Я и твой призрак

***

Чонгук вернулся с разведки взвинченным, с головой, полной мрачных образов старого дома и ощущения чужого взгляда, направленного ему в спину. Он почти вбежал домой, сходу соврав бабушке что-то про встречу со старым школьным другом, и взлетел по лестнице, желая поскорее рассказать Юнги всё, что увидел. Рука сама потянулась к ручке двери его комнаты, но он остановился, вспомнив, что закрыл её на ключ. Достал его из кармана, вставил, повернул. Щелчок прозвучал громко в тишине большого пустого коридора. — Хён, я вернулся, — тихо сказал Чон, распахивая дверь. Комната была пуста. Кровать стояла неприбранная, подушки сохранили вмятину от головы, а одеяло было сброшено на пол. Стакан с остатками воды одиноко стоял на тумбочке. Чонгука встретила полная, гнетущая тишина. Лёд пробежал по жилам Чона. Юнги ушёл. Сбежал. Не дождался. Или… или с ним что-то случилось? Бабушка? Нет, она бы что-то сказала кроме мимолётного вопроса, будет ли Чонгук ужинать… Панические мысли, острые и беспорядочные, пронзили его сознание. Он сделал шаг вперёд, озираясь, будто ожидая увидеть Мина распластанным на полу за небольшим столиком, но... Никого. Окно было закрыто изнутри, поэтому вряд ли старший покинул помещение через него. И тогда взгляд Чонгука упал на дверцу старого, массивного шкафа, в котором когда-то хранились зимние вещи и старые игрушки, а также футон, который Чон доставал, собираясь спать на нём, пока Юнги не напугал его ночью. Дверь была не до конца закрыта. В детстве этот шкаф был самым надёжным, самым секретным убежищем Чонгука. Там, среди пуховиков, пахнущих пылью, он прятался от родителей, от страшных фильмов, которые посмотрел тайком, и… от монстров. Тех самых, в существовании которых его когда-то убедил Юнги. "Он не заглядывает в шкаф, Гуки. Прячься в самый дальний угол. Забивайся туда, закрывайся одеялом и не дыши". Сердце Чонгука ёкнуло на этот раз по-другому. Он медленно подошёл к шкафу и потянул на себя дверцу. И увидел его. Мин сидел, вернее, полулёжа съёжился в самом дальнем углу, на сложенном в несколько раз старом одеяле. Его колени были подтянуты к груди, голова склонилась на них, пряча лицо. Он спал. Но не спокойным сном выздоравливающего, а тем тревожным, поверхностным, словно у загнанного зверя, который даже в забытьи готов сорваться с места и бежать. Одна рука бессознательно прижимала его бок, защищая рану. Чонгук замер на пороге, и паника в нём разом улеглась, сменившись волной такого острого, такого щемящего умиления, что у него перехватило дыхание. "Боже, да он же…" Чон смотрел на эту скрюченную фигуру, забившуюся в его детское укрытие, и видел не опасного подозреваемого, не травмированного детектива, а того самого мальчишку, который когда-то учил его, как спастись от монстров. Только теперь их роли, кажется, слегка, поменялись. Юнги выглядел до жути беззащитным. Свернувшись в клубочек, он казался ещё меньше, ещё хрупче на фоне могучего телосложения Чонгука. Его плечи, острые под тонкой тканью футболки, напряглись даже во сне. Длинные ресницы отбрасывали тени на синяки под глазами, а те самые тёмные круги казались сейчас не признаком усталости, а синяками, полученными в драке с целым миром. Весь он — перебинтованный, бледный, спрятавшийся в шкафу от безобидной бабули — был похож на ту самую побитую собаку, о которой говорил мистер Кан. На существо, которое знает только один способ выжить — забиться в самый тёмный угол и замереть, надеясь, что опасность пройдёт мимо. Чонгук не сдержал лёгкой, сдавленной усмешки, беззлобной и тёплой. В ней была та самая братская, чуть горькая нежность, которая рождается, когда видишь сильного человека в момент его абсолютной слабости. "Идиот", — подумал