Я и твой призрак

***

Тишина после ухода доктора Кима затянулась. Юнги долго сидел на полу, уставившись в пустоту в том месте, где минуту назад маячила спина психолога. Слова доктора висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые: "Выбор за вами. Либо вы признаёте, что ваше восприятие реальности нарушено... либо... арестовать. Как представляющего опасность для себя и для общества." Признать себя безумным? Сдать оружие, пока настоящий убийца бродит где-то на свободе и рушит жизнь Юнги? Позволить посадить себя за то, что он не совершал, или же просто засунуть в дурку до конца жизни? Нет. Холодная, острая решимость, знакомая с детства, затмила отчаяние и заставила его отступить на задний план. Если система видит в Юнги угрозу — он уйдёт в тень. Если его хотят запереть — он выскользнет. Этому Мина научили улицы, крыши и бесконечные ночи, когда надо было прятаться от пьяного гнева отца и от собственных кошмаров. Он дождался, когда за окном сгустятся сумерки, и наступит полная темнота. Машина наблюдения была припаркована с фасада. Окно в квартире Мина в ванной выходило с другой стороны, в узкий, тёмный просвет между соседними домами, заваленный хламом. Идеальный путь. Юнги оделся во всё чёрное, прихватил запасной телефон, старый, закинутый в тумбочку из-за старости, но всё ещё неплохо функционирующий, засунул в карман хороший фонарик для удобного обзора в кромешной тьме и надел на руки перчатки. Он бесшумно открыл створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Мин поёжился, поджав тонкие сухие губы. Он выбрался на карниз, ловко перехватился за ржавую трубу и, используя навыки, не забытые с детства, спустился вниз, сливаясь с тенями. Через пять минут он уже шёл по безлюдным задворкам, подняв воротник своей любимой кожанки и накинув на голову огромный капюшон толстовки. Дом семьи Ли стоял в стороне от главных улиц, мрачный и молчаливый. Жёлтая лента "Место преступления" болталась у калитки, порванная ветром. Полиция, забрав все вещественные доказательства, оставила дом на попечение родственникам, но те ещё не приехали, так что это был идеальный момент для вторжения. Юнги не знал, что он ожидал здесь найти, ведь не может провести никаких анализов или сбора отпечатков. С точки зрения базовых улик он бессилен, а они зачастую составляют большую часть расследования. Только не для Мина. Он всегда цеплялся за мельчайшие детали и... полагался на призраков, как бы странно это ни звучало. Мальчик, с детства считавший себя проклятым, нашёл плюсы в своей связи со всяким мистическим дерьмом и ждал от него намёков. Обычно это работало. Поэтому Юнги обошёл дом, отыскал окно с плохо закрытой форточкой — возможно, его же коллеги оставили для проветривания, иначе запах оставшейся крови и внутренностей мог превратить помещение в помойку. Лезть внутрь было против каждого правила, против инстинкта самосохранения, но другого выхода не было. Внутри пахло смертью. Не буквальным трупным запахом — его вытеснили химикаты и холод, но в воздухе висел тяжёлый, сладковато-металлический дух, который въелся в стены и мебель. Юнги включил фонарик, прикрыв ладонью луч. Пятна крови на паркете уже потемнели, превратившись в чёрные, глянцевые озёра, обведённые меловыми контурами. Он заставил себя не смотреть на них, сфокусировавшись на цели: чердак. Лестница наверх скрипела жалобно, будто жалуясь на тяжесть случившегося. На чердаке царил хаос из коробок, старой мебели и пыли. И там, в углу за ветхой ширмой Юнги нашёл её. "Тайную комнату". На самом деле не комнату, а скорее шалаш, отгороженный старыми одеялами и выглядевший как гора мусора снаружи, но внутри выглядевший словно платка. Вход в него был расположен под ножками стула, прикрытого одеялами. Кто-то из взрослых едва ли мог пролезть туда, но у Мина получилось, полностью растянувшись по полу и