Я и твой призрак

***

Утро ворвалось в комнату не светом, а звуком — шебуршанием и стуками на первом этаже. Пенсионеры всегда встают ни свет, ни заря, так что и бабушка Чона не была исключением из правил. Она очень рано встала и начала заниматься своими бурными старческими делами, наплевав на все свои недомогания. Ну не сиделось ей без дела. Хлопнула входная дверь. Чонгук открыл глаза ещё до будильника, который был установлен на время, с которого бабулино терпение кончается, и она начинает ворчать на молодежь, спящую целыми днями. Тело Чона ныло, будто его переехал каток, а в голове царил сумбур — тот, что приходит после слишком короткого беспокойного сна, но надо было подниматься и топать на кухню, пока бабушка возилась где-то в саду со своими драгоценными кустами. Чонгук осторожно отстранился от Юнги. Тот спал, но его сон был очень тревожным. Мин часто дышал, его губы были пересохшими от горячего дыхания, а на лбу под прядями тёмных волос снова выступила испарина. Чон на секунду замер, прислушиваясь: предсмертных хрипов или звуков, способных вызвать беспокойство, не было. Пока что Юнги был жив и более-менее в порядке, учитывая то, что с ним случилось. Чон бесшумно сполз с кровати, поправил одеяло на старшем — тот слабо заёрзал, но не проснулся — и на цыпочках вышел из комнаты, спускаясь на кухню. Он действовал быстро, почти механически: сварил овсянку на воде, нарезал в неё банан, нашёл в холодильнике бабушкино домашнее яблочное пюре. Простая еда для больного. Такую Чонгуку в детстве готовила мама, и хотелось бы получать что-то подобное и сейчас в период недомогания, но, увы, мечтать не вредно, а реальность не всегда такая, как хотелось бы. Для себя Чон наскоро сварганил и проглотил два бутерброда с сыром, запив их прямо из пакета молока, чтобы не пачкать лишнюю кружку. Он прислушивался к каждому звуку сверху — не проснулся ли Юнги, не пошевелился ли, не начал ли бредить. Было тихо. Поднос с двумя мисками овсянки, чашкой чая и стаканом воды он внёс в комнату как трофей, полученный во время охоты. Мин уже не спал. Он лежал, уставившись в потолок, его связанные запястья неподвижно и безвольно лежали по бокам от головы. Глаза выглядели пустыми, но в них не было вчерашнего животного ужаса. Была только усталость. Такая густая и тяжёлая, что, казалось, даже воздух в комнате от неё стал вязким. — Подъём, — бодро, но тихо сказал Чонгук, ставя поднос на тумбочку. — Завтрак, ваше высочество. — Где это я? — спросил Юнги, словно не помнил, и Чонгуку пришлось ещё раз объяснить, пришлось рассказать вчерашний вечер заново, как он нашёл старшего, перебинтовал и еле дотащил до дома своей бабушки, чтобы помочь. Казалось, Мин понемногу всё же вспоминал что-то, согласно кивая. — Да... Точно... — Надо поесть, но лёжа тебе будет неудобно. Подавишься ещё. Он помог Юнги приподняться, подсунув подушки ему под спину, и развязал один галстук — правой руки. Левую оставил всё ещё связанной на всякий случай. Мин не сопротивлялся. Он посмотрел сначала на поднос, а потом на свои дрожащие, бесполезные пальцы. — Сам не справишься, — констатировал Чонгук, не как вопрос, а как факт. Он сел на край кровати, взял миску и ложку. — Открой рот. Юнги покорно открыл. Первая ложка овсянки скользнула внутрь. Он сделал пару жевательных движений и с трудом проглотил, будто глотал песок, а вдобавок ощущал дикое унижение из-за своей беспомощности. Каждое движение отдавалось ему болью в теле и очередным головокружением до тёмных пятен перед глазами. — Давай ещё, — Чонгук поднёс следующую ложку. — Тебе нужны силы, чтобы восстановиться. Юнги сделал ещё глоток, но потом отвернулся. — Хватит. — Нихрена не хватит. Ещё три ложки минимум, — в голосе Чонгука прозвучало то самое упрямство, которое заставляло его в детстве