые уже начали зажигаться в ранних октябрьских сумерках. Каждый фонарь, каждое окно казалось ему теперь глазом, следящим за ним. — Вы не бойтесь, детектив Мин, — наконец произнес доктор Ким, не отрывая взгляда от дороги. Его голос был ровным, как скальпель. — Моя задача — не наказать вас, а понять. Поставить диагноз. Определить степень вашей... профпригодности. И опасности. — Я не опасен, — хрипло сказал Юнги, все еще чувствуя в теле дикую слабость из-за седативного. — Это мы и выясним, — парировал доктор. Он свернул на знакомую Юнги улицу. — Капитан Пак предоставил мне доступ к вашему личному делу и медицинской карте. Детский психолог, которого вы посещали после... инцидента, отмечал высокий уровень диссоциации и склонность к построению сложных защитных фантазий. Вы будто бы создали целый миф, чтобы объяснить травму. — Это не миф, — прошептал Мин, сжимая кулаки на коленях. — Он был. Я видел его. — Шрам? — спросил доктор, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная насмешка. — Удивительно, как детский мозг, желая оправдать невыносимое, может зафиксировать такую яркую, конкретную деталь. И как потом эта деталь становится... якорем для всей личности. Юнги ничего не ответил. Он понял: любые его слова доктор Ким пропустит через жёсткий анализ с применением всех знаний, полученных. в университете. Каждое воспоминание будет истолковано как симптом. Каждая уверенность — как бред. Машина остановилась у дома, где Мин снимал квартиру. Скромную, небольшую и одинокую. Доктор Ким выключил двигатель и повернулся к нему: — Я поднимусь с вами. Осмотрю жилище. Это стандартная процедура при оценке потенциального риска. Нам нужно понять, в какой среде вы находитесь, нет ли... триггеров. Осмотр квартиры был самым унизительным опытом в жизни Юнги. Доктор Ким ходил по его крошечным комнатам с бесстрастным видом учёного, разглядывающего свой научный труд. Он заглянул под кровать, где все еще лежал канцелярский нож. Задержал на нем взгляд, но ничего не сказал. Пролистал груды бумаг на столе — старые заметки по делу матери, карты с пометками, рисунки, сделанные в состоянии полусна. Каждый клочок был уликой в его деле — деле о его безумии. — Вы фиксируете сны? — спросил доктор, подняв один из листков с каракулями, на котором было изображено что-то, отдаленно напоминающее лицо с кровоточащей полосой. — Иногда... чтобы не забыть, — пробормотал Юнги. — И часто эти сны сбываются? — Они не сбываются... но... — Но что-то из них встречается вам в жизни, и это укрепляет вашу веру в систему, — закончил за него доктор и отложил рисунок. — Вам кажется, что это пророческий дар, хотя на самом деле это лишь плод вашего воображения, созданный из мелких деталей, который ваш мозг цепляет, а вы этого не замечаете. Вы ищете закономерности там, где их нет. И находите, потому что это ваш разум их создает из желания верить в то, что всё это как-то связано. Он подошел к окну, проверил защёлку на раздвижной раме. — Вам нельзя выходить. Вам нельзя ни с кем контактировать по этому делу. Ваш телефон будет прослушиваться — это распоряжение капитана. Каждый вечер в семь я буду приходить на сеанс. Мы будем говорить. Вы будете рассказывать. Обо всем. Особенно о том, что вы чувствовали вчера вечером и сегодня утром. Понятно? Юнги кивнул. Он чувствовал себя лабораторной крысой в лабиринте, стены которого сужались с каждой новой фразой. — А сейчас я бы послушал, с чего всё это началось. С самого начала. Со дня, когда на вашем лице появился этот шрам.

