Я и твой призрак

***

"Надо поговорить с отцом", — подумал начальник Пак, отъезжая от дома, где Юнги снимал квартиру. Пока ребята собирали улики, мужчине уже казалось, что в них нет никакого смысла. Если Мин виновен, они скорее всего поймают его с поличным. Всё же, доктор Ким утверждал, что Юнги болен, так что с его расстройством тяжеловато будет долго скрываться и водить следствие за нос. Пак не стал звонить, решив, что разговор насчёт убийства не телефонный. Он явился домой лично, в гражданском, на своей машине, чтобы не привлекать лишнее внимание. Хоть это и было мероприятием в рамках расследования, мужчина действовал спокойно. Юнги точно не явится в ближайшее время, потому что находится в розыске. Официально. Они даже сотрудничали со СМИ, чтобы сообщить о нём в срочном выпуске местных новостей. Дом семьи Пак, где они жили вдвоём, был тихим и ухоженным, пах лекарствами Пака-старшего и старыми книгами — запахом покоя, который сейчас ощущался словно чужой. Пак Ходжун, некогда крепкий, а теперь осунувшийся мужчина, сидел в кресле у окна. Он немного удивился приходу сына посреди рабочего дня, но лишь кивнул на стул напротив. Между ними стоял низкий столик с двумя чашками остывшего чая, который никто не пил. — Отец... — начал младший Пак, выбирая слова, чтобы старшему не потребовались лекарства от резко подскочившего давления. — Мне придётся выставить охрану около нашего дома. Тебе не о чем переживать, но я должен предупредить тебя и узнать, что ты думаешь. Ходжун медленно перевёл на него взгляд. Глаза, когда-то такие же острые, как у сына, теперь были заполнены дымкой усталости и чего-то ещё — глухой, давней осторожности. — Думаю о чём? — его голос был ровным, без колебаний. — Ли Минхо. Он был убит на днях в своём собственном доме. Всей семьёй, — полицейский сделал паузу, наблюдая за лицом отца. Ни тени шока, только лёгкое, едва заметное смыкание челюсти. — Пока я не уверен, связано ли это дело с Ким Тхэсоком, но выжил сын господина Ли, и он дал показания, что убийца имел шрам на лице, похожий на шрам Тхэсока. Сам он мёртв, но... я могу поставить на подражателя. Он позволил фразе повиснуть в воздухе, превратив её в вопрос, а Ходжун отвёл взгляд в окно, словно разглядывая пожелтевшие листья с ближайшего дерева, но на самом деле его взгляд был направлен вдаль, в пустую бескрайнюю неизвестность. Он молчал. — Не хочешь мне ничего рассказать? — Нет, — прозвучало отрезвляюще коротко, словно перед носом младшего Пака только что захлопнули дверь. Он почувствовал, как в груди закипает раздражение, смешанное с холодком страха. Отец лгал. Он лгал с первого слова. — Точно? — голос мужчины стал твёрже, профессиональнее. — У Тхэсока были близкие родственники? Жена, сожительница, дети? Кто-то, кто мог бы пойти по его стопам, взять реванш за отца? — Не было, — отец повернул к нему голову, и в этот момент полицесйкий увидел это — не просто отказ, а предупреждение. Взгляд был стальным, каким бывал в детстве, когда отец запрещал что-то наотрез, не оставляя пространства для дискуссий. — Проверь того, с кем он общался в тюрьме. Сокамерники, друзья. Ищи в ответы не в прошлом до ареста, а в том, что было после. Это был логичный совет, ведь странно было бы ждать столько лет, чтобы начать этот план мести. Либо виноват был действительно триггернувшийся на что-то Юнги, либо какой-то преступник, который сдружился с Тхэсоком во время заключения, проникся его безумными идеями и недавно вышел на свободу. Решил покарать всех, кто закрыл Кима. Ким Тхэсок вообще обладал поразительным талантом нести чушь на грани с проповедью. Он