сгруппировавшись. Забравшись внутрь, он присел и осмотрелся, светя фонариком. В этом тайном детском убежище стояло несколько маленьких коробок с игрушками, холодный пол по большей части застилал расстегнутый спальный мешок, а в самом дальнем углу был тайник со сладостями и стопка манхвы. Юнги обыскал убежище Ли Хана с максимальной щепетильностью, на которую был способен, но не нашёл ничего. Ни записок, ни странных предметов. Только детский уголок со всякими мелочами, которые обычно и лежат в подобных местах. Разочарование заставило его спуститься вниз. Мин прошёлся по комнатам, выхватывая жуткие детали лучом фонарика: опрокинутый стул, фотоальбом, раскрытый на странице со свадьбой, брызги крови на обоях. В кабинете отца семейства внимание Мина привлекла стена. Не дипломы или благодарности, а аккуратно наклеенные в рамки вырезки из газет. "Раскрыто жестокое убийство на окраине". "Маньяк-одиночка приговорён к пожизненному". Ли Минхо коллекционировал свои профессиональные победы, и среди них оказался знакомый заголовок. Статья более чем десятилетней давности: "Задержан убийца женщины в районе Сонгу". И фото — то самое, которое Юнги знал наизусть. Ким Тхэсок. Под вырезкой мелким почерком было приписано: "Дело вел лейтенант Ли Минхо. Помощник — офицер Пак Ходжун". Пак Ходжун. Отец начальника Пака. У них работа в полиции была чем-то вроде семейного дела. В голове Юнги на секунду мелькнула мысль: "Это месть за прошлое? Если да, то начальник Пак и его семья будут следующими". Но Тхэсок был мёртв. Ошибки быть не могло. Доктор и начальник Пак не стали бы лгать насчёт этого, иначе первым подозреваемым был бы именно Тхэсок, а не Юнги или кто-то ещё. Мин знал адрес начальника Пака. Вполне возможно, что его отец до сих пор живёт с ним, ведь жены и своей семьи у него нет. Надо было предупредить их. Или хотя бы добраться и проследить за домом, чтобы предотвратить нападение. Пока полиция может и не догадываться о настоящих мотивах убийства, но сразу арестовать преступника и узнать всё у него было бы гораздо эффективнее. Вопрос в том, поверят ли Мину. Учитывая то, что начальник Пак считал его поехавшим — очень даже вряд ли. В таком случае оставалось только устроить убийце засаду и поймать с поличным. Юнги улыбнулся решив, что он на шаг впереди. Он достал телефон, снял на камеру вырезку и приписку, сразу собираясь закинуть эту улику себе в облако и заодно поискать что-нибудь о семье Тхэсока, однако слабый сигнал интернета в этом глухом углу еле тянул. Браузер выдавал ошибку на любой запрос. И в этот момент Юнги почувствовал. Не увидел, не услышал. Почувствовал присутствие. Лёгкий скрип половиц на другом этаже. Еле уловимую перемену в давлении тишины. Кто-то был в доме. Все инстинкты в Юнги закричали: "Прячься!", но он замер, прижавшись к стене кабинета. Это мог быть полицейский на повторном осмотре. Или сторож. Кто угодно. Юнги рисковал быть пойманным на месте преступления, когда ему строго запретили сюда приближаться, да и вообще выходить из дома. Нельзя было допустить, чтобы его заметили, поэтому Мин решил притвориться мебелью. Любой шум, любой свет сейчас мог выдать его с головой. Он заглушил фонарик, погрузившись в почти абсолютную тьму. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему дому. Шаги. Тяжёлые, неторопливые. Они спускались по лестнице. Прошли мимо двери кабинета, даже не замедлившись. Может, это действительно был просто обход? Юнги затаил дыхание. Шаги удалились в сторону кухни, а потом стихли. Он ждал. Минуту. Две. В доме воцарилась полная и пугающая тишина. Решив, что опасность миновала, Юнги сделал шаг от стены, чтобы выбраться к окну и покинуть помещение, но тут тьма позади него двинулась. Юнги не успел обернуться. Оглушительный удар обрушился на затылок. Вспышка боли пронзила тело, и его сознание поглотила чёрная, беззвёздная пустота.