лезть в самые тёмные углы вслед за хёном, наплевав на родительские запреты, но теперь они с Мином словно поменялись местами. Он вёл себя, как маленький, а Чон отвечал за разум. Так что Юнги сдался, приняв ещё несколько ложек, но всё равно в итоге съел даже меньше половины порции. Чонгук, стиснув зубы, оставил миску. Хуже всего было бы сейчас закормить хёна до тошноты, так что уже было неплохо. Чон протянул Юнги чашку с тёплым, сладким чаем. Тот взял её связанной и свободной рукой, пальцы обхватили керамику, будто ища точку опоры в этом простом действии. Он сделал пару глотков. — Твоя бабуля не удивится, что у тебя тут еды на двоих? — спросил Юнги тихо, не отрывая взгляда от чашки. — Я растущий организм, — парировал Чонгук, начиная есть свою порцию с волчьим аппетитом. — Все бабушки закармливают внуков, так что она даже рада, наверное. Говорит, я исхудал. — Вот как… — Мин отпил чай с едва слышным хлюпаньем, и в комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь звоном ложки Чонгука о миску. — Воспоминания накатывают, да? — осторожно спросил Чон, когда не мог больше выносить эту гнетущую атмосферу. Юнги же резко, почти болезненно, перевёл на него взгляд: — Совсем нет, — вздохнул он. — Ну ты и злюка, — буркнул Чонгук, недовольно поджав губы и отводя взгляд к своей миске. Он копался в овсянке, чувствуя, как старая детская обида и новая, взрослая досада подступают к горлу. Потом он не выдержал и спросил прямо, не поднимая глаз: — Ты на меня злишься? Ну, за то, что я уехал. Мин замер. Он смотрел куда-то мимо младшего, в стену, где когда-то висел смешной детский постер с кумамоном. Лицо Юнги было каменным, поэтому Чон не мог понять ответ, пока старший сам не начал говорить: — Ты был пиздюком. Ничего не мог поделать. Я это вроде как понимаю. Родители увезли — и всё. — Но всё равно злишься, — настаивал Чонгук, и в его голосе было слышно обиду за эту злость. Он действительно был не виноват, но ему не хотелось оправдываться тем, что родители заставили его поверить в существование не Юнги как соседа, а в воображаемого хёна, которого Чонгук придумал на фоне своего одиночества. Что ему внушили идею вести себя на новом месте совсем иначе и завести как можно больше настоящих друзей. Иронично, что в итоге из-за слишком большого количества связей ни одна из них так и не стала хоть сколько-нибудь крепкой. Будто этот парень, никому не нужный и никчёмный, сейчас сидящий на постели Чона в израненном состоянии... Именно он был единственным настоящим другом Чонгука за всю его жизнь. Юнги медленно выдохнул. Этот выдох был полон такого утомления, что, казалось, он выдыхает все последние годы этой тяжелой разлуки. — Скорее… я завидую, — признался Мин и попытался натянуть на лицо улыбку: — Как тебе жилось в… эм? — В Сеуле, — подсказал Чонгук, и его собственный голос прозвучал глухо. — Ого, столица, — в голосе Юнги прозвучала плоская, безжизненная насмешка. — И как оно? Чон почувствовал, как его щёки начинают гореть. Его пальцы сжали ложку так, что костяшки аж побелели. — А-ха, ну… — он замялся, заставляя свой голос звучать непринуждённо, но Юнги всё равно словно заметил, что это было слишком наигранно. — Всё нормально. Школа, универ, друзья… В общем, да. Он солгал. И под взглядом Юнги тут же понял, что прозвучал фальшиво, словно в конец расстроенный инструмент, разве что Мин показательно не сморщился. — Вот именно, — тихо сказал он, и в его голосе уже не было насмешки. Только подтверждение всех самых неприятных предположений. — Школа, универ, друзья. Да, пожалуй, меня злит, что ты упиздил в свою лучшую жизнь, а я остался здесь с батей-алкоголиком и кучей ментальных проблем, которые теперь ещё и сделали из меня главного подозреваемого. — Всё не так уж и плохо… — автоматически, по привычке, пробормотал