хорошо влезал в головы людей, окружавших его. Выдумывал что-то про проклятья и призраков, которые велели ему убивать. Во время следствия сотрудники списали это всё не на одержимость, а на попытку притвориться психом, так что Тхэсока поместили не в психиатрическую больницу, а в обычную тюрьму. Это не помешало ему прожить ещё приличное количество времени и скончаться не из-за своего безумия. — Точно, — Пак кивнул, поднимаясь. Внутри всё сжималось в холодный, тяжёлый ком. — Хорошо, я проверю. Он уже повернулся к выходу, когда голос отца остановил его. Тихий, но налитый такой невысказанной тяжестью, что мужчина замер: — Уджин... — он редко звал его по имени, поэтому младший Пак сразу же насторожился. — Да, отец? Ходжун смотрел на него, и на секунду в его глазах мелькнула невыносимая старческая беспомощность, тут же задавленная привычной суровостью матёрого сотрудника полиции, бесстрастного и решительного в своих убеждениях. — А лучше просто поймай этого ублюдка поскорее и закрой дело. Не копай лишнего. Не надо. Это была не просьба, а мольба, завёрнутая в приказ. Уджин стоял спиной к отцу, лицом к двери, ведущей в прихожую и дальше — в расследование, которое теперь пахло не только кровью, но и предательством со стороны своих же. Со стороны самого близкого и родного человека, который когда-то мог считаться в том числе и верным коллегой. Младший Пак понял, что отец ему ничего не скажет, но он явно что-то скрывает. И никакие родственные связи не смогут остановить в Уджине его принципы и жажду справедливости. — Я детектив, отец, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я не могу просто "закрыть дело". Особенно когда кто-то пытается меня от него отвести. Он вышел, не прощаясь, и тихо прикрыл за собой дверь. В тишине дома щелчок замка прозвучал громче выстрела. А Пак Ходжун неподвижно сидел в своём кресле, глядя на полупустую чашку. Его рука, лежавшая на подлокотнике, незаметно дрожала. Он не думал о подражателе или сокамерниках. Тайна, которую они похоронили пятнадцать лет назад, только что постучалась в его дверь. И стучала она не кулаком маньяка, а рукой его собственного сына.

***

Чонгук никогда бы не подумал, что возвращаться в родные края ему будет настолько странно. Непривычный тихий городок на фоне шумного Сеула даже слегка напрягал своей неторопливостью и тишиной. Особенно старый район, где находился дом семьи Чон, и за пару часов там могло не проехать ни одного автомобиля. В основном здесь обитали одни пенсионеры, а также люди, слишком бедные, чтобы иметь машину. В первое утро своей поездки Чон сидел за столом, механически ковыряя палочками еду, приготовленную бабулей. Его мысли были где-то между усталостью и странным беспокойством, поселившимся в груди после вчерашней встречи на улице. Она не давала Чонгуку покоя, как бы он ни старался отбросить лишние мысли, сводящиеся к парню со шрамом. Бабушка Чона в это время отдыхала в гостиной, вид на которую открывался с кухни, и щёлкала пультом. Телевизор, старый ящик с потускневшим экраном, бубнил фоном — утренние новости, погода, реклама. Потом голос диктора сменился, стал официальным. "…продолжаются поиски важного свидетеля по делу об убийстве семьи Ли в районе Намдэ. Полиция просит оказать содействие в розыске…" Чонгук поднял голову, не особо заинтересованный. Показывали размытую фотографию какого-то мужчины в кожанке. "…детектив полиции Мин Юнги, рост около..." Чонгука в моменте словно ударило током, и он выронил палочки, которые с металлическим звоном стукнулись о тарелку и покатились по столу. Мин Юнги. Имя проскочило в сознании, цепляясь