Я и твой призрак

***

Чонгук сидел на холодном полу вышки, держа на коленях безжизненное тело Юнги, и чувствовал, как его собственная решимость начинает трещать по швам. Он не спаситель. Он — паникёр, который вляпался в мутную историю по самое не могу. Если бы Юнги за последние дни пытался считать количество суицидальных мыслей в своей голове, он бы уже давно сбился, но почему-то, даже находясь на волосок от реальной смерти, он, словно таракан, умудрялся выжить. Конечно, в этот раз не без помощи Чонгука, который, к слову, был ни разу не доктор, так что сначала попробовал сделать жгут из куртки, но, поняв, что это не сработает, выбрал иной путь. Он действовал наобум, стягивая с себя футболку и наспех разрезая её первым попавшимся под руку осколком битого стекла, из-за дыры в котором было прохладно внутри. Но в первую очередь Чону стоило волноваться не о температуре, хотя и она тоже была важна, а о том, что Юнги стремительно терял кровь. Материал разрезанной в клочья вещи был плотный, хлопковый, так что годился для минимальной перевязки. В больницу ехать было нельзя. Вызывать спасателей сюда — тоже. Единственным выходом было справляться своими силами, так что Чонгук уложил Мина поудобнее и оттянул его окровавленную футболку, мысленно надеясь, что лезвие прошло мимо важных внутренних органов, потому что зашивать их не представлялось ни малейшей возможности. Либо Юнги везунчик, либо труп. В тусклом свете луны рана выглядела чёрной дырой в слишком бледной коже боковой части живота, поэтому Чонгук включил фонарик на телефоне, положил его рядом, словно небольшую лампочку, и осмотрел повреждение ещё раз. Кровь не пульсировала фонтаном — хорошо, значит, ничего серьёзного не было задето, но всё равно сочилась упрямо, тёмная и вязкая. Чон прижал свёрнутый комок ткани от своей футболки к ране, заставив Юнги слабо застонать даже в бессознательном состоянии, а затем стал обматывать его торс полосами ткани, туго затягивая импровизированную повязку. Делал он это грубо, неидеально, но главное было — остановить кровь сейчас. Вроде бы это ему даже удалось, поэтому Чонгук на какое-то время с облегчением выдохнул. Его пальцы, всё ещё дрожащие от приступа паники и спешки, потянулись к лицу Юнги, к тому самому шраму. Под светом фонарика с телефона Чона он выглядел... иначе. Не просто старым рубцом. По его центру, тонкой, едва заметной линией, проступала свежая, влажная краснота. Чонгук осторожно коснулся её подушечкой пальца — и почувствовал липкую влагу. Шрам кровоточил. Совсем чуть-чуть, как содранная ранка, но кровоточил. Значит, это была не игра света. Его действительно кто-то обновил. Целенаправленно. От этой мысли стало ещё хуже. Чонгук резко отдернул руку, вытер палец о штаны. Нужно было срочно что-то придумать и принести нормальные лекарства. Хотя бы минимально обработать рану, чтобы не началось заражение, учитывая то, что здесь было пыльно и грязно, да и сам Юнги выглядел весьма потрёпано. Вряд ли он принимал душ последние пару дней. Но сначала Чон начал выискивать в ближайшем радиусе что-то, что могло бы согреть Мина хотя бы на время. Чонгук огляделся. В углу, среди хлама, валялось что-то тёмное и мятое. Старое, прогнившее брезентовое покрывало, пахнущее плесенью и пылью, но не сырое. Должно было сгодиться. Чон аккуратно уложил Юнги на пол, перетащив его в более-менее чистый угол, вытянул из-под него свою куртку, накинув её и не заметив, что несколько кровавых разводов испачкали спину и рукав, а затем накрыл Мина с головы до пят, оставив лишь лицо на воздухе. Выглядело это жутко, как труп под саваном, но это давало хоть какую-то защиту от холода и посторонних глаз, если