Чонгук, но даже он сам в это не верил. Просто язык не поворачивался сказать: "Ну да, твоя жизнь покатилась с обрыва и оказалась на самом дне". Юнги не стал спорить. Он просто медленно, с большим усилием, повернул к Чону голову. Его бледное, осунувшееся за ночь лицо, тёмные круги под глазами, пересохшие губы и повязка на боку, проступающая сквозь футболку, без лишних слов в щепки ломали эту нелепую попытку то ли утешить, то ли просто закрыть глаза на реальность. — Ага, — прошептал он, и в этом шёпоте была ледяная, неоспоримая правота. — Посмотри на меня и повтори ещё раз. Чонгук не смог. Он опустил глаза в свою почти пустую миску, чувствуя, как стыд и вина накатывают новой, мощной волной, тем более, что Юнги завидовал не настоящему благополучию младшего, а фальшивому. Наверно, Чон не хотел говорить правду, потому что тогда получалось, что они оба оказались полными неудачниками в результате прекращения общения друг с другом. Хотя, кто знает, вместе у них, может, всё было бы ещё хуже... Они сидели в комнате, полной невысказанной правды и отравленной лжи, и разделяла их не только кровать, но и целая пропасть взаимного непонимания, где каждый видел в другом искажённое отражение своих самых горьких обид. Завтрак был окончательно испорчен. Молчание после реплики Юнги продлилось долго. Чонгук тоже потерял аппетит, так что убрал поднос и поставил его на пол, пытаясь собраться с мыслями. Завтрак получился болезненным и неприятным, словно вскрытие гнойника. — Слушай, — начал Чонгук, не глядя на Мина и собираясь с мыслями. — Пока я вчера шарился по городу и спрашивал про тебя... Я наткнулся на одну странность. Юнги, который снова лежал, уставившись в потолок, медленно перевёл на него взгляд. В его глазах зажёгся слабый интерес — тлеющий уголёк детектива под грудой пепла личных проблем. — В магазине старик... Было кое-что странное. Ходили слухи... — Чон сделал паузу, подбирая формулировку. — С того времени, когда брали того психа, Тхэсока. Говорят, что тогда, пятнадцать лет назад, соседи слышали детский плач из дома Тхэсока, но при задержании никакого ребёнка не нашли. Куда он делся и был ли вообще — никто не знал. Если был, то его могли скрыть полицейские или же его мать... Ну, или сам Тхэсок, прежде чем его арестовали. Юнги в этот момент резко сел, точнее, дернулся, пытаясь сесть, но застонал от резкой боли в боку и откинулся обратно на подушки с коротким, болезненным стоном. Его глаза, секунду назад пустые, теперь горели. — Быть этого не может, — выдохнул он, но в его голосе было не отрицание, а ужас перед самой возможностью. — Почему нет? — Чонгук наклонился к нему, говоря быстро, настойчиво, как бы вбивая логику в его воспалённое сознание: — Пятнадцать лет, хён. Ребёнку, если он был, уже под двадцать, если не больше. Если тебе так крышу сносит от того, что ты видел что-то ужасное всего один раз в девять лет... представь, что могло стать с ребёнком, которого с самого рождения или раннего детства растил этот маньяк. Вдруг, этот ребёнок теперь продолжает убивать, словно... наследник. Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Юнги замер. Он пытался всё связать воедино, и версия с ребёнком казалась вполне правдоподобной. — Даже представлять не хочу, — пробормотал он. — Но... Чёрт. Это могло бы всё объяснить. Месть за отца. Похожие методы. Тот же... шрам. Это идеальный мотив. И идеальный способ свалить всё на меня, — он говорил больше для себя, кусочки пазла начинали сдвигаться с мёртвой точки, и это придавало его лицу болезненное, лихорадочное оживление. Чонгук почувствовал прилив странной надежды. Это не было бредом. Это была работа детектива. Кажется, хён шёл на поправку. — Ну вот, отлично, — Чон не удержался от лёгкой, облегчённой улыбки. — Видишь? К тому же, я