Чонгук в очередной раз, но эта мысль была совсем без упрёка. — "Я же сказал, что бабушка не зайдет. Решил перестраховаться?" Он присел на корточки перед открытой дверцей шкафа, не решаясь разбудить старшего. Тот дышал неровно, и время от времени его веки дёргались, словно он видел что-то пугающее внутри своего сна. В этот момент Чон почувствовал себя скорее не фильтром, а… стражем. Тем, кто стоит у входа в эту укромную крепость и не пускает монстров внутрь. Он осторожно протянул руку, не чтобы разбудить, а просто чтобы поправить спустившуюся на лоб чёлку Мина. Пальцы едва коснулись тёплой кожи, и Юнги вздрогнул, резко открыв глаза. Взгляд его был мутным, неосознанным, полным того самого животного страха, который Чонгук видел на вышке. Он метнулся взглядом по сторонам, не понимая, где находится, и его тело инстинктивно вжалось глубже в угол, в старую шерсть одеяла. — Тссс, хён, — тихо сказал Чонгук, и голос его прозвучал непривычно мягко. — Это я. Чонгук. Ты в шкафу. Юнги замер, моргнул несколько раз. Сознание медленно возвращалось к нему, оттесняя панику. Он осмотрелся, увидел знакомые стены комнаты сквозь дверцу шкафа, и его плечи разом обмякли. Он выдохнул, и в этом выдохе было столько стыда и облегчения, что Чону снова захотелось и смеяться, и плакать. — Бабушка… — хрипло прошептал Юнги, отводя взгляд. — Она бродила мимо, даже стучалась. Может, думала, что ты здесь, что-то про чай говорила. Я… решил спрятаться на всякий случай. — Чай тебе не помешал бы. Надо было открыть, — Чонгук не удержался, и его улыбка стала шире. — Ты сам запер меня так, чтобы я не смог открыться. Тем более, бабушки меня в целом пугают, а в моём случае они ещё и могут быть опасны. — Например чем? — с интересом хмыкнул Чон. — Она, по-твоему, монстр, что ли? — Хуже, — ответил Мин, и уголок его губ тоже тронуло что-то вроде улыбки. — Монстр хотя бы предсказуем. А бабушки… нет. Могут накормить до смерти. Или выдать с потрохами, сами того не желая. Моё лицо в новостях, как я понял. Что верно — то верно. Чонгук фыркнул и выпрямился, огромной тенью нависая над старшим. — Ну что, вылезай, храбрец. Рассказывай, как ты тут отсиживался, пока я по помойкам лазил. Юнги медленно, с явным усилием, стал выбираться из своего убежища. Чон не стал помогать, просто наблюдал, как тот неуклюже разворачивает длинные ноги, хватается за полку, чтобы не упасть, и наконец выползает на свет, пыльный и помятый. Он встал, пошатываясь, и в этот момент Чонгук снова остро ощутил контраст. Он сам, здоровый, крепкий, заполняющий собой пространство комнаты, и Юнги — на голову ниже, почти просвечивающийся насквозь, с синяками на запястьях и прищуренными кошачьими глазами в бледном лице. "Как же он, блин, поместился там?" — промелькнула у Чонгука дурацкая мысль. — "Он же как палка сухая." — Ну что? — спросил Юнги, опираясь о шкаф и пытаясь придать своему голосу твёрдость. — Нашёл что-нибудь? Или просто погулял? Чонгук посмотрел на него — на этого гордого, сломленного, вечно готового к бою хёна, который только что спал в шкафу, — и почувствовал, как все страхи и напряжение дня отступают куда-то на второй план. Сейчас, в этой комнате, они были просто двумя парнями из прошлого, игравшими вместе во дворе. — Нашёл, — серьёзно сказал Чонгук. — Новости не самые плохие, но для начала тебе лучше присесть. А то упадёшь, и я опять тебя таскать буду. Он протянул руку, не для опоры, а просто как жест. Юнги на секунду заколебался, но потом кивнул и, игнорируя руку, сам, медленно и гордо, дошёл до кровати и опустился на край. Его взгляд, устремлённый на Чона, горел уже не страхом, а нетерпением детектива, наконец-то получившего ниточку. Чонгук сел у постели, почти в ногах Мина, устроившись