кто-то вдруг заглянет. — Я вернусь, — прошептал он в пустоту, больше для самоуспокоения. — Держись. Чонгук добежал до того самого круглосуточного, где сегодня разговаривал с приветливым дяденькой. В магазине было пусто. Мистер Кан дремал за прилавком, а Чон, стараясь дышать ровно, прошёлся вдоль полок, набирая в корзину стерильные бинты, пластырь, йод, болеутоляющее, бутылку воды и что-то для перекуса. Он подошёл к кассе, уставившись в пол, и разбудил работника стуком корзинки о прилавок. — Опасно по ночам ходить, — пробормотал мистер Кан, протирая глаза. Взгляд его скользнул по Чонгуку, задержался на тёмном, едва различимом пятне на рукаве куртки, там, где ткань впитала кровь Юнги, когда Чон пытался сделать жгут. — Опять ты. Непростые у тебя дела, парень. Чон лишь кивнул, протягивая деньги. Его пальцы, тоже слегка испачканные кровью, смазанной о джинсы, слегка дрожали. Мистер Кан медленно пробил товары, положил их в пакет. Его движения были нарочито неторопливыми. Он протянул пакет, и в этот момент его рука на миг легла поверх руки Чонгука. Тяжёлая, мозолистая ладонь. — Кровь плохо отстирывается, — тихо сказал он, не глядя в глаза. — Особенно старая. А свежая… она привлекает внимание. Будь осторожен. Чон вырвал руку и схватил пакет. — Спасибо, — выдавил он и почти выбежал из магазина. Сердце колотилось где-то в горле. Продавец всё видел. И ничего не сделал. Почему? Неважно. Сейчас важно было вернуться. Он бежал обратно тёмными переулками, сжимая пакет так, что пальцы немели. Когда Чон ворвался обратно в помещение наверху вышки, его первым побуждением было крикнуть: "Я вернулся!", но он заставил себя замолчать и просто приблизился к Мину, который лежал всё там же, под своим брезентовым покрывалом. Он был в сознании — глаза полуоткрыты, часто, но медленно моргали, словно веки были тяжёлыми, но Юнги пытался раз за разом приоткрыть их, опасаясь снова отключиться и потерять контроль. — Я его видел, — прошептал Мин. Его голос был беззвучным шёпотом, который Чонгук едва разобрал. — Здесь. В углу. Он смотрел на меня. Со шрамом. Он… он мой. Чонгук почувствовал, как ледяные пальцы сжали его внутренности. Он резко обернулся, тыча светом фонарика в по углам, но там были только паутина и тени. — Никого нет, — сказал он, стараясь звучать твёрдо. — Это галлюцинация. Ты потерял много крови, у тебя шок. Мало ли, головой ударился. — Нет, — хрипло выдохнул Мин, тут же закашливаясь. — Он всегда был здесь. Внутри. А теперь… теперь он снаружи. И он знает, что я его вижу. Чонгук понял, что помимо физической раны, он столкнулся с раной душевной, которая была глубже и опаснее. Он не мог лечить это бинтами и антисептиком, но попытка не пытка. Он схватил Юнги за лицо и заставил смотреть на себя сквозь пелену и головокружение. Щёки Мина горели, он явно был не в себе и бредил, однако Чонгук всё равно решил сказать: — Ты детектив. Ты ищешь преступников, а не являешься одним из них. Всё будет хорошо. Твой ночной кошмар из детства уже давно умер, я... всё узнал. То, что происходит сейчас, тоже имеет объяснение. Когда ты придёшь в себя, я тебе расскажу кое-что полезное. Юнги смотрел на него, приподняв ослабевшую руку и накрыв ей ладонь Чонгука на своей щеке, и в его глазах что-то дрогнуло. Стеклянная пелена треснула, открыв пропасть боли. — А если я стану им? Чтобы найти его? Чтобы понять? — Ты не станешь, — сказал Чонгук, и в его голосе впервые зазвучала железная, взрослая решимость, которую Мин не мог слышать. Они слишком долго не виделись, да и Юнги жутко злился, но сейчас был слишком уязвим и слаб для этих эмоций. — Я не позволю. В прошлый раз меня увезли, но я больше не