***

— За мной, Гуки. — Хён, ты куда? Ночь — время кошмаров. Время, когда каждый шорох пугал, а тень любой ветки казалась угрожающей когтистой лапой, тянущейся за маленькими детишками и желающей утащить их за собой, в неизвестность. Юнги в последнее время начал охотиться на эти пугающие силуэты, потому что ему всё время казалось, что за ним обязательно придут. За ним, а потом за Чонгуки, потому что монстр охотится как раз за такими. Чонгуки. Драгоценный мальчик помладше, который жил в паре домов от жилища Минов и таскался за Юнги хвостиком до происшествия, а затем какое-то время таскал за собой Юнги, чтобы вытащить его из той пропасти, в которую тот свалился со смертью матери. Точнее, с убийством матери. Прямо на глазах маленького Юнги, который ещё и получил от преступника огромный шрам на лице, а затем фразу о том, что теперь он проклят. Чонгук не понимал, что с хёном, да ему и не было положено. Он ничего не смыслил в маньяках и пост-травматических расстройствах, так что в понимании Чона любимый хён грустил из-за того, что его мама больше не с ним. А ещё из-за того, что у него болел шрам на лице. Пока что свежий, постоянно кровоточащий из-за активной мимики ребёнка. Другие дети начали боятся Юнги, а кто-то дразнил. В конце концов рядом остался только Чонгук, которому было всё равно. Родители сначала не имели ничего против их общения, и даже жалели мальчика, но потом Мин начал чудить. Отец Юнги после смерти жены ударился в длительный запой и совсем забил на воспитание сына и на присмотр за ним. Юнги остался предоставлен самому себе и своему горю, а также новым страхам и образам, что всё чаще появлялись в сознании. Он мог выходить, когда угодно, потому что под вечер отец надирался до отключки, а Юнги, пару раз попробовав попросить родителя о помощи и не получив её, начинал прятаться от кошмара самостоятельно. Сначала в одиночестве, а потом и с Чонгуком. С Чонгуком, который был слишком мал для ночных побегов, для лазания по крышам и всяким странным местам, частенько приходя домой израненный. Родители всерьёз забеспокоились и решили, что это общение пора прекращать. Отец Чона запирал на ночь двери на верхний замок, а на все окна прикрутил решётки, чтобы Чонгук не вылез через них. Но он нашел путь. Через гараж. Там пахло пылью, машинным маслом и страхом двух мальчишек, которые прятались на заднем сиденье машины отца Чонгука под одеялом, потому что снаружи было слишком холодно, чтобы гулять. Совсем не то, что летом. Юнги знал, что именно в это время, когда им слишком неудобно будет собираться вместе, чтобы дать отпор, именно тогда Он придет. Прошёл почти год с момента смерти матери Мина. Опять наступала эта ужасная пора слякоти и пелены дождя, смывающей все следы. — Слушай внимательно, — прошептал Юнги, присаживаясь на корточки перед младшим. Его голос был непривычно серьёзным, взрослым не по годам. — Он приходит, когда совсем темно. Он смотрит в окна. Ищет... таких, как мы. — Каких таких? — еле слышно спросил Чон. — Кто боится. Кто один. Кто... видит его. — Юнги коснулся своего шрама. — Он оставил на мне знак. Теперь он меня чувствует, потому что я проклят. И... может почувствовать тебя, потому что ты со мной. Это была не игра. В глазах Юнги не было и тени выдумки. Только холодная, липкая уверенность, которая передавалась Чонгуку, заставляя его мелко дрожать. — Что... что нам делать? — Прятаться. Я кое-что заметил, чтобы он не смог найти меня, — Юнги говорил быстро, торопливо, словно боялся, что их прервут. — Он не заглядывает под кровати. Там слишком низко для него. Или... в шкаф. Но не в тот, где вещи висят. Там он может протянуть руку. А в тот, где на полках. Нужно забиться в самый дальний угол и замереть. Не дышать. Он уйдет, если не услышит. Чонгук кивнул, впитывая каждое слово как священную истину. В его детском мире не было места сомнению — если хён так говорит, значит, так и есть. — А если он... если он всё равно найдёт? Юнги замолчал. Его взгляд стал отрешенным, устремленным куда-то внутрь себя, на ту сцену, которая прокручивалась в голове каждую ночь. — Тогда... тогда надо смотреть ему прямо в глаза. И не показывать, что боишься, не плакать. Гуки, ты понял меня? — он сказал это, хоть и не верил, точнее не мог знать наверняка, но во время нападения Юнги не плакал, поэтому и решил, что это поможет. А Чонгуки — тот ещё плакса. Он послушно кивнул, обещая себе быть сильным, но слёзы от страха навернулись уже в тот же момент. Юнги схватил его за пухлые щёки и стёр влагу, заставляя смотреть себе прямо в глаза: — Но он не найдёт. Потому что мы будем умными. Гуки, я буду тебя защищать, он придёт за мной первым. Не за тобой. Ты, главное, прячься. Ты понял? Под кровать или в шкаф на полках. Каждую ночь. — Понял, хён, — покорно ответил Чонгук, втягивая сопли с шумом. И он начал делать именно так. Сначала из послушания. Потом из-за страха, который