рядом, я в адеквате. Значит, я могу быть твоим... фильтром. Между реальностью и тем, что тебе кажется. Могу следить за твоими похождениями, о которых ты не помнишь. Мин посмотрел на младшего. В его взгляде была сложная смесь: остатки недоверия, проблеск надежды и та самая усталая зависть к этой железной уверенности и жизнерадостности. — Я хотел бы верить тебе, Гуки. Только верится с трудом, — тяжело вздохнул Юнги прикрывая глаза ладонями и опираясь на них. — Если бы я хотел тебя сдать, — Чонгук нахмурился и указал пальцем на окно, за которым был город и полиция, — то сделал бы это сразу, в ту же ночь. Зачем мне всё это? Таращиться на твою бледную рожу, тащить тяжёлую тушу к себе домой с соседнего района, кормить с ложечки и слушать, как ты злишься, что у меня в Сеуле было всё хорошо? Юнги фыркнул, коротко и беззлобно. Это был почти смех. — Тоже верно. Слишком муторно для подставы. — Вот именно, — Чон стал серьёзным. — И ещё. Ты сегодня ночью не дёргался. Вообще. Только стонал во сне, когда тебе, видимо, больно было. Ты заменял мне подушку, так что я просыпался от малейших телодвижений и звуков. Никаких попыток встать и пойти резать бабушку. Никакого бормотания про ножи. Ты просто... спал, — он сделал паузу, глядя старшему прямо в глаза. — Я уверен, у тебя нет никакой второй, опасной личности. Есть ты и твоя больная голова, которая пытается сложить два плюс два в мире, где все цифры перевёрнуты. Юнги долго смотрел на него. Он смотрел на это взрослое, упрямое лицо, на эти глаза, в которых читалась не детская вера, а взрослая, отчаянная решимость. Решимость быть тем "фильтром". Быть тем, кого не было тогда. Потом Мин медленно, почти незаметно кивнул. — Ладно, — тихо сказал он. — Допустим. Это не было полным доверием. Это было перемирие. Хрупкое, временное, основанное на взаимовыгодных условиях: у Юнги появилась новая, логичная версия, а у Чонгука — подтверждение, что он не зря рисковал, а ещё того, что он хоть на что-то хорошее в этой жизни сгодится. — Поможешь мне, — продолжил Юнги, и в его голосе снова появился отзвук командного тона. — Только придётся слушаться, и без глупостей. Чонгук с улыбкой кивнул. Всё вокруг казалось какой-то сценой из детства, когда хён командовал, а Гуки выполнял, доверяя ему безоговорочно. Мин даже сам еле сдержал улыбку, глядя на эти большие доверчивые глаза, что искрились энтузиазмом. Как же жаль, что он не был рядом, когда был так нужен... — Нам надо начать откуда-то… — тихо прозвучал голос Юнги, разрывая короткое молчание. Он был словно обращён не напрямую к Чону, а скорее Мин вёл диалог сам с собой, размышляя вслух. — Если мы собираемся идти по пути поиска того самого ребёнка… то начать стоит с дома, где жил Тхэсок. Я помню, где это. Меня водили туда, как свидетеля по делу, а потом... я и сам несколько раз приходил. Не знаю, зачем. Чонгук вздрогнул, словно его выдернули из собственных мыслей. — Что, прям в логово маньяка пойдём? — спросил он, и в голосе его слышалась смесь отвращения и страха. — А если там уже живёт кто-нибудь? Или… его просто снесли? Сто лет прошло. Юнги медленно покачал головой, — В нашем городе? Не-а. Вроде это в ещё более захолустной части района, за старым карьером. Не думаю, что там вообще что-то сносят. И так вокруг одна помойка. А насчёт новых жильцов… — он сделал паузу, лицо его на секунду стало напряжённым, — надеюсь, он заброшен. А если нет, то придумаем что-нибудь ещё. Давай решать проблемы по мере их поступления. — Да, пожалуй, — Чонгук фыркнул и указал пальцем на торс Мина. — Наша первая проблема — вот эта дырка у тебя в боку. Ты с кровати-то встать не можешь. Чон был прав, но Юнги в то же время хотел полностью наплевать на своё состояние и влететь в новый этап расследования с ноги, пока какая-нибудь хрень