на мягком футоне, всё ещё застилавшем ближайшее пространство. Между ними всё ещё была пропасть лет, боли и недоверия, но теперь через неё был перекинут хрупкий, смешной мостик в виде старого шкафа и общего детского страха перед вымышленными монстрами. И этого, кажется, было достаточно, чтобы начать разговор. — Ты был прав, это заброшенная помойка, — рассказал Чон, устроившись поудобнее и поджав под себя ноги, как ребёнок, готовый к долгой истории. — Дом стоит, но окна забиты, крыша просела. Вокруг — кучи хлама, старые покрышки. Никаких признаков жизни, судя по всему. Но внутрь я всё равно не заглядывал, как ты и велел. — И не стоило, — кивнул Юнги, одобрительно хмыкнув. Его взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. — Значит, если там кто-то и бывает, то не живёт постоянно. Или очень хорошо маскируется. Можешь дать свой телефон? — Ммм, да, конечно, — Чонгук немного удивился, но осторожно протянул ему свой смартфон. — А тебе зачем? — Мой остался дома, да и он бы отслеживался, а мне надо новости посмотреть, — Мин слабо, едва заметно усмехнулся, принимая устройство. Его пальцы, всё ещё бледные и тонкие, казались огромными на маленьком экране. — Не волнуйся, не полезу в историю браузера и не буду смотреть, что за порнушку ты смотришь. — Я тебе и так скажу: жёсткое бдсм гей-порно, — парировал младший с самым невозмутимым видом, который только мог изобразить. Эффект был мгновенным и сногсшибательным. Юнги замер. Буквально. Его пальцы, уже готовые прокручивать ленту местного новостного канала, зависли в воздухе. Глаза, секунду назад ясные и сосредоточенные, округлились, став похожими на блюдца. Он медленно, очень медленно поднял взгляд от телефона к Чонгуку, и на его бледном, исхудавшем лице отразилась такая мощная, такая чистая и неподдельная растерянность, что это было почти смешно. Казалось, его мозг, способный выстраивать сложные детективные теории и анализировать кровавые сцены, на секунду полностью отключился, столкнувшись с этой информацией. Он просто сидел, держа телефон, и молчал. Его губы слегка приоткрылись, но не издали ни звука. Чонгук сначала молчал, серьезно смотря в ответ, но вскоре не выдержал. Сдавленный хриплый смешок вырвался у него из горла. Он увидел, как по щекам Юнги, прямо под шрамом, прошла лёгкая, смущённая краска. — Я шучу, успокойся, — фыркнул Чон, отмахиваясь и хохоча, схватившись за живот. — Просто посмотрел, какую рожу ты скорчишь. У тебя аж челюсть отвалилась. Юнги моргнул. Потом ещё раз. Он опустил взгляд на телефон, будто проверяя, не испортил ли он его одним только прикосновением после такого шокирующего откровения. Потом медленно выдохнул, и его плечи дёрнулись в коротком, беззвучном смешке — скорее нервной реакции, чем настоящего веселья. — Чёрт… Ну ты и засранец, — прошептал Мин, тряхнув головой, и голос его сорвался. — Ты меня… ты меня вгонишь в гроб раньше времени! От такой новости у меня сердце в пятки ушло, а оно, на минуточку, и так еле бьётся. — Зато отвлёк от мрачных мыслей, — парировал Чонгук, довольный эффектом. — Ладно-ладно, смотри свои новости. Искал, может, про нас что-нибудь написали? Или… про новое дело? Лицо Юнги снова стало серьёзным. Он кивнул, уже погружаясь в экран, его пальцы быстро и уверенно, как у человека, который знает, что ищет, заскользили по стеклу. — И про нас, и не только, — пробормотал он, и в его голосе снова зазвучала та самая профессиональная собранность. Смущение от шутки как ветром сдуло. — Жаль, полиция не сливает ход расследования по этому делу, но меня, кажется, всё же видели в окрестностях дома начальника Пака... Вот блин. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим шелестом пальцев по экрану и прерывистым дыханием Мина. Но теперь в этой тишине витало что-то новое — не только напряжение опасности, но и лёгкий, почти невидимый шлейф от только что пронесшейся бури смущения. И Юнги, хоть и старался думать только о деле, ловил себя на мысли, что этот момент — этот глупый, нелепый обмен репликами — был, наверное, самым нормальным и человечным, что происходило с ними за все эти сумасшедшие дни. Рядом с Чонгуком что-то изменилось. На какое-то время. Чону оставалось только наблюдать, как лицо старшего становилось всё более каменным по мере чтения вороха постов в интернете, цитат из статей журналистов и напуганных комментариев жителей города. Взгляд Мина бегал по строчкам, выхватывая знакомые слова: "подозреваемый", "нестабильное психическое состояние", "вооружён и опасен". Губы Юнги плотно сжались, а палец вдруг замер. Застыл на одном месте, будто приклеенный к холодному стеклу. Всё его тело, до этого лишь слегка напряжённое, застыло в абсолютной неподвижности. Даже дыхание, казалось, остановилось. — Хён? — осторожно позвал Чон, положив ладонь ему на колено. — Что там? Чонгук не мог заглянуть в экран, потому что сидел слишком низко, а Юнги не ответил. Он просто смотрел. Смотрел на маленькую, нечёткую фотографию, встроенную в статью. Снимок был сделан, видимо, давно, на каком-то школьном празднике. Улыбающийся мальчик лет восьми в нарядной рубашке. Подпись: "Ли Хан, единственный выживший в страшной трагедии, проходит курс психологической реабилитации. Специалисты отмечают…" Текст расплывался перед глазами, превращаясь в месиво из букв. Виден был только он. Мальчик. Его глаза. И палец, дрожащий и обвиняющий, направленный сквозь время и расстояние прямо на Юнги со старой водонапорной башни. "Он! Это он! У него шрам!" Звон в ушах нарастал, заглушая тиканье часов в коридоре. Юнги чувствовал, как комната начинает медленно, неотвратимо вращаться. Но это было не головокружение от слабости. Это было падение в пропасть, которую он всё это время старательно обходил. Он — не просто подозреваемый для системы. Он — монстр в глазах этого ребёнка. Тот самый, из-за которого у мальчика не стало мамы, папы и сестры. На кого тот указал пальцем и навсегда запомнил его как чудовище со шрамом, вытеснив из сознания реального убийцу. Точно так же, как когда-то образ Тхэсока впечатался в память самого Юнги. Теперь он сам стал им. Тёмной фигурой из кошмара, просто только уже другого ребёнка. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев Мина и мягко шлёпнулся на одеяло. Звук был негромкий, но в гробовой тишине комнаты он прозвучал, словно удар молотком. — Юнги? — голос Чонгука прозвучал ближе. Он видел, как побледнел старший, как взгляд его стал стеклянным и пустым, устремлённым в никуда. — Хён, что случилось? Мин не отвечал. Он медленно поднял руки и прикрыл ими лицо, как будто пытаясь спрятаться, стереть себя. Плечи затряслись — не от рыданий, а от тихой, беззвучной истерики, которая сжимала его грудную клетку и не давала дышать. — Он указал на меня, — наконец вырвалось у него сквозь пальцы, хрипло и сдавленно. — Этот мальчик… Ли Хан. Он… он всегда будет помнить, что это был я. Неважно, кто на самом деле… Неважно, поймают ли того ублюдка. Для него… монстр — это я. Он говорил ровно, почти без интонации, и от этого было в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал. В этих словах была не жалость к себе, а леденящее, окончательное понимание. Он унаследовал не только шрам. Он унаследовал роль. Роль призрака, который будет преследовать другого ребёнка всю жизнь. Чонгук замер. Шутливая улыбка сползла с его лица, сменившись тревогой, а затем — острой, режущей жалостью. Он видел, как рушится не просто план, а самоощущение Юнги. Тот хрупкий