***

Сознание возвращалось к Юнги волнами. Сначала — давящая тяжесть в голове, тупая боль в затылке. Потом — ощущение мягкой поверхности под спиной. Своя кровать. Запах своего дешёвого стирального порошка. Юнги открыл глаза. Он увидел потолок своей квартиры. Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески. Он лежал одетый, в кожанке и чёрных штанах, но не помнил, как вернулся. И тогда он почувствовал липкость. На руках. На груди. Запах. Медный, резкий, знакомый до тошноты. Кровь. Мин в ужасе сел, смотря на свои ладони. Они были в тёмных, засохших разводах. На серых простынях — бурые пятна, они же отпечатались на наволочке. Он сорвал с себя кожанку. Свитер под ней был заляпан едва заметными каплями, но их можно было нащупать по засохшей корочке, что сыпалась коричневой крошкой на бледную кожу пальцев. Что я сделал? Паника, дикая и всепоглощающая, подкатила к горлу. Юнги сполз с кровати, пошатываясь, и бросился к зеркалу в прихожей. В тусклом отблеске света с улицы его отражение было кошмарным: бледное, перекошенное ужасом лицо, волосы всклокочены, одежда в страшных пятнах, словно он только что поработал мясником в лавке. И… шрам. Мин придвинулся ближе, почти уткнувшись носом в холодное стекло. Да, нет, не может быть. Он провёл пальцами по коже под левым глазом. Обычная складка, старый рубец. Но в полумраке сквозь засохшую кровь — чью?! — ему показалось, что линия шрама выглядит… свежей. Будто её только что провели по его лицу. В этот момент в дверь постучали. Три чётких, неторопливых удара. — Юнги? Это доктор Ким! — донёсся бодрый, немного угрожающий голос психолога. — Я сказал, что приду в семь, открывай. Уже семь вечера?.. Юнги застыл, глядя на свою окровавленную руку, на дверь, за которой был нормальный мир, и на своё отражение — отражение монстра, который только что проснулся в чужой крови и не помнил, как он здесь оказался. За дверью Юнги ждал человек, которому было поручено отследить его состояние и решить, насколько он опасен, но в таком виде приговор был очевиден. Нужно было срочно что-то придумывать. Мозг, отравленный паникой и остатками сна, работал на пределе. Одна мысль немного заглушала царивший в голове хаос: его вернули сюда. Кто-то оглушил его, привез обратно в квартиру и испачкал кровью. Это был не сон. Не диссоциация. Это была подстава. И доктор Ким у двери — не случайность. Это финальный ход, чтобы накрыть его с поличным. — Юнги? Ты в порядке? — голос за дверью стал настороженным. — Открывай, или я позвоню начальнику Паку. Ты нарушил условия. Исчез из-под наблюдения. Юнги отшатнулся от зеркала. Его взгляд метнулся по квартире — грязная одежда, заляпанная кровать. Спрятать всё за десять секунд невозможно. Смыть кровь — нет времени. Его поймают как вора, напялившего на себя всё награбленное. Но... а если они уже всё знают? А если это они всё подстроили? Нет, Пак не стал бы. Или стал бы? Чтобы закрыть дело по-быстрому? Внезапно в голове вспыхнула спасительная, безумная мысль. Единственный шанс. Рискованный до самоубийства, но он отсекал худший вариант — немедленный арест. Нужно было сыграть на их же поле. На поле его безумия. Мин накинул плед на постель, а затем резко сорвал с себя окровавленный свитер, скомкал его вместе с кожанкой и сунул под кровать. Футболка под ним была почти чистой, но тоже тёмной, так что едва заметные следы на ней можно было бы списать на обычную грязь. Голова кружилась. Юнги сглотнул чувство тошноты и чуть не свалился по пути в ванную, чтобы отмыть руки, но вовремя схватился за дверной проём и удержался на ногах. Он начал тереть кожу влажным полотенцем, сдирая засохшие корки. Было больно, но вода смыла почти все остатки. Лицо... шрам был чистым, хоть и горел. Видимо, это какая-то психосоматика, а мимолётный вид свежей раны был лишь игрой света и тени. Или воображением Юнги. — Юнги, последнее предупреждение! — в голосе доктора прозвучала металлическая нотка. — Иду! — хрипло крикнул Мин, на ходу натягивая домашние штаны вместо пыльных и окровавленных. Он сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить дрожь в руках, и распахнул дверь. Доктор Ким стоял на пороге с каменным лицом. Его взгляд мгновенно оценил Юнги: бледный, взъерошенный, с диким блеском в глазах, но в чистой одежде. — Где вы были? — спросил доктор, не переступая порог. — Я... я здесь. Спал, — голос Юнги прозвучал хрипло, неестественно. — Машина наблюдения сообщила, что вы покинули квартиру через окно в ванной. И не вернулись вплоть до часа назад, когда вас зафиксировали, заходящим в подъезд. Объясните. Юнги