не произошла снова. Вроде бы в новостях пока не писали об очередном нападении или же убийстве, так что, возможно, Мин успел спугнуть убийцу у дома Паков, либо же просто переключил его внимание на себя. — Мне надо отлежаться всего пару дней. И антибиотики какие-нибудь. Лезвие не очень глубоко вошло, судя по всему. Не в органы. — Мне кажется, это неплохо было бы зашить… — неуверенно протянул Чонгук, косясь на кровь, слегка проступившую сквозь повязки и ткань футболки. — Я не хирург. А ты? — Совсем нет… — Тогда забей, — отрезал Юнги, отводя глаза к потолку. — Типа… ниточки же просто прижимают края раны друг к другу. Так что если я буду лежать какое-то время и не тревожить её, то всё само срастётся. — Уродливейшим образом, ага, — буркнул Чон, уже представляя себе грубый, багровый рубец, хоть и действительно не такой уж и огромный. — Я вроде не собирался в модели, — парировал Юнги без тени улыбки. Наверное, если бы он жил в большом городе, крутясь среди образов недостижимых идеалов, и влился в какую-нибудь богемную тусовку, то не говорил бы так, но Мин Юнги, увы, был обычным невзрачным пареньком с периферии, совсем не стремящимся ни к чему, кроме спокойной жизни. — А жаль, — Чонгук не удержался, и в его голосе на миг прозвучала та самая детская, немного дразнящая нота. — Ты был бы популярен. Личико у тебя симпатичное. Старщий медленно перевёл на него взгляд, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Особенно в районе левого глаза, да? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Всё хотел спросить, кстати… — младший замялся, ковыряя дыру на колене своих треников. — Ты же мог его удалить. Шлифовка там… процедуры всякие. Были же деньги, когда в полицию устроился. Юнги пожал плечами, и это движение далось ему нелегко. — В какой-то момент меня перестали дразнить, потому что начали бояться. Из-за него. Плюсы в этом тоже имеются. — Так тебя ж наверняка за него же и начали дразнить, — возразил Чонгук. — Шакалы всегда найдут повод, — тихо, но твёрдо сказал Мин. Его взгляд стал остекленевшим, устремлённым в какую-то внутреннюю точку боли. — Будь то шрам, или слишком тихий голос, или то, что мать у тебя убили. Разницы нет. Эта фраза, сказанная так просто, повисла в воздухе. Чонгук почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на Юнги — не как на хёна, не как на подозреваемого, а как на человека, который нёс на себе это клеймо всю жизнь. Не как украшение или напоминание, а как часть панциря. — Ладно… — выдохнул он, ломая тягостную паузу. — Значит, нам надо подождать, пока ты поправишься, а потом мы наведаемся в дом Тхэсока, так? — Так, — кивнул Юнги, и в его согласии была решимость, граничащая с отчаянием. Это пока что была их единственная спасительная ниточка. — Может, я один схожу? — осторожно предложил Чонгук. — Скучно будет торчать здесь целыми днями, да и бабуля будет интересоваться, чего это я в комнате кисну. Разведаю обстановку. Хотя бы гляну, есть там признаки жизни или нет. Юнги замер. Его лицо отражало внутреннюю борьбу. Он ненавидел беспомощность. Ненавидел сидеть и ждать. Но логика брала верх. Находиться тут слишком долго и правда значило привлечь лишнее внимание. А пока Мин будет отлёживаться, драгоценный момент может ускользнуть у них прямо из-под носа. — Только без самодеятельности, — выдохнул он наконец, смиряясь. — Я серьёзно. Ты смотришь и уходишь. И… надо избавиться от моей одежды. Она вся в крови. Тот нож… — его глаза сузились, — он у тебя? Ты взял его? Скажи, что взял… — Взял, конечно, — кивнул Чонгук. — Всё валяется в корзине. Мои вчерашние шмотки, твои, этот треклятый нож. Думаю, будет правильно сжечь это всё где-нибудь под предлогом осенней уборки. — Отличная идея, — Мин снова прикрыл глаза, будто это решение отняло у него последние