Я и твой призрак

***

Чонгук потянул Юнги к лестнице — это был единственный путь наверх из очевидных, но Мина захватили безысходность и отчаяние. Он не верил, что им удастся выбраться. Забавно даже, что этого буквально несколько минут назад боялся Чон, а в итоге во всём виноват оказался старший, вовремя не подавший голос. — Это всё из-за меня, — тихо пробормотал Юнги, чувствуя, как паника начинает накатывать на него вместе с тяжелым чувством вины, но дойти до истерики ему не позволили. — Заткнись, сейчас не место и не время для самобичевания, — злобно рявкнул Чонгук. Всхлипывания и бормотание старшего о том, что это он во всём виноват, резали слух и выбивали из колеи. Чон сунул ему в руки оба фонарика. — Держи. Посвети мне. Сам он, опустившись на колени, лихорадочно залез в рюкзак. Пальцы нащупали холодную металлическую рукоять. — Отлично, — выдохнул он, вытаскивая небольшой, но увесистый топорик. Лезвие тускло блеснуло в луче фонаря. — Крышку можно попробовать разбить этим. Юнги, всё ещё бледный как полотно, моргнул, пытаясь сосредоточиться. Его взгляд скользнул по хлипкой, ржавой конструкции лестницы, уходящей вверх, к захлопнутой крышке. — Лестница хлипковата… — подметил он, голос был хриплый. — Неудобно замахиваться снизу. Да и стоять на ней… — Да, надо чем-то заменить её, чтобы была опора, — Чонгук окинул взглядом подвал, и Мин, проследив за его взглядом, направил в ту же сторону фонарики. Тусклый луч выхватил из темноты бочки, покрытые плесенью, но казавшиеся крепкими. — Притащим вот это. Они подошли к ближайшей бочке. Металл был холодным и шершавым под пальцами. Юнги упёрся плечом, Чонгук — обхватил её руками с противоположной стороны. По команде они налегли. Бочка не сдвинулась ни на миллиметр. — Полная, — сквозь зубы процедил Юнги, отшатываясь и снова прижимая руку к боку. Лицо его исказила гримаса боли, но он всё равно наклонился к крышке и принюхался, сильнее сморщившись от резкого запаха. — Слишком тяжёлая. Кажется, там бензин или что-то подобное. — Если выльем содержимое, сдвинем, — не сдавался Чонгук. — Она металлическая, я смогу на неё встать. — Если выльем, задохнёмся здесь от паров, — резко парировал старший. Голос его звучал чётко, в нём проснулась профессиональная осторожность, однако она не справлялась с тем, что Мин ощущал себя как загнанный в угол зверь. — Ты что, химию в школе не учил? В замкнутом пространстве с парами бензина… — Там не было темы про бензин и заброшенные подвалы, — буркнул Чон, но отступил от бочки. Идея действительно была опасной. — Ладно, плевать, — Юнги махнул рукой, луч его фонаря пополз к груде старых деревянных ящиков в углу. — Попробуем с теми ящиками. Сделаем из них платформу. Таскать ящики оказалось муторно и тяжело. Они были массивными, отсыревшими и выглядели так, словно в два счёта сломаются под ногой Чонгука, но выбора не было. Чон, кряхтя, волок их по одному, сгружая под люком. Юнги же, стиснув зубы, попытался помочь с одним, но, едва приподняв его, почувствовал, как в боку что-то рвётся — тупая боль сменилась острым, горячим жжением. Он ахнул, выпустил ящик, и тот с грохотом рухнул на пол. Сам Мин пошатнулся, мир поплыл перед глазами, и он осел на колени, глухо стукнувшись спиной о стену. — Хён! — Чонгук бросился к нему. — Всё… всё в порядке, — выдавил Юнги, но его лицо покрылось мгновенной испариной. Он сглотнул ком в горле, пытаясь не стонать. — Я буду держать свет, если ты не против. Закончишь? Младший, стиснув зубы, кивнул. Он быстро достроил шаткую пирамиду из ящиков, проверил её ногой на устойчивость, и, взяв топорик, взобрался наверх. Отсюда до крышки люка оставался лишь короткий, неудобный замах. — Знал бы, что попаду в такую