зажмурился, делая вид, что пытается собрать мысли. Он должен был отыграть свою роль, которую ему уже отвели окружающие. — Я не помню... Я принял таблетку, которую вы оставили, — солгал Мин, потому что на самом деле смыл её в унитаз перед уходом. — Потом... потом мне приснился сон. Что я... бродил где-то, что-то искал... — он моргнул, глядя на доктора с наигранной, детской растерянностью. — Я не хотел, но ноги сами понесли. Я... я лунатил. Я часто так делаю. Поэтому и пристёгиваюсь, а тут забыл. Ваши таблетки меня вырубили до того, как я сообразил достать наручники. Доктор Ким молчал, изучая его. Его взгляд скользнул за спину Юнги, вглубь квартиры. — Вы пошли в какое-то конкретное место или?.. — Я не знаю, — перебил его Мин. — Я проснулся... на улице. И пошёл домой. Я не помню, как оказался там. Вы же сами сказали... про диссоциацию. Про то, что я могу не помнить. Это был опасный манёвр. Признаться в нарушении, но списать всё на болезнь. Поставить себя в положение беспомощного пациента, а не расчётливого преступника. Доктор Ким наконец переступил порог. Он медленно прошёлся по квартире, его взгляд остановился на постели. На подушке бурые пятна были видны как на ладони. — Что это? — он ткнул пальцем в сторону кровати. Юнги почувствовал, как подкашиваются ноги. Он не успел прикрыть наволочки. — Я... я не знаю. Может, я порезался? Во сне? — он судорожно стал ощупывать себя, показывая отсутствие ран. — Или... это старая кровь? Я иногда... просыпаюсь с носовыми кровотечениями. От стресса. Ложь на лжи. Башня из карт, которая вот-вот рухнет. Доктор Ким подошёл к кровати, наклонился. Он не трогал постель, лишь внимательно рассматривал пятна на подушке. Потом его взгляд упал на пол у кровати. Там, из-под края свисающего вниз пледа , торчал уголок тёмной ткани. Кожаная куртка. Мин замер. Он не затолкал её достаточно глубоко. Однако доктор Ким не тронул вещь. Вместо этого он подцепил канцелярский нож, тот самый, который Юнги вчера видел у кровати, а затем выпрямился. Лезвие было в крови, хотя доктор точно помнил, что накануне заметил его чистым. — Зачем вы снова вырезали свой шрам? Слова доктора Кима повисли в воздухе, острые и неоспоримые, как само лезвие в его руке. "Зачем вы снова вырезали свой шрам?" Юнги не дышал. Взгляд прилип к блестящей полоске металла, уродливо испачканной тёмно-коричневым. Его кровь? Чья-то ещё? Вчера нож был чист. Это он видел. Или ему казалось? Память, предательская и дырявая, поплыла. Он вспомнил сон: своё лицо в зеркале, палец, ведущий по свежей, жгучей линии под глазом… Но это был сон. Должен был быть сон!. — Я… я не… — голос сорвался на отчаянный шепот. Любое объяснение было бессмысленно. Доказательство находилось в руках у доктора. Осязаемое, ужасающее. Его отпечатки — они ведь на рукояти? Конечно, на ней. Он трогал этот нож вчера, отпихивая его ногой. А сегодня… сегодня кто-то вложил его в его руку, пока он был без сознания? Или… его рука сделала это сама, в том самом состоянии, о котором так убедительно говорил доктор? Доктор Ким не сводил с Юнги ледяного, аналитического взгляда. — Самоповреждение — частый симптом при тяжелой диссоциации. Попытка заново пережить травму. Физической болью заглушить боль психическую. Или… — он сделал короткую паузу, — чтобы стереть границу между собой и своим фантомом. Между Юнги-жертвой и Юнги-убийцей. Вы пытаетесь стать им, детектив? Чтобы наконец понять? Или чтобы наконец сорвать последние рамки, которые отделяют вас от вашей внутренней жажды насилия? — Н-нет... — Юнги отступил назад, к стене, чтобы схватиться за неё и не упасть. Ноги не слушались. Колени предательски подкосились, а в голове начинала укореняться мысль о том, что это всё-таки мог быть он. Каждое слово доктора било точно в цель, выстраивая чудовищно-логичную картину, в которой не было места подставе. Только безумию. Его собственному, сжирающему его изнутри безумию. Юнги медленно поднял руку, снова коснулся шрама. Кожа под пальцами была гладкой, старой. Никакого свежего разреза, только болезненная пульсация, но Мин был уверен, что это просто воображение или стресс. Старые шрамы всегда ноют, так что может и этот. Однако разве мог Юнги доверять своим ощущениям сейчас? "Он был здесь, — пронеслось у Мина в голове. — Пока я был без сознания. Он взял мой нож. Он… он мог сделать с моим лицом что угодно". Но это звучало как бред параноика. Звучало точно так, как и ожидал бы доктор Ким. — Я не помню, — наконец выдохнул Юнги, и это была чистая правда, от которой стало еще страшнее. — Я не помню, как вернулся. Я не