Я и твой призрак

***

Бежать было некуда. Мысль вернуться в свою съёмную клетку, где уже рыщет полиция, была безумием. Городской центр с его камерами и патрулями — самоубийством. Оставалось только одно место, где Юнги бы мог скрыться, хотя в своё время пытался сбежать оттуда всеми силами и любыми способами. Его старый район. Его личный ад, в сознании обросший за годы ностальгической паутиной. Всё здесь напоминало о боли и трагедии. Улица, на которой Мин лишился матери и приобрёл шрам, почти идентичный убийце, школа, где его позже травили за это, а потом побаивались, детская площадка, на которой Юнги не мог играть, ведь родители старались держать своих детей подальше от изуродованного ребёнка, найденного рядом с телом своей матери. Конечно, убийцу позже нашли и арестовали, но к Мину всё равно было странное отношение. Его опасались заранее, боясь, что он может травмировать других детей, а сами дети подхватывали настроение родителей и подражали их поведению. Юнги перестал приходить на детскую площадку в тот день, когда по время "войнушки" его чуть не забили палками. Ощущения тех лет снова накрыли его с головой. Загнанный в угол, словно дикий зверь, окружённый собаками и охотниками. Именно так Юнги себя и чувствовал снова. Один против всего мира. Он шёл, прижимаясь к стенам, сливаясь с глубокими вечерними тенями. Каждый шаг по знакомой, потрескавшейся плитке отдавался в висках эхом детских страхов. Здесь он научился бесшумно передвигаться, чтобы ребята с района не прицепились и не избили его. Здесь знал каждую дыру в заборе, каждую полуразрушенную лестницу на крышу, каждый укромный угол, где можно переждать погоню. Сначала от вполне реальных угроз, а потом — от своих, воображаемых. Юнги не был здесь годами. С тех пор как смог сдать экзамен в полицию, снять свою каморку и съехать. Даже чтобы посмотреть на этот дом — серый, двухэтажный, с вечно забитыми газетами окнами первого этажа — у него не находилось сил. Там, за этими стенами, всё ещё жил его отец. Вернее, существовала его тень, медленно растворяющаяся в алкоголе и, наверное, в таких же кошмарах. Юнги не хотел его видеть, поэтому не навещал и не звонил, ограничиваясь лишь парой сообщений на основные праздники. С безликим текстом, похожим на типичную массовую рассылку. Он не хотел, чтобы отец в своём запое распознал СМС от сына и перезвонил, и тогда Юнги придется слушать пьяные всхлипы или, что хуже, внезапные вспышки ярости, которые когда-то и так слишком часто были обращены на него. Но сейчас выбора не было. Это было логово. Место, где он мог спрятаться на какое-то время. Конечно, полиция в первую очередь поедет сюда, но, если сделать всё правильно, они его не найдут. Юнги вырос, так что забиться в незаметный уголок у него не получится, однако это не значит, что у него не было запасного варианта. Тем более, если отец не узнает, что сын вернулся, он даже не пустит полицию внутрь без ордера. В голове щёлкнул холодный, отстранённый механизм оценки рисков, словно кто-то внутри него взял на себя управление. "Безопасность — в безразличии. Лучше держаться от отца подальше и контролировать его, иначе он может стать угрозой", — мысли были чёткими, но почти не его голосом, а более хриплым, низким, слегка угрожающим. Юнги моргнул, и странное состояние рассеялось, оставив после себя лишь лёгкое головокружение и горький привкус. Осторожно, как вор, он обошёл дом с задней стороны. Старое дерево, ветка которого когда-то была его ночной лестницей, всё ещё росло здесь. Он забрался по нему с прежней, не забытой ловкостью, даже несмотря на дрожь в руках и ноющую боль во всём теле. Окно его бывшей комнаты на втором этаже было приоткрыто — отец, видимо, всё так же не заботился ни о тепле, ни о безопасности. Юнги бесшумно проскользнул внутрь. Комната была пуста. Совершенно. Ни кровати, ни стола. Только пыль на полу да призрачные прямоугольники на обоях, где когда-то висели постеры. Отец, кажется, выбросил всё, что могло напоминать о сыне. Или просто продал. Запах стоял затхлый, спёртый, с кислыми нотами алкогольных испарений, поднимавшихся