каркас детектива, ведущего расследование, который Чон помог ему выстроить за завтраком, рассыпался в прах, обнажив израненного мальчика, который так и не смог убежать от тени убийцы его матери из переулка. — Хён, послушай меня, — тихо, но очень чётко сказал Чон. Он не стал хватать его за руки или трясти, а просто придвинулся ближе, пытаясь заглянуть Юнги в глаза. — Он ребёнок. Он видел ужас, который и взрослый не выдержит. Его мозг схватил единственную понятную деталь — шрам. Как твой мозг когда-то зацепился за неё же. Он не указывал на тебя, хён. Он указывал на шрам. — Но шрам — это я! — Мин резко опустил руки, и Чонгук увидел его лицо — мокрое от слёз, которые тот даже не заметил, перекошенное от боли, которая была не физической. — Я и есть этот чёртов шрам! Доктор Ким… он был прав. Я так старался не стать им… а уже стал. Для Ли Хана. Навсегда. В его глазах горел ужас не перед тюрьмой или клиникой, а перед этим моральным приговором, который нельзя было отменить. Чон глубоко вдохнул. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Он понимал, что сейчас нужны не логические доводы, а что-то другое. Что-то, что прорвётся сквозь эту стену самообвинения. Он медленно, давая Юнги время отпрянуть, поднял руку и ткнул указательным пальцем прямо в центр груди Мина, туда, где должно быть сердце. — Нет, — сказал он твёрдо, впиваясь взглядом в потухшие глаза хёна. — Шрам — вот тут, на лице. Это шрам. А ты — вот тут, — палец не отрывался. — Ты — не шрам, понял? Ты — тот, кто залезал на деревья за котами, хотя боялся высоты. Ты — мой хён, который всегда вытирал мне слёзы и защищал, отбирая у меня поводы бояться. Ты — детектив, который, еле живой, пытался предупредить Пака, чтобы спасти его отца. Ты — идиот, который только что спал в шкафу, потому что испугался мою бабушку. Вот это — ты. Он сделал паузу, позволяя словам дойти до мозга старшего, перегруженного только самыми страшными переживаниями. — Ли Хан видел кусок кожи. Он не видел тебя. И мы это докажем. Не полиции в первую очередь. Ему. Когда мы найдём того, кто это сделал, и покажем этому мальчишке настоящее лицо монстра… тогда шрам на твоём лице станет просто шрамом. А не клеймом. Юнги смотрел на Чонгука, и в его глазах что-то дрогнуло. Стеклянная пелена треснула. Он не сразу поверил. Но в голосе Чона, в его упрямом, почти дерзком взгляде, в этом простом жесте была такая незыблемая уверенность, против которой было невозможно устоять. Это была не надежда — это был факт, высказанный с силой, которой у самого Мина уже не было. Он медленно поднял свою руку и накрыл ею палец Чонгука, всё ещё упирающийся ему в грудь. Ладонь Юнги была прохладной и влажной. — А если… если не найдём? — прошептал он, и в этом шёпоте была уже не паника, а усталая, детская мольба о гарантии, которой не мог дать никто. — Найдём, — без тени сомнения ответил Чонгук. Он не убрал палец. — Потому что нас двое. И я, между прочим, упрямый как осёл. А ты — упрямый как… как ещё более упрямый осёл. Мы будем копать, пока не докопаемся. А пока… — он наконец убрал руку и поднял упавший телефон, блокируя его и откладывая в сторону. — Пока тебе нужно перестать читать эту хрень и передохнуть. Юнги ничего не ответил. Он просто сидел, глядя в пол, но его дыхание уже не было таким прерывистым. Тишина в комнате теперь была другой — не гнетущей, а тяжёлой, как воздух после грозы. В ней было место и для боли, и для этого нового, хрупкого обязательства, которое только что дал Чонгук. — Не могу сидеть без дела, пока меня обвиняют в убийстве, — усмехнулся нервно Мин через несколько минут молчания, наскоро стирая с лица остатки влаги. — Ты... знаешь, извини, что я так, — он тяжело выдохнул под вопросительным взглядом