силы. Но через секунду он снова приоткрыл их, и взгляд его стал острым, аналитическим. — Не думаю, что в ноже будет толк, но… можешь завернуть его в пакет и спрятать в укромное место пока? Не выбрасывай. Чон удивился. — Зачем? Это же улика против тебя. — И возможная улика против него, — хмыкнул Юнги, начиная верить в то, что может оказаться просто жертвой чужой подставы. — Если это не мой нож. Если это то, чем меня ударили… на нём может быть что-то. Спрячь. На всякий случай. Эта мысль, такая простая и такая важная, заставила Чонгука по-новому взглянуть на всё происходящее. Он кивнул, уже чувствуя вес новой, пусть и мрачной, ответственности. — Хорошо, хён, — согласился он, уже мысленно прикидывая, куда в бабушкином доме можно спрятать такой "подарок". — Значит, план такой: я сжигаю одежду, прячу нож, а потом осторожно еду… или иду… смотреть на тот дом. Если всё чисто — возвращаюсь, докладываю. А ты… — он сочувственно посмотрел на Юнги, который уже снова бледнел от усилия поддерживать разговор, — ты спи. Или хотя бы попытайся. Попрошу бабушку не заходить сюда, свалив на любовь к личному пространству. Я закрою тебя на замок снаружи, не выберешься. Только если в окно. Так что... — Чон потянулся к галстуке на запястье Мина и окончательно убрал его, осторожно погладив бледную кожу перед тем как убрать руку, — это тебе больше не нужно. — Ладно, — прошептал Юнги. Его веки уже тяжелели. Боль, жар и истощение снова накатывали волной, отодвигая ясность мысли. — Гуки... Чон аж вздрогнул от этого обращения, но старался не подавать виду, что его прошибли мурашки от хриплого и даже в какой-то мере ласкового обращения. — Да? — сглотнув в растерянности, спросил он. — Будь осторожен. Не с той тварью… — с трудом выдавил Мин. — С полицией. Они теперь везде. Если что… беги. Просто беги сюда. Или не сюда… куда угодно. Но чтобы тебя это не коснулось. В этом последнем, сдавленном предупреждении была не забота о себе, а что-то другое. Почти отцовский… или старший братский страх. Страх потерять его снова. Словно за эти несколько часов их хрупкое перемирие пустило какие-то корни. Чонгук это почувствовал. Он кивнул, уже не с ухмылкой, а серьёзно. — Не возьмут. Я же быстрый. И… я вернусь. Он вышел, тихо прикрыв дверь. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Юнги и тиканьем старых часов в коридоре. Мин лежал, глядя в потолок сквозь прикрытые веки и чувствуя, как жар снова обволакивает сознание мягкой, ядовитой ватой. Но теперь, сквозь эту вату, пробивался луч. Не надежды — это слово было слишком громким. Скорее, направления. Врагом был не призрак в его голове, а вполне реальный человек, возможно, с прошлым, с адресом, с мотивом. А ещё… рядом был кто-то. Надоедливый, виноватый, вспыльчивый, но реальный. Который спрячет нож, сожжёт одежду и пойдёт смотреть в пасть к чудовищу, потому что дал слово. "Фильтр", — с горькой усмешкой подумал Юнги, прежде чем сон снова утащил его в темноту. Возможно, этот фильтр был единственным, что не давало ему окончательно раствориться в собственном кошмаре. А внизу, во дворе, уже пахло дымом. Чонгук, стоя у ржавой бочки, смотрел, как яркие языки пламени лижут окровавленную ткань его куртки, футболки Юнги и штанов, превращая улики в пепел. Он чувствовал тяжесть в кармане — тот самый нож, завёрнутый в полиэтиленовый пакет из магазина. "Возможная улика против него". Мысль Юнги засела в голове, меняя его собственное восприятие. Он уже не просто избавлялся от опасности быть пойманным. Он сохранял доказательство. Первый шаг был сделан. Скоро Чон сделает второй — в сторону старого карьера и дома, где когда-то жил Ким Тхэсок. А пока что дым от их прошлой ночи поднимался в холодное осеннее небо, растворяясь в сером тумане над сонным, ничего не подозревающим городком.