снизу. Юнги прижался спиной к холодной стене и медленно сполз на пол. Здесь, в этой пустоте, он наконец позволил себе выдохнуть. Дрожь, которую он сдерживал всё это время, вырвалась наружу. Он обхватил колени руками, уткнулся лбом в колени. В ушах стоял звон — от удара, от страха, от невыносимой усталости. Обрывки дня мелькали перед глазами: кровь на простынях, лезвие ножа в руках доктора, его собственное перекошенное отражение. "Я не делал этого. Не делал. Это он. Он играет со мной", — твердил он себе, но голос в голове звучал всё тише, уступая место леденящему сомнению. А что, если доктор Ким прав? Что, если где-то внутри него живёт другая личность, та самая, которая убила его мать, а потом оставила шрам? Точно нет. Существование Тхэсока подтверждает это. Юнги уверен, что в детстве он не мог нахвататься чего-то, что заставило бы его проникнуться личностью убийцы и перехватить его поведение, пусть даже и неосознанно. Тогда не было интернета, не было романтизации психопатов, не было вообще никакой информации о Ким Тхэсоке до их первой встречи в тёмном переулке. Правда, это бы никак не помешало второй личности в лице хладнокровного убийцы появиться потом, став следствием тяжёлой психологической травмы. И именно это убивало. Доктор Ким мог оказаться полностью прав. Юнги — убийца. И эта вторая личность напоминает о себе, обновив шрам на лице и будто бы с каждым разом всё сильнее захватывая контроль над телом. Юнги жутко хотелось прикрыть глаза и выдохнуть сейчас, но он боялся, что на этот раз ему нечем себя приковать, а это значит, что потенциальный мясник очнётся, как только Мин отключится, и начнёт снова устраивать им проблемы. Отец на первом этаже, хоть и ненавистный с определённых пор, мог стать новой жертвой. Юнги не мог этого допустить. Он сидел на холодном полу, прислушиваясь. Снизу доносился тяжёлый, прерывистый храп — звук, знакомый до тошноты. Отец спал. Глубоким алкогольным сном, из которого его не выведут ни шаги призрака наверху, ни даже конец света. На несколько часов это было безопасно. Стены этого дома, пропахшие горем и забвением, стали его временной крепостью, но Юнги не чувствовал облегчения. Только пустоту и леденящую усталость, проникавшую в кости. Чтобы не уснуть, Мин начал и дальше думать над расследованием и тем, что ему остаётся делать в такой ситуации. Одно дело — домашний арест, и совсем другое — быть по сути в бегах от полиции. Нужны было доказательства и улики против убийцы, и срочно. Рука Юнги инстинктивно полезла в карман — проверить телефон, единственную нить к улике, к хоть какому-то пониманию. Конечно же, карман был пуст. Мобильный остался в куртке, которую Юнги затолкал под кровать. Было бы странно, найди его Мин в абсолютно чистых домашних штанах, наспех натянутых во время внезапного визита доктора, но надежда всё же была. И ладно, что Юнги забыл этот мобильный в квартире, но его же найдут и поймут, что он не просто гулял этой ночью, а ходил в дом семьи Ли. Как говорится, преступник всегда возвращается на место преступления. Чувство беспомощности было таким всепоглощающим, что Юнги чуть не застонал. Он был гол, безоружен и отрезан от единственного козыря. Теперь начальник Пак и доктор Ким скорее всего не просто видели в нём сумасшедшего. Они видели в нём сумасшедшего, который тайно копался в деле, связанном с убийством, и напал на след, ведущий к семье его начальника. В их глазах это выглядело бы не как попытка расследования, а как... подготовка. Изучение прошлых связей для следующей "цели". Он бежал, чтобы выиграть время, но, по ощущениям, толкьо что потерял всё. В это же время в опустевшей, но теперь полной людей квартире Юнги царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь щелчками фотоаппарата. Начальник Пак стоял посреди комнаты. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Перед ним на полу, рядом с вытащенной из-под кровати окровавленной курткой, лежал старый, потрёпанный смартфон с треснувшим экраном. Доктор Ким в перчатках осторожно поднял его. Его профессиональное бесстрастие дало трещину, в уголке глаза дрогнула тонкая нить интереса — не клинического, а человеческого. Он нажал кнопку. Экран ожил, даже не запросив пин-код. Устройство сразу же показало галерею. Там было всего одно изображение, поэтому не оставалось сомнений, где стоит искать. Доктор увеличил его. На экране чётко виднелась старая газетная вырезка в рамке. Ким зачитал подпись, и воздух в комнате стал тяжёлым, как свинец. Начальник Пак замер, и его взгляд прилип к маленькому экрану с хорошо знакомым лицом на ней. — Отец... — вырвалось у него хриплым шёпотом. — Это фото сделано сегодня ночью, — констатировал доктор Ким, его голос был ровным, но в нём появилась новая, осторожная нота. — В доме Ли Минхо. Там была такая стена. Это объясняет, куда и зачем он пошёл. — Он... он искал связь, — пробормотал Пак, больше сам для себя. Его мозг, отравленный часами подозрений и разочарований в подчинённом, отчаянно пытался сохранить привычную картину. — Он копался в прошлом жертв. Может, искал мотив для себя? Или... — он поднял глаза на доктора, и в них впервые за всё это время мелькнуло что-то, кроме гнева и подозрения. Что-то похожее на растерянный, холодный страх. — Или он увидел имя моего отца. Доктор Ким медленно положил телефон в прозрачный пакет. — Господин Пак, с клинической точки зрения, параноидальный бред часто включает идеи преследования и масштабных заговоров. Увидев имя вашего отца, его сознание могло построить новую фантазию. Что вы или ваша семья — следующая цель убийцы, например. Или что вы все замешаны в его преследовании. — Но зачем ему тогда фотографировать это? — резко спросил Пак. — Зачем оставлять улику? Если это бред, он носит его в голове. Если он планировал... нападение, он бы не стал оставлять такой явный след. Вопрос повис в воздухе. Впервые за весь день два человека, настроенные против Юнги, столкнулись с фактом, который не укладывался в простую схему "сломался и опасен". — Возможно, он не думал, что мы найдём её, — настаивал доктор Ким, но уже без прежней железной уверенности. — Или... — он сделал паузу, — или во время своих ночных похождений он бессознательно действовал как детектив. Автоматически. А проснувшись в крови, не смог этого вспомнить. Он говорил одно, но в его глазах читалось другое. Слишком конкретно. Слишком... осмысленно для беспамятного лунатика. Пак отвернулся, подошёл к окну. Он смотрел на тёмную улицу, где ещё недавно дежурила машина одного из его подчинённых, который должен был проследить, чтобы Юнги никуда не делся, но задача была провалена. Начальник тяжело вздохнул. Его отец, Пак Ходжун, давно находился на пенсии и имел больное сердце. Старик даже газеты про преступления больше не читал, чтобы не волноваться. Его полицейское прошлое осталось далеко позади, и младшему Паку совсем не хотелось бы втягивать отца во всё это. — Нужно защитить его, — тихо сказал Пак. — Поставить усиленную охрану у дома отца. На всякий случай. — Вы думаете, детектив Мин представляет для него реальную угрозу? — спросил доктор, рассматривая комнату в очередной раз и пытаясь выцепить взглядом ещё что-нибудь полезное. — Я не знаю, что думать, — честно ответил Пак, и в этой честности была вся его усталость. — Но я знаю, что фото моего отца на телефоне у человека, который утром был на месте тройного убийства, а вечером сбежал через вентиляцию. Это уже не просто моя проблема как начальника. Это... это личное. И это слишком большая случайность. Он обернулся. Его взгляд упал на пакет с окровавленным ножом, на фото на доске, на развороченную вентиляционную шахту в ванной. — Нужно найти его. Тихо. Без шума. Я хочу с ним поговорить. Не как капитан с подозреваемым, — он сделал тяжёлую паузу. — Как... человек, который прикрывал его, верил в его потенциал, несмотря ни на что, и который, возможно, только что наступил на хвост чему-то гораздо большему, чем безумие травмированного сотрудника. Доктор Ким кивнул. Его роль тоже менялась. Из врача, оценивающего угрозу, он невольно превращался в соучастника расследования, где главной загадкой была не болезнь одного человека, а тень, которую этот человек внезапно отбросил на прошлое.