ребёнок, хён. Я здесь. И пока я здесь, ты не превратишься в монстра. Понял? Юнги слабо кивнул и обессилено прикрыл глаза, тяжело выдыхая. Чонгук же, не тратя времени на разговоры, принялся за дело. Снял брезент, приподнял мокрую от крови футболку Юнги и стянул свою импровизированную замену бинтам. Рана на боку выглядела отвратительно — рваное, тёмное отверстие, окружённое багровым синяком. Но кровотечение, похоже, действительно замедлилось. Чон, стиснув зубы, обработал рану йодом. Мин вздрогнул всем телом, издав сдавленный стон, но не сопротивлялся. Его покорность была хуже крика. Затем Чон наложил плотную, профессиональную, насколько это было возможно, повязку. Кожа под пальцами была ледяной, а сам Юнги начал мелко, прерывисто дрожать, забившись в ознобе. — Тут нельзя оставаться, — сказал Чонгук больше себе, оглядывая промозглое, продуваемое помещение. — Тебе нужно тепло. Настоящая кровать. Юнги медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было надежды. Только покорность судьбе. — Оставь. Доберись сам… позови полицию. Скажи, где я. — Заткнись, — отрезал Чон, и его собственный голос прозвучал хрипло и жёстко. — Ты сказал, что они убьют тебя или посадят, так что нет. Вставать можешь? Оказалось, что не может. Ноги не держали, поэтому Чонгук взвалил его на себя. Юнги был шокирующе лёгким — кости, обтянутые кожей, мокрой от холодного пота. Каждый спуск по шаткой лестнице был пыткой. Они чуть не свалились дважды: один раз Чонгук поскользнулся на ржавой ступеньке, второй — Юнги, в полубреду, дёрнулся, увидев что-то в темноте. Но они спустились и потом добирались тёмными переулками и укромными проходами, где их не могли заметить. Чонгук шёл, спотыкаясь, сжав зубы от усилия, чувствуя, как пот пропитывает подкладку куртки даже в эту прохладную осеннюю ночь. Юнги же временами терял сознание, а временами бормотал что-то бессвязное про тени и шрамы Чону в шею, щекоча её тёплым дыханием, но это было даже хорошо, ведь так Чонгук понимал, что Мин всё ещё жив. Дом бабушки встретил их гробовой тишиной. Сама старушка скорее всего спала мирным сном у себя в спальне, так что Чонгук, задыхаясь, внёс Юнги в свою комнату на втором этаже и уложил на кровать. Теперь при свете лампы он увидел всё. Тело Мина было не просто худым. Оно было измождённым, испещрённым старыми, белыми шрамами и свежими ссадинами от падений и борьбы. Чону пришлось стянуть рваную и грязную одежду с него, так что он в полной мере рассмотрел этот шедевр психологического расстройства и побега от полиции. Рёбра Юнги выпирали, ключицы были острыми, как лезвия. Он не ел ничего уже несколько дней, а до этого уже был почти досуха выжат тошнотой и постоянными недосыпами. Чонгук, стараясь не думать ни о чём, сбегал за тазом с тёплой водой и мочалкой. Он принялся обтирать Юнги, смывая грязь, ржавчину, пот и кровь. Чон действовал грубовато, по-солдатски, но старался не причинять лишней боли. Юнги всё равно стонал сквозь сон — тихо, жалобно, как раненый зверь. Когда мочалка прошлась по особенно глубокой царапине на рёбрах, он вскрикнул чуть громче. Чонгук в панике инстинктивно зажал ему ладонью рот. — Тихо, — прошипел он, глядя в широко раскрытые, полные ужаса глаза Юнги. — Бабушка спит. Тихо, понял? Мин понял, кто прижал руку к его рту, и кивнул, а Чонгук убрал руку, почувствовав на ладони горячее, прерывистое дыхание. Он закончил обтирание, обработал все свежие ссадины, натянул на Юнги свои собственные чистые, мягкие треники и футболку, которые сидели мешковато, но это было лучше, чем окровавленные лохмотья, а после прикрыл Мина одеялом. Сам он сел на пол у кровати, прислонившись спиной к тумбочке, и только