за что-то глубокое и детское. В памяти слишком отчётливо всплыл момент, когда Чонгук встретил его, мальчика пока что без шрама, но с милым кошачьим прищуром и вьющимися волосами, торчащими во все стороны. Он бегал по заднему двору семьи Чон, гоняясь за бездомным котом, чтобы его погладить, а со стороны дороги слышался крик женщины, потерявшей своего ребёнка, в очередной раз ускользнувшего куда-то. — Юнги! Где ты, милый?! Хоть Мину тогда и не нужно было прятаться от монстров, он уже лазал везде, где вздумается, сам походя на бездомного кота, вечно заползающего в любую щель. Чонгук с интересом уставился на него, наконец обхватившего кота двумя руками. Юнги только что свалился с этим самым животным с дерева, на которое забрался за ним. Зверь протестующе мяукнул, но Мин не отпускал его, пытаясь приручить мягкими поглаживаниями, и ему было плевать на счёсанный во время падения локоть. Чон впервые видел этого мальчика, ведь раньше общался только с ребятами из своей группы в садике. Юнги выглядел больше совсем на чуть-чуть. Он был худеньким, но с пухлыми щеками и почему-то одет в розовую футболку своей мамы, смотревшуюся как платье, и короткие шорты. Чонгук бы принял его за девочку, если бы не короткие волосы и голос. — Привет... — первым дал знать о своём присутствии Чон, подбегая к незнакомцу, вдруг появившемуся на заднем дворе их дома. — Как тебя зовут? Никаких вопросов по поводу вторжения в частную собственность. А впрочем, почему это должно волновать маленького ребёнка, когда он видит перед собой не подозрительного дядю, а всего лишь другого мальчишку, ловящего котика? В детстве всё проще. — Мин Юнги! Если ты сейчас же не вылезешь, я тебе обещаю, я уйду домой без тебя! — кричала его мать, пытаясь звучать угрожающе, но на самом деле она готова была расплакаться в тот же самый момент, жутко переживая за своего сына, так что тот поднялся с земли и отряхнулся одной рукой, второй всё ещё держа животное, смирившееся со своей участью. Или же коту просто начало нравиться то, как его тискают без остановки. — Мне пора бежать, — пробормотал Юнги, уже было разворачиваясь обратно к той дырке в заборе, из которой пришёл, но Чон в спину крикнул: — Меня зовут Чонгук! Юнги обернулся с доброй улыбкой без пары выпавших молочных зубов, а затем помахал рукой со словами: — Я Юнги. Приходи поиграть на площадку, Чонгуки. И затем он исчез так же внезапно, как и появился, а через несколько секунд Чон услышал шепелявое: — Мам, я его поймал, можно домой забрать? "Я Юнги", — у мальчика из воспоминания не было шрама, но Чонгук точно помнил, что позже его воображаемый друг имел точно такое же лицо. Теперь его имя отзывалось в ушах не как смутный образ, а как конкретное воспоминание о звуке, о том, как оно позже слетало с его детского языка с тем нюансом, что Чонгук называл его "Юни-хён" из-за того, что в детстве не выговаривал некоторые звуки. Чон оторвал взгляд от телевизора и уставился на свои руки. Его пальцы слегка дрожали. "Что если… Что если он и правда был?" Он не помнил, как извинился перед бабушкой, как натянул куртку и выскочил на улицу. Им двигал слепой, почти животный импульс — найти. Найти дом. Тот самый дом, в который они потом тайком пробирались через задний двор, потому что отец Юнги… был пьян и опасен. Ноги несли Чонгука сами по знакомым, полузабытым тропинкам. Он шёл, озираясь, сверяя реальность с воспоминаниями в своей голове, которые считал фантазией. И вот он — серый, двухэтажный дом с потемневшими от сырости стенами. Сердце Чонгука ёкнуло. Он узнал его. Но перед домом на обочине стояла полицейская