***

— Дом, милый дом? Чонгук закинул на плечо свою внушительную сумку и вышел из автобуса. Дорога была не из лёгких. Сначала метро, поезд, а потом автобус из центра до района на окраине. В общем получилось так, что Чон выехал утром, а приехал поздним вечером, когда тьма уже полностью захватила небо. Один плюс в этом захолустье — звёзды видно лучше, чем даже на самом убогом краю Сеула. Чонгук вернулся в свой родной город, чтобы разобраться с делами — навестить больную бабулю и, возможно, сразу начать продажу их старого дома, а также для того, чтобы закрыть кое-какие вопросы из детства. Он шёл по знакомым, но изменившимся улицам, чувствуя странную смесь ностальгии и лёгкой тревоги. Воздух здесь пах иначе, чем в Сеуле. Более сырым, более… застрявшим во времени. И тут, на перекрёстке у старой закусочной, его взгляд зацепился за фигуру, переходящую дорогу. Единственный человек, который встретился Чону по пути, но для здешних мест это было неудивительно в такой час. В районе все друг друга знали, так что Чонгук решил поздороваться ради приличия, но не решился окликнуть незнакомца. Высокий, сутулящийся парень в тёмной футболке и растянутых трениках, с алыми царапинами на теле и пыльными пятнами по одежде выглядел странно. Он шёл быстро, почти бежал, оглядываясь через плечо и периодически цепляясь за забор рукой, чтобы устоять. Что-то в этой походке, в этом нервном, скрытном движении заставило сердце Чона ёкнуть, но фигура свернула в переулок и исчезла из вида прежде, чем он успел понять, что именно заставило его словить ступор. Чонгук замер, словно парализованный. По спине пробежали мурашки. Это было абсурдно. Смешно. Глупо. Но когда тот человек обернулся, на секунду мелькнул профиль. И под уличным фонарём Чону показалось, что он увидел тонкую, кровавую линию, пересекающую лицо от лба до щеки. Шрам. "Хён?" Словно резкая вспышка, в памяти всплыл образ: смеющийся мальчишка с точно таким же шрамом, протягивающий ему руку из темноты гаража. "За мной, Гуки!" Чонгук резко тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Этого не было. Родители всё объяснили. Детская фантазия. Воображаемый друг, созданный мозгом одинокого ребёнка, чтобы отвлечься. Такого шрама в реальности не существовало. Такого мальчика — тоже. А если бы и существовали, то за столько лет рана бы уже давно заросла, стала почти незаметной. А не оставалась бы такой… чёткой. Это было просто игрой света и тени. Усталость с дороги. Странная атмосфера этого места, пробудившая полузабытые страхи и нарисовавшая мимолётное видение в виде придуманной детали. Но сердце продолжало колотиться с неприличной силой, выдавая старый, невыученный урок: тело помнило страх быстрее, чем разум успевал его отрицать. Чонгук глубоко вздохнул, поправил сумку на плече и твёрдо направился к дому бабушки. Ему нужно было отдохнуть, прийти в себя. Завтра — дела, бумаги, взрослая жизнь. Не время для детских сказок про монстров и воображаемых друзей с шрамами. Он достал из кармана телефон, чтобы свериться с навигатором, и его взгляд случайно упал на внутреннюю сторону запястья, выглянувшую из-под рукава джинсовки. На тонкую белую полоску, о которой Чонгук смутно помнил лишь то, что получил её на какой-то заброшке, напоровшись на торчащий гвоздь. Чон был там один. Он убегал от родителей и прятался, болтая со своим воображаемым другом и представляя, что тот заботливо обматывает запястье Гука своим носовым платком и подбадривает, говоря, что шрамы украшают мужчин, и когда-нибудь Чон тоже станет мужчиной, так что не будет плакать по таким пустякам. Чонгук не знает, как этот детский спектакль выглядел со стороны, если не как полная шизофрения, но мысленно радовался и в то же время понимал, почему все свои встречи с выдуманным хёном он проводил в укромных местах. Наверное, чтобы остальные не смотрели на него, как на поехавшего. Но где-то на самом дне, в том месте, куда когда-то прятался маленький Чонгук, шевельнулся холодок. И мысль, настойчивая и неотвязная: "А что, если хён был настоящим?" Чон отогнал её. Он был взрослым. Он не верил в монстров. И в призраков из детства — тоже, хоть и продолжать спать только с включённым светом и всегда запирал двери, будто они могл спасти его от того ужаса, что гонялся за ним в детстве.