сейчас позволил себе по-настоящему выдохнуть. Всё тело ныло, а в висках стучал бешеный пульс, заставляя голову гудеть. Чонгук прикрыл глаза и не заметил, как отключился на месте. Его разбудил звук. Лёгкий, металлический лязг. Чон вздрогнул, открыл глаза. В комнате всё ещё было темно, и лишь полоска света от уличного фонаря падала на кровать сквозь окно. Юнги лежал на спине, но был в сознании. Его глаза блестели в полумраке. Он пытался шевельнуть рукой, и Чонгук понял, что это за звук: наручники? Нет. Но идея витала в воздухе. — Чонгук, — голос Юнги был тихим, хриплым, но ясным. — Где мы? — В моей комнате. В безопасности. Пока что. Мин кивнул, медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Потом он сказал то, от чего у Чонгука похолодело внутри: — Надо меня привязать. К кровати. На ночь. — Что? Нет! Какое нахуй?.. — Если я усну… если отключусь снова, — Юнги говорил ровно, без истерики, и от этого было ещё страшнее. — Я могу встать. Могу что-то сделать. Твоей бабушке, тебе. В последний раз я очнулся на лавке весь в крови и смог лишь смутно вспомнить то, как дотащился до постели. И то, не сразу. Лучше перестраховаться. И правда, Мин вспомнил, как после визита в дом Ли обнаружил себя на лавке недалеко от дома, но реальность была расплывчатой, а сознание путалось. Юнги хватило только на то, чтобы войти обратно в квартиру через главный вход, и больше ни на что. Но всё, что было до этого — загадка. Он был уверен, но в то же время до жути боялся, что скоро начнёт постепенно вспоминать всё остальное. И, возможно, убийства тоже. — Ты не сделаешь ничего, — попытался возразить Чонгук, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — А если сделаю? Ты готов рискнуть её жизнью? Своей? — Юнги посмотрел на него прямо и строго, как настоящий хён, имеющий влияние на младшего. — Привяжи. Чем угодно. Пока я в себе и прошу тебя об этом. Ты не видел меня кучу лет. Не стоит так безоговорочно верить в мою вменяемость. Я... сам в неё не верю, — тихо признался Мин, отворачиваясь. Чонгук чувствовал, как его внутренности скручиваются в тугой узел. Это было безумие. Но логика Юнги, извращённая и чудовищная, имела смысл. Чон встал, пошатываясь, и начал рыться в шкафу. Отец когда-то оставил здесь пару старых костюмов. Там должны быть галстуки. Он нашёл их — два шелковых, немодных недоразумения бородатых годов — а затем вернулся к кровати. Юнги лежал, смотря в потолок, его лицо было каменной маской покорности. — Это пахнет какой-то больной ролевухой, — бормотал Чонгук, не глядя ему в глаза, приматывая один конец галстука к деревянному изголовью кровати. — И бабушку хватит инсульт, если она вдруг войдёт и увидит у меня в постели привязанного парня, всего в бинтах и побоях. Ещё решит, что маньяк тут я. — Если я убийца, и ты меня не привяжешь, то нам всем троим пиздец, — безжалостно констатировал Юнги. — Особенно ей. Она старая. Точно не убежит. — Да ты еле шевелишься, идиот. — Я всё ещё твой хён, мелочь. Чон ничего не ответил на это. Он перекинул другой конец галстука вокруг запястья Юнги, затягивая узел. Чтобы сделать это туже, ему пришлось встать коленями по бокам от его бёдер и почти сесть на него. Поза была нелепой и интимно-ужасающей одновременно. Юнги не сопротивлялся, его тело под Чонгуком было напряжённым, но покорным. И в этот момент в гробовой тишине комнаты раздался громкий, предательский урчащий звук. Он шёл из живота Юнги. Оба замерли. Нелепость ситуации на секунду перебила ужас. — …извини, — пробормотал Мин, отводя взгляд. Чонгук фыркнул — короткий, нервный выдох, больше похожий на всхлип. — Да ладно тебе, — он закончил завязывать второй галстук на другом