Чона. — Расклеился, разнылся... Совсем не круто для хёна, да? Чонгук не стал озвучивать, но мысленно он на это хмыкнул: "На твоём месте я бы уже убился, так что это ещё нормально держишься..." Проблема не была решена. Наверное, Чону не дано было бы даже её полностью понять, но старался делать, что мог — подбадривать и оставаться рядом, не давать Юнги окунуться в головой в эту бездну, в которую он и так смотрел каждую минуту, рискуя сорваться. И для начала этого было достаточно. — Я знаю, что должен быть собраннее... — тихо произнёс Юнги, коротко шмыгнув носом и перебирая пальцами край одеяла, будто ища на нём какую-то невидимую ниточку, за которую можно было бы потянуть и распутать весь этот клубок. — Я детектив. Я должен... — "Должен, должен", — перебил его Чонгук, но голос его не звучал раздражённо. Он был спокойным, почти усталым. — Ты же не робот, хён. И не супергерой из фильма, который стискивает зубы и идёт вперёд, игнорируя всё. У тебя даже не нервный срыв — это вообще что-то запредельное. Так что я всё прекрасно понимаю. Не кошмарь себя дополнительно. Он похлопал Юнги по колену — жест ободряющий, но немного неуклюжий. Величественными речами и за две секунды такое не лечится, и Чон это знал. Он просто не мог придумать, что делать дальше, ведь не был психологом или хотя бы просто человеком с таким богатым жизненным опытом, чтобы эффективнее помочь хёну с его тараканами. Мин легонько кивнул, но кивок этот был механическим, пустым. Он не мог дать себе послабления. Стыд за эти слёзы, за эту беспомощность, горел у него внутри куда сильнее, чем рана в боку. Особенно перед Чонгуком — этим взрослым, крепким, нормальным парнем, которого вся эта история вообще не касалась. Чудовище, виновное в гибели семьи, и его спаситель, случайно проходивший мимо и влипший в передрягу из-за старых связей — вот, как выглядели их роли сейчас. Юнги посмотрел на свои руки, лежащие на одеяле. Тонкие, с синими прожилками вен, с белыми шрамами на запястьях. Руки неудачника. Руки жертвы, которая почему-то замаралась в крови других жертв. — Если честно, — начал он, и голос его прозвучал настолько тихо, что Чонгуку пришлось податься ближе, — я даже не понимаю, зачем ты это делаешь. Помогаешь мне. Рискуешь всем. Тебя же тоже посадят как пособника, если найдут. Или... или я в каком-нибудь провале могу... — он не закончил, сглотнув. Мысль была слишком страшной, чтобы её озвучивать. Юнги опустил взгляд на Чона. В его глазах, помимо усталости и боли, читался искренний, растерянный вопрос. "Зачем?" Никакой логики, никакой выгоды. Только риск, грязь и постоянный страх. Чонгук задержал дыхание. Он сам не смог бы сформулировать это словами. Не тогда, в момент решения на вышке, и не сейчас. Это был клубок из чувства вины, ностальгии по тому единственному настоящему другу, яростного неприятия несправедливости и... чего-то ещё. Чего-то такого же древнего и инстинктивного, как желание защитить раненого щенка, даже если тот может укусить. Он отвёл взгляд, разглядывая узор на старом полу. — Помнишь, — начал медленно младший, — как мы тогда, в гараже, прятались в машине? Ты сказал, что Он придёт, и что если найдёт нас, то надо смотреть ему прямо в глаза и не плакать. Юнги кивнул, не понимая, к чему ведёт Чонгук. — Я тогда, кажется, всё равно заплакал от страха, — усмехнулся он беззлобно. — Но ты не убежал. Ты остался рядом. И... ты сказал, что он придёт за тобой первым. Что ты его отвлечёшь. Даже тогда, когда сам боялся до чёртиков, ты думал о том, чтобы меня защитить. Он поднял голову и встретился взглядом с Юнги. Взгляд был прямым, без утайки. — Ты для меня тогда не был "чудиком" или "мальчиком со шрамом", которого все избегали. Ты был... моим