постепенно перестал быть игрой, а стал частью вечернего ритуала, таким же привычным, как чистка зубов. Он забирался в шкаф, зарываясь под несколько огромных одеял, лежащих там, и ждал в темноте, затаив дыхание, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, каждому шороху за окном. И в этих звуках его разгоряченное воображение, удобренное рассказами Юнги, начинало слышать тяжёлые, чужие шаги, скрежет ножа о камень за окном, тихое, хриплое дыхание. Он верил. Верил так сильно, что однажды, когда отец, проверяя, спит ли сын, приоткрыл дверь и заглянул в комнату, Чонгук, лежавший в шкафу, услышал его и... закричал. Пронзительно, истерично, до хрипоты. После этого родители окончательно решили: хватит. Последней каплей был момент, когда Чонгук не был обнаружен ни в шкафу, ни под кроватью, и на его поиски родители потратили половину ночи. Они с Юнги спрятались в заброшенном доме одной бабули, которая недавно умерла, но не имела родственников. Чтобы туда попасть, взрослым пришлось подключать полицию, а, когда отец Чонгука нашёл двух ребятишек в их тайном укрытии, он не стал трогать второго. — Пап, а как же хён? — Гуки тянулся к нему своей маленькой ручкой, но отец подхватил его и не позволил даже дотронуться. Юнги же замер, словно испуганный кролик перед лицом удава, уже раскрывшего пасть. — Тут никого нет, Чонгук. Прекращай, — зло фыркнул отец, унося сына прочь. Он понимал, что мальчишке из семьи Мин не повезло, что его было жаль, и он не виноват в своих нынешних травмах, но в то же время мужчина не мог позволить дать ему сломать психику ещё и Чонгуку. Матери малыша как раз давно предлагали работу в другом городе, а отец, несмотря на свои связи и удобную должность здесь, в отчаянии согласился немедленно переехать, чтобы изолировать сына от дурного влияния. Со временем Чонгука убедили, что никакого Юнги не было. Что это был просто воображаемый друг, рождённый одиночеством и страшилками. Сначала малыш протестовал, плакал, пытался убедить родителей в том, что хён в опасности, что он не сможет быть один, но детская психика поддаётся внушению как со стороны ровесников, так и, ещё проще, со стороны авторитетных взрослых. Год за годом, под аккомпанемент родительских уверений и отсутствием каких-либо вестей от Юнги, который, оставшись один, лишь глубже ушёл в свой кошмар, образ хёна-защитника потускнел, стёрся, был аккуратно упакован и заброшен в дальний угол памяти под ярлыком "детская фантазия". Но страх остался. Глубокий, первобытный, бессловесный. Страх темноты под кроватью. Страх шорохов за дверью. Травма, нанесенная не ножом, а словами, полными любви и ужаса. Юнги, сам того не желая, действительно связал их невидимой нитью общего страха. И эта нить, хотя и порвалась в сознании Чонгука, никогда не исчезала полностью. Она ждала своего часа, чтобы снова натянуться.

***

— ...и именно тогда, в девять лет, у вас окончательно сформировалась убеждённость в реальности так называемого "преследователя", — ровным, голосом произнёс доктор Ким. Он сидел в единственном приличном кресле в комнате Юнги, держа свой блокнот на коленях. — Интересно, что ваш союзник, Чонгук, в этих воспоминаниях выполняет роль зеркала, подтверждающего ваши фантазии. Вы проецировали на него свои страхи, а его детская впечатлительность возвращала их вам удвоенными, создавая петлю обратной связи. Юнги сидел на краю своей неубранной кровати, спиной к занавешенному окну. Он сжимал в руках пустую кружку, чтобы они не дрожали. — Это не фантазии. Мы его видели. — Вы видели неясную фигуру в темноте во время дождя, — поправил доктор. — Взрослый человек, возможно, бездомный или просто прохожий, который сам испугался двух орущих детей и ушёл. Ваш травмированный мозг дорисовал остальное. И спустя годы продолжает дорисовывать. Доктор Ким встал и с привычной бесцеремонностью скользнул взглядом по доске, на которой Юнги собирал материалы по делу Ким Тхэсока. Он задержал особое внимание на схемах и фотографиях, приколотых к стене. — Вы продолжаете жить прошлым, детектив, — констатировал доктор, тыча пальцем в выцветшую фотографию улыбающейся семьи Мин, когда они ещё были счастливы и беззаботны. — Пока вы копите свои кошмары на листках и крутите в голове события многолетней давности... Вы из этого никогда не выберетесь. — Моя работа — раскрывать дела. Это материалы... — Это дело уже давно раскрыто, а преступник мёртв, — холодно отрезал Ким. — Ваша работа — следовать уликам и фактам. А не записывать сны и думать, что они помогут раскрыть новые преступления. Только, конечно, если это не реальность, завёрнутая в обёртку из сна, а вы в ней — настоящий убийца. Ким поджал губы в повисшей на несколько минут тишине и подошёл к прикроватной тумбочке, открыл верхний ящик. Там, среди хаоса мелочей, лежали наручники. Полицейские, служебные, а не бутафорские для каких-нибудь ролевых игр. Доктор взял их, поднял на свет. — Объясните. Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Это служебное снаряжение. Ким неверяще хмыкнул и наклонился к руке Мина, резко схватив её за запястье и подняв рукав, обнажая побелевшие шрамы на венах и свежие следы, явно натёртые обо что-то вроде полицейских наручников. От острого и внимательного взгляда доктора так же не ушли засечки на изголовье кровати, явно промятые чем-то твёрдым. — Для пристёгивания себя к кровати по ночам? — сделал вывод он, пристыдив Юнги. Мин вырвал руку и прикрыл её обратно, отведя взгляд, а Доктор Ким повернул наручники в руках с тяжёлым вздохом. — Господин Пак упоминал о ваших эпизодах лунатизма. Вы боитесь того, что можете сделать в бессознательном состоянии, так что на ночь приковываете себя к кровати? Почему, детектив Мин? Что именно вас так пугает в самом себе? Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и острый. Юнги встал. Его терпение натянулось и с оглушительным треском лопнуло. — Я не психопат, доктор. Я не сумасшедший. У меня ПТСР, да. Нарушения сна, да. Но я не... я не Он. Я не убийца! — голос его сорвался на крик, эхом отозвавшийся в пустой квартире. Снаружи, у подъезда, фигура в наблюдательной машине, наверное, пошевелилась, насторожившись, но доктор Ким даже не моргнул. Он медленно положил наручники обратно в ящик и закрыл его с тихим щелчком. — Психопатия — это расстройство личности, характеризующееся отсутствием эмпатии и импульсивностью. Вы, судя по всему, испытываете чрезмерную, даже изнуряющую эмпатию, особенно по отношению к жертвам. И ваши действия скорее навязчивы, чем импульсивны. Так что нет, детектив Мин, я не считаю вас психопатом в классическом понимании. Юнги, сбитый с толку, замолчал, переводя дыхание. — Но, — продолжил доктор, и его голос стал ещё тише, ещё опаснее, — это не делает вас здоровым. И уж тем более не снимает с вас подозрений. Скорее наоборот. Тяжёлое диссоциативное расстройство на фоне ПТСР, усугублённое хроническим недосыпом и, как я подозреваю, периодическим отказом от прописанных препаратов... Это идеальная почва для того, чтобы вы полностью забыли о своей прежней личности и совершали сложные действия, а затем без этих воспоминаний возвращались к обычной жизни. В таком состоянии, детектив Мин, вы вполне могли бы убить. И даже вырезать на своём лице свежий шрам, чтобы... воссоединиться со своим внутренним монстром. С тем мальчиком, который видел убийцу матери. Мин отшатнулся, будто от удара. Это было хуже любых обвинений. Это была безупречная, чудовищно логичная клиническая картина, в которой он был и жертвой, и палачом. В которой его болезнь сама совершила преступление. Канцелярский нож, который валялся под кроватью, подтверждал эти слова, потому что Юнги действительно несколько дней назад очнулся от того, что уже приставил прохладное лезвие к коже на щеке и чуть ли не обновил затянувшуюся рану. Но вовремя пришёл в себя и в ужасе отбросил его, с тех пор начав пристёгиваться наручниками к кровати, где не было ничего острого. — Нет... — простонал он, несмотря на то, что доктор, очевидно, прав. — Я бы помнил... я бы почувствовал... — Вы бы не помнили. А что до чувств... — Доктор Ким подошёл вплотную. — Как вы чувствуете свой шрам сейчас? Старый, заживший. А в своих снах? А в своих снах? Он кровоточит, не так ли? Юнги невольно поднял руку, коснулся кожи под глазом. Прошлой ночью во сне он стоял перед зеркалом. В нём — его лицо, и с него, по свежему алому шраму, стекала тёмная густая кровь. — Это... это просто сон, — слабо пробормотал Мин, повертев головой в попытке отогнать странные мысли, но теперь они, словно муравьи, окутывали и захватывали его сознание, мельтеша перед глазами. — Это симптом, — безжалостно поправил доктор. — И вам нужно решить, детектив Мин. Либо вы признаёте, что ваше восприятие реальности нарушено, и начинаете сотрудничать со мной по-настоящему. Либо... — он взглянул на дверь, за которой был весь враждебный мир. — Либо следующая паническая атака, следующая нестыковка в ваших показаниях, следующая "подсказка" из ваших снов станет для начальника Пака достаточным основанием, чтобы не просто отстранить вас, а арестовать. Как представляющего опасность для себя и для общества. Выбор за вами. Он взял свой портфель и направился к выходу, оставив Юнги одного посреди комнаты, которая больше не была ни убежищем, ни клеткой. Она была камерой в сумасшедшем доме, стены которого медленно, но верно сдвигались, чтобы раздавить его своей безупречной, бесчеловечной логикой. Юнги упал на колени перед своей доской с фотографиями и схемами. Он смотрел на лица, на стрелочки и каракули. И впервые за много лет его чутьё, его видения показались ему не спасением, а проклятием. Ловушкой, расставленной его собственным разумом. Клетка захлопнулась, но Мину казалось, что в ней оказался он, а снаружи — голодный дикий зверь, готовый сожрать его в любой момент.