запястье, убедился, что узлы крепкие, но не пережимают кровоток, и слез с кровати. — Подожди, не засыпай. Он сбегал вниз, на кухню, наскоро сделал два бутерброда с чем нашлось и принёс воду. Вернувшись, увидел, что Юнги лежал с закрытыми глазами, но не спал — веки беспокойно дёргались. — Эй, — Чонгук сел на край кровати. — Есть надо. Юнги открыл глаза. Он попытался приподняться, но связанные запястья не давали, а тело отреагировало острой болью. Мин лишь беспомощно дёрнул руками, и галстуки натянулись. Выражение унижения и ярости мелькнуло на его лице, но тут же погасло, сменившись всё той же пустой покорностью. — Расслабься, — вздохнул Чонгук. — Я помогу. Он отломил кусок бутерброда и поднёс ко рту Юнги. Тот сначала сжал губы, потом, словно преодолевая себя, открыл рот и принял еду. Жевал медленно, с трудом глотая. Чонгук кормил его, как маленького ребёнка или тяжелобольного, поднося то бутерброд, то стакан с водой с трубочкой. Всё это происходило в тишине, нарушаемой лишь едва слышным чавканьем, глотками и тиканьем часов в коридоре. Когда бутерброды были съедены, а вода выпита, Чонгук вытер лицо Юнги салфеткой. Тот тут же отвернулся, не желая и дальше выносить свой позор. Даже на волоске от смерти и в одном шаге от дурки хоть какая-то гордость у него оставалась. — Спасибо, — тихо сказал он в стену. — Не за что, — так же тихо ответил Чонгук. Он погасил свет и лёг на запасной футон, расстеленный рядом с кроватью. В темноте было слышно лишь дыхание: Чона — ровное, и Юнги — поверхностное и частое. И лёгкое шуршание галстука о дерево, когда Мин пытался найти менее неудобное положение. — Чонгук, — снова раздался голос из темноты, уже почти шёпот. — М? — в полудрёме промычал младший. — Если утром я проснусь… и буду не я… убей меня. Ладно? Чонгук не ответил. Он просто лежал, и сон ускользал от него, заменяясь на страх. На то самое ощущение животного ужаса, которое преследовало Чона в детстве. В конце концов он не выдержал, поднялся, чтобы включить свет ночника, ещё раз проверил замок на двери и на окне, а затем плюхнулся в постель к Юнги, забираясь к нему под одеяло и прижимаясь к здоровому боку. — Чон... гук? — удивлённо прохрипел Мин, приоткрывая глаза от резко навалившегося на него тепла. — Ты придурок, хватит меня пугать, — в этот момент Чонгук был похож на себя прежнего. На того самого маленького плаксу, которого Юнги пообещал защищать, а сейчас хотел оттолкнуть и попытаться выжить в одиночку, вот только, похоже, ничерта не получалось. — Прости... Я просто... — Я понял, — перебил его Чон. — Ты в дерьме. — Не то слово, — Юнги нервно усмехнулся, о чём тут же пожалел, получив дозу не самых приятных ощущений в районе живота. Не стоило его напрягать. — А я рядом. Мин решил не сопротивляться. Тем более, что с Чонгуком было тепло, а до этого, несмотря на одеяло, Юнги словно продрог до самых костей и никак не мог согреться. Тишина в комнате сгустилась, наполнившись теплом от двух тел под одним одеялом. Юнги замолчал, его дыхание постепенно выравнивалось, становясь чуть глубже. Чонгук лежал, прижавшись щекой к его плечу, и слушал. Слушал этот хрипловатый, но живой звук. Слушал, как Юнги в полудрёме пытался повернуться на бок и тут же замирал, сдавленно выдыхая от боли. — Не дёргайся, идиот, — пробормотал Чонгук, не открывая глаз. Его рука, лежавшая поверх одеяла на груди Юнги, инстинктивно легче прижалась, как бы удерживая его на месте. — Больно, — простонал Мин, и в его голосе не было драмы, только усталая констатация факта. — Знаю. Потерпи. Чонгук не знал. Он не знал, каково это — быть проткнутым ножом, быть загнанным в угол собственной психикой, нести на лице шрам