машина. Весь пыл моментально сменился леденящей осторожностью. Чонгук прижался к шершавой поверхности соседского забора, затаив дыхание. Из дома вышли два офицера, что-то недовольно бурча. Один из них пнул ногой пустую бутылку, валявшуюся у крыльца. Они что-то сказали пожилому, небритому мужчине в дверях — отцу? это должен быть его отец — а затем сели в машину и уехали. Тишина, наступившая после этого, была гулкой и зловещей. Чонгук дождался, пока предполагаемый отец Юнги скроется в глубине дома, а после аккуратно обошёл его, чувствуя, как сердце бешено колотилось, и его стук отдавался где-то в горле. Чон вспомнил лаз — старую дыру в заборе, прикрытую густыми ветками кустарника. Она всё ещё была здесь. Чонгук протиснулся в узкий, заросший бурьяном задний двор и замер. Из-за угла дома, прижимаясь к стене и лихорадочно оглядываясь, появился он. Тот самый вчерашний парень с улицы. Только теперь вблизи Чонгук разглядел всё: худобу, граничащую с измождённостью, огромные тени под глазами, дикий, испуганный блеск в взгляде. И шрам. Тот самый, тонкий и кровавый, пересекающий щёку. Словно пелена спала. Годы отрицания, родительские уверения, насмешки над собой — всё рухнуло в одно мгновение перед лицом этой живой, дышащей, искалеченной реальностью. — Хён… — выдохнул Чонгук, и это слово сорвалось само, древнее, зарытое глубоко в памяти. Его рука сама потянулась вперёд, инстинктивно, будто желая убедиться, что это не мираж. Юнги резко отпрянул, как дикий зверь, загнанный в угол. Его глаза, секунду назад испуганные и сканирующие местность, сфокусировались на Чонгуке с животным недоверием. — Ты… блять, кто такой? — его голос был хриплым от недосыпа и сдавленной паники. — Гуки… эм, то есть… Чонгук, — запинаясь, выдавил Чон. Его собственный голос казался ему чужим. — Я… мы были знакомы в детстве? Он и сам в этот момент сходил с ума. А что, если это галлюцинация? Что если возвращение в этот проклятый город окончательно доконало его психику, и теперь он видит воплощение своей детской фантазии, наделённое чертами разыскиваемого преступника? Но шрам был слишком реален. И боль в глазах этого человека — тоже. Юнги смотрел на него, и в его взгляде что-то дрогнуло. Проскользнуло не узнавание, а что-то более тёмное и горькое. Обида, выдержанная годами в тихом одиночестве. — Были, — прошипел он, и в этом слове была целая вселенная боли. — Но… тебя не было чёртовых четырнадцать лет. Сейчас мне эти чудесные воссоединения нахуй не упали. Ты не вовремя. Отойди. Он резко, с силой, которой, казалось, не должно было быть в его исхудавшем теле, оттолкнул Чонгука, чтобы прорваться к забору. Чон, ошеломлённый, едва удержался на ногах от этого толчка, больше эмоционального, чем физического. — Подожди! — крикнул он ему вслед, но было поздно. Юнги ловко, с той самой, знакомой Чонгуку с детства, кошачьей грацией, перемахнул через покосившуюся часть забора и растворился в лабиринте соседских дворов и переулков, который знал как свои пять пальцев. Чонгук остался стоять посреди заброшенного двора, в тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. От толчка в плече ныло. От слов в груди саднило ещё сильнее. "Тебя не было четырнадцать лет" — этой фразе была не злость, а предательство. И Чонгук, внезапно, с ужасающей ясностью, понял — для Юнги он не был воображаемым другом. Для Юнги он был другом настоящим, который сначала остался единственным близким, а затем исчез без предупреждения. Который оставил его одного в этом аду, полном страшных монстров, наедине с пьющим отцом, постоянно вымещающим на сыне боль утраты жены. Чон ни разу за