помню… этого, — он кивнул на нож. — Именно поэтому вы и опасны, — мягко, почти с жалостью, сказал доктор Ким. Он осторожно, используя лист из собственного блокнота, убрал лезвие ножа и положил его в прозрачный пакетик, который достал из портфеля. Вещественное доказательство. — Вы не контролируете себя. И вы не можете отвечать за то, чего не помните. Капитан Пак будет здесь через десять минут. С документом о недобровольной госпитализации. Это был приговор. Не тюрьма, но что-то, возможно, худшее. Психиатрическая клиника. Таблетки, которые превратят его в овоща. Наблюдение, после которого его словам не поверит уже никто и никогда. А настоящий убийца… убийца останется на свободе. И, возможно, будет навещать его. Приносить издевательские подачки. Шептать на ухо то, чего не услышат санитары. Отчаяние, чёрное и беспросветное, сменилось внезапной ясностью. Как тогда, в детстве, в самые тёмные ночи, когда он понимал, что помощи ждать неоткуда. Он не пойдёт с ними тихо. Просто так не сдастся. Взгляд Юнги скользнул к окну. Ванная. Путь на улицу. Но доктор Ким стоял между ним и коридором. А внизу уже, наверное, ждал Пак или кто-то из его людей. — Я хочу… умыться, — тихо сказал Юнги, указывая на свои запачканные руки, снова оказавшиеся в крови, стоило ему потрогать лицо. — Перед тем как… Прежде чем они приедут. Я не могу в таком виде. Доктор Ким оценивающе посмотрел на него, потом на дверь в ванную. Она была впритык к прихожей. Бежать оттуда было некуда, кроме как в тупик. — Быстро. Дверь оставьте открытой. Юнги кивнул и покорно побрёл в ванную. Он включил воду, шумно умыл лицо, смывая невидимую грязь. Его отражение в зеркале было призрачным, чужим. "Кто ты?" — спросил он его беззвучно. "Жертва? Палач? Или просто сломанная игрушка в чьей-то игре?" Пальцы Мина нащупали край раковины. Старая, шатающаяся. Он знал это. Ремонт в этой съёмной квартире не делали десятилетиями. Шаги в комнате отдавались эхом в голове Юнги вместе с голосом доктора, говорящего по телефону: "Да. Всё в порядке. Он здесь. Готов к транспортировке". Время вышло. Юнги глубоко вдохнул. Он не видел другого выхода. Только вниз. В прямом и переносном смысле. Он упёрся плечом в стену рядом с раковиной, рядом с тем местом, где труба уходила в стену. И резко, со всей силы, навалился на неё. Раздался сухой, громкий треск. Не труба, а сам гипсокартон, скрывавший старую вентиляционную шахту — ту самую, которую он обнаружил ещё при заселении и мысленно отметил как "запасной выход". Кто бы мог подумать, что пригодится. — Что вы делаете?! — крикнул доктор Ким, появившись в дверном проёме. Но было поздно. Юнги, не раздумывая, нырнул в тёмный, пыльный пролом. Тесная, заросшая паутиной шахта вела куда-то вниз, в технический этаж. Он не знал, куда именно, но зато почувствовал на себе каждый выступ этого узкого прохода, а затем с грохотом приземлился на холодный бетон, прилично счесав кожу. — Стой! — последнее, что Мин услышал, был яростный крик доктора и чужие голоса, отвечающие ему. Юнги почувствовал, как всё его тело горит. В процессе спуска он к тому же ободрал руки, ноги и спину о ржавый металл. Он не был свободен. Теперь он был беглецом вдвойне: от закона и от собственного разума. Но он был в движении. И у него теперь была ярость. Не паника, а холодная, сосредоточенная ярость того, кому нечего терять. Он выпал из шахты в подвал, в кромешную тьму, пахнущую сыростью и мышами. Где-то сверху гремели шаги, голоса. Они уже искали его, а он взглядом искал выход, скорее всего ведущий на задний двор или в подвал соседнего здания. Отсюда в любом случае можно было бы куда-то уйти незамеченным. Во время войны подобные места использовались как бомбоубежища и даже были оснащены подземными ходами куда-нибудь за пределы жилых кварталов. Идеально. Юнги поднялся на ноги, отряхнулся. В кармане чистых штанов, которые он успел надеть, ничего не было. Ни денег, ни оружия. Только он сам. Проклятый. Преследуемый. И, возможно, действительно опасный. Он посмотрел вверх, в темноту шахты, откуда только что свалился. — Хорошо, — прошептал он, и в его голосе не было дрожи. Была только сталь. — Играем дальше. Но теперь — по моим правилам. Я найду тебя. И когда найду, мы посмотрим, кого ещё из нас сочтут психом. Сбоку небольшой комнаты был проход. Узкий, едва различимый и заваленный какими-то балками, но Юнги уже видел подобные. Он проскользнул в него боком и растворился в лабиринте подземных ходов, оставив позади квартиру-клетку, окровавленный нож и призрак самого себя, которого он больше не мог признавать своим.