целой жизни. Но он мог притвориться, что знает. Мог говорить твёрдо и тихо, как когда-то говорил с ним Юнги в тёмном гараже. — Чонгук? — М-м? — …ничего. В комнате повисла долгая пауза, но Чонгук сам заговорил, медленно, будто подбирая слова: — Знаешь, хоть это и было давно… Мне странно слышать от тебя моё полное имя. Юнги приоткрыл один глаз, в темноте видя лишь смутный профиль рядом. — Хочешь, чтобы я звал тебя как в детстве? — его голос был хриплым от усталости, но в нём проскользнула дерзость и даже в каком-то роде насмешка. — Взрослый мужик же, самому не стрёмно? Чон ничего не отвечал несколько секунд, но потом очень тихо произнёс, прикидывая, каково это будет на самом деле ощущаться, если Мин вдруг произнесёт ту детскую форму: — Наверное… стрёмно. Наступила ещё одна пауза, более долгая. Казалось, Юнги снова отключился. Чонгук тоже начал погружаться в забытье, как вдруг услышал, едва различимо: — Гуки… Это прозвучало так неловко, так неестественно и по-детски на взрослом, хриплом голосе, что Чонгук не сдержал короткого, сдавленного фырканья — не смеха, а скорее выдоха абсурда всей этой ситуации. — Ой, нет, ты прав, это ужасно, — тут же пробормотал он, зарываясь лицом в подушку рядом с плечом Юнги. — Заткнись и спи. Идиот. Но сказал он это беззлобно. Почти… тепло. Юнги не стал больше пытаться. Словно и сам испугался этого звука, этого кусочка прошлого, вырвавшегося наружу. Он лишь слабо, почти неощутимо кивнул, но всё ещё не мог отключиться окончательно, то и дело беспокойно елозя по постели, хотя казалось, что у него давно должно было не остаться никаких сил. Но страхи были сильнее. Страх того, что случится, когда он заснёт. Страх, что он проснётся в другом месте, с другим ножом в руке. Страх, что эта комната, это тепло, этот стойкий, глупый парень рядом — всего лишь мираж перед новой волной кошмара. Чонгук, не раздумывая, обхватил Юнги за талию и прижал к себе вплотную, устраиваясь поудобнее на плече старшего. — Я тут, — сказал он, и слова повисли в темноте простым, неоспоримым фактом. — И я не сплю. Так что расслабься. Если ты… если ты начнёшь дёргаться или что-то бормотать странное, я разбужу тебя. Обещаю. Это была ложь. Чонгук сам был на грани отключки, его веки слипались. Но это была необходимая ложь. Успокоительное, введённое в виде уверенного тона и тёплой ладони на холодной коже. Юнги ничего не ответил. Но его тело, до этого напряжённое как струна, под ладонью Чонгука начало медленно, миллиметр за миллиметром, расслабляться. Дыхание стало ещё глубже, ещё ровнее. Цикл за циклом. Шуршание галстуков стихло. Чонгук лежал и слушал, как Юнги засыпает. Не проваливается в беспамятство от шока, а именно засыпает — уставший, измученный, но всё же спящий. И в этот момент, уже почти на грани собственного сна, Чонгук почувствовал что-то странное. Не звук. Не движение. Изменение в самом воздухе комнаты. Будто натянутая струна страха, висевшая между ними с момента их встречи во дворе, наконец-то — на один хрупкий, ночной миг — ослабла. Не лопнула. Просто ослабла, позволив им обоим просто быть. Так, в немом договоре, скреплённом страхом, доверием и усталостью, они и встретили первые лучи утра. Чонгук, борясь со сном, но всё же время от времени проваливаясь в короткие, тревожные забытья. И Юнги, погружённый в первый за много дней сон без кошмаров, потому что кошмар теперь был снаружи. А внутри, в этой комнате, его кто-то сторожил. Рассвет заглянул в окно, коснулся бледного лица на подушке и тёмных волос того, кто прижался к нему плечом, как к спасательному кругу. Ночь закончилась. Самая сложная часть — день — была ещё впереди. Но они пережили эту ночь. Вместе.