все эти годы даже не написал бабушке, чтобы та передала привет тому странному мальчику с шрамом, ведь он стал считать его выдумкой. Не попробовал связаться и не приезжал на каникулы, потому что родители считали это плохой идеей и боялись, что Чонгук и Юнги снова пересекутся. Конечно, это всё была инициатива родителей, и семилетний ребёнок вряд ли мог сделать что-то с этим, но со стороны Юнги... Чон его бросил. А Мин ждал. В первые месяцы, потом годы, он проверял почту у бабушки Чонгука, надеясь на открытку, на записку. Ничего. Только пустота. И теперь, когда он стал монстром из теленовостей, этот "друг" решил появиться. Юнги добежал до безопасного укрытия в виде заброшенного храма и прислонился лбом к холодной, ржавой трубе. Перед глазами стояло лицо этого парня — повзрослевшее, но с теми же преданными, глупыми глазами. Чонгук. Он был настоящим. И он приехал. Спустя столько лет, когда всё уже рухнуло. Он, в отличие от Юнги, выглядел… нормальным. Выспавшимся, здоровым, не сломанным. Даже слегка подкаченным, в какой-то модной одежде, соответствующей последним трендом. Без шрамов и с той же наивной надеждой в глазах, что и тогда, в детстве, когда верил, что они вдвоём могут победить любых монстров. Чонгук всё это время жил обычную нормальную жизнь. Наверняка поступил в университет, нашёл кучу друзей, девушку... Его не травили из-за странностей и не называли чудиком, не держали на учёте у психологов и не преследовали полицейские. Горькая, ядовитая волна подкатила к горлу. Мин с силой сжал кулаки, пока ногти не впились в ладони. Обида, которую он давно похоронил, оказалась живой. И сейчас она была ему так же не нужна, как и всё остальное в этой жизни, что шло к своему закономерному, кровавому концу. "Он всё испортит", — пронеслось в голове у Юнги с ледяной ясностью. — "Если он пойдёт в полицию и начнёт лезть с вопросами. Или, что ещё хуже, по наивности начнёт своё расследование". От этой мысли стало физически тошно. Не только от страха за себя. От знакомого, давнего ужаса — не успеть, не защитить. Опять, как тогда. Сначала мать, потом Чонгука, которого увезли. А теперь... этот же самый, выросший и здоровый Чон сам лезет в самое пекло. Если это пекло устроил кто-то другой — это одно. Если же источник огня — сам Юнги, в одном из своих провалов в памяти... тогда Чонгук полезет прямо к нему. К монстру. "Надеюсь, ему плевать," — подумал Мин, но что-то подсказывало, что эти надежды не оправдаются. Иначе зачем тогда Чонгук забрался к нему на задний двор? Чтобы помочь? Или же... доктор Ким ведь знал о Чоне и их детской связи. Это мог быть подлый трюк, провернуть который с участием полиции было бы проще простого. Найти единственного, кому Юнги доверял в детстве, вызвать его и попросить сотрудничать со следствием, чтобы поймать Мина или же попробовать что-то сдвинуть в его голове. Вопрос только в том, была ли это попытка стабилизировать Юнги, чтобы он уцепился за Чонгука, как за якорь спокойствия и адекватности, либо, наоборот, они пытались разбудить зверя окончательно, но чтобы он пришёл не за Пак Ходжуном, а за тем, кого раньше прятал от невидимой угрозы. Чтобы он сам стал этой угрозой, воплотив её в жизнь. Мин тяжело вздохнул. Шрамы на запястьях уже давно побледнели и затянулись уродливыми рубцами, но в моменте Юнги бросил на них взгляд и подумал, что было бы проще закончить начатое и упокоиться с миром. И пусть дальше полиция сама со всем разбирается. Но нет. Он решил, что он умудрялся выживать всё это время, а значит и сейчас сможет. Надо держаться от Чонгука подальше и параллельно найти настоящего убийцу.