героем. Единственным, кто знал правду про монстров и пытался меня от них спасти. Даже если эти монстры были только у тебя в голове, — Чонгук сделал паузу, подбирая слова. — А потом меня увезли. И заставили поверить, что тебя не было. Что это всё я выдумал. Родители даже водили меня к психологу какое-то время, чтобы я поверил. И вот, я здесь. Приехал по делам и увидел твоё фото в телевизоре... И понял, что ты был настоящим. Если честно, у меня тоже в голове не всё ясно. Ты мне долго снился после отъезда. Это было ещё одним знаком того, что я тебя выдумал, но на самом деле просто часто вспоминал. Возможно, что-то из наших совместных моментов и я навоображал после. Но я точно знаю, каким ты был. И, судя по всему, в глубине души ты всё тот же. Чонгук с облегчением выдохнул, наконец вылив правду, и в этом выдохе была тяжесть всех тех лет, прожитых с чувством, что самая яркая, самая важная часть его детства была ложью. — А ты... ты всё это время был здесь. Один. Со своими настоящими монстрами. От которых никто не пытался тебя спасти. Юнги замер, слушая. В его глазах что-то менялось. Растерянность медленно уступала место чему-то более сложному — болезненному пониманию. — И теперь, — продолжил Чонгук, и голос его окреп, — когда я наконец-то увидел, что ты был настоящим... что всё это было правдой... Как ты думаешь, что я должен был сделать? Пройти мимо? Сказать: "О, извини, хён, у меня своя жизнь в Сеуле, полная своей херни, так что иди-ка ты и разбирайся со своими убийствами и полицией сам"? Он покачал головой, и в его глазах вспыхнула та самая упрямая искра, которую Юнги когда-то в нём почти что лично вырастил. — Я опоздал на четырнадцать лет. Но я чёртовски намерен наверстать упущенное сейчас. Ты когда-то взял на себя ответственность за меня. Теперь моя очередь. Даже если ты станешь тем самым монстром... — он посмотрел Мину прямо в глаза, не моргнув, — ...я буду тем, кто посмотрит тебе в глаза и не убежит. Потому что так делают друзья. Или... или что-то вроде того. Он закончил, и в комнате воцарилась тишина. В ней висели невысказанные слова из прошлого, признание вины и обещание, данное не на словах, а на деле. Юнги смотрел на Чонгука, и его собственное лицо, ещё недавно искажённое страданием, теперь было просто спокойным. В глубине глаз появилась крошечная, едва уловимая точка света. Не надежды — ему было ещё далеко до неё. А понимания. Понимания, что он не один. Что есть кто-то, кто видит в нём не монстра и не жертву, а того самого мальчишку из гаража. И, кажется, готов идти с ним до конца, куда бы этот конец ни вёл. Мин медленно кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было больше, чем в тысяче слов. — Ладно, — прошептал он хрипло. — Тогда... действуем. Я знаю, как копать. Ты... ты умеешь быть нормальным. И не боишься говорить глупости, когда надо. Уголок губ Чонгука дрогнул в довольной полуулыбке. — Это моя суперсила. Говорить глупости в неподходящее время. — Используем, — коротко сказал Юнги, тоже слегка улыбнувшись. Он провёл рукой по лицу, сметая остатки слабости, и повернулся к Чонгуку. — Значит, план. Ты сказал, дом заброшен. Но нам нужно заглянуть внутрь. Не сейчас. Ночью. И не просто заглянуть — найти что-то, что свяжет это место с настоящим. С Паками, с... ребёнком. Если он существовал. Чон кивнул, чувствуя, как адреналин снова начинает пощипывать в жилах. Но на этот раз это был не страх, а решимость. — Значит, ночная вылазка. — Ночная вылазка, — подтвердил Юнги. В нём снова горел детектив. И теперь, за его спиной, стоял не призрак прошлого, а живой, дышащий, упрямый парень, который, кажется, был готов пойти за ним хоть в самую пасть ада. Потому что когда-то старший сделал для него то же самое.