ситуацию, чаще ходил бы в качалку, — пробормотал он себе под нос, занося топор. Первый удар. Глухой стук, щепки. Второй. Третий. Он рубил с остервенением, отчаянной силой, в которую вкладывал весь свой страх и ярость. Сверху сыпались пыль, ржавчина, осколки старой краски. Они забивались ему в глаза, в рот, он сплёвывал, моргал, но не останавливался. Дыхание стало тяжёлым, свистящим, мышцы плеч и спины горели огнём. Но крышка, толстая, из старого дуба, подбитого железом, не поддавалась. Она лишь треснула в одном месте, но не более того. С последним отчаянным воплем Чонгук опустил топор, силы окончательно покинули его. Он слез с ящиков, почти падая, и опустил голову, тяжело дыша. Пот стекал с его висков, смешиваясь с грязью. — Давай я… — хрипло предложил Юнги, протягивая дрожащую руку к топорику. — Нет! — Чон резко отдернул инструмент в сторону, понимая, что толку от Мина будет ещё меньше. Он поднял на старшего взгляд, полный отчаяния и упрямой решимости. — Нет. Может, я и не такой умный, но хотя бы понимаю, что ты тут можешь и умереть такими темпами. Давай просто… передохнём немного. Дай посмотреть рану. Он не ждал разрешения. Опустился на колени перед сидящим Юнги, расстегнул его куртку, а затем осторожно, но быстро, приподнял подол заляпанной грязью и потом толстовки. И замер. На бинтах, туго обматывающих бок Мина, расползалось мокрое, жуткое пятно. Алое, свежее — и густое, желтовато-багровое по краям, уже пропитавшее ткань насквозь. От повязки шёл слабый, но недвусмысленный сладковато-гнилостный запах. Дело было хуже, чем плохо. Чонгук поднял глаза на Юнги. Тот тоже смотрел на свою рану, и в его потухшем, слишком спокойном взгляде не было паники. Было лишь леденящее душу понимание. Признание приговора. Инфекция. Или что похуже. Нагноение. В таких условиях, без антибиотиков, это могло кончиться сепсисом. — Это пиздец, — тихо, без интонации, сказал Чон, констатируя очевидное. — Тебе надо к врачу. Юнги медленно, будто сквозь туман головокружения, покачал головой. — Не к врачу, — его шёпот был едва слышен в гробовой тишине подвала. — В морг. Хотя, если отсюда не выберемся, то можно будет прикопать меня в полу вон там в уголочке . В этой фразе не было ни театральности, ни жалости к себе. Только усталая правда, висящая в сыром, тленном воздухе их общей ловушки. Младший почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна — не только от страха, а от мысли, что этот проклятый подвал и правда может стать их могилой. — Не говори ерунды! — рявкнул Чонгук, но в его крике было больше паники, чем злости. Он лихорадочно порылся в рюкзаке, достал свежие бинты и йод. Руки его дрожали. — Держись. Надо хоть что-то сделать. Процедура была короткой и жестокой. Чон, стараясь быть аккуратным, всё равно заставлял Юнги скулить от боли, когда отдирал прилипшую к ране старую ткань. Под ней кожа вокруг шва — точнее, того, что должно было им быть, но времени и коротких моментов покоя было недостаточно, чтобы хоть что-то начало стягиваться — была воспалённой, горячей на ощупь, сочилась мутной жидкостью. Чонгука чуть не вырвало. Он щедро, слишком щедро вылил на рану йод, вызывая новый, сдавленный стон у Мина, и туго замотал свежим бинтом. — Всё. Всё, держись, — бормотал он больше самому себе, застёгивая куртку на дрожащем Юнги. — Теперь… надо выбираться. Другого варианта нет. Он поднял взгляд на зияющую темноту над крышкой люка, на сломанные доски, которые ему удалось немного расщепить. Усилий хватило только на небольшую дыру, через которую не пролезет даже змея. Отчаяние снова накатило, густое и липкое. — Я… я не могу, — тихо сказал Чон, и в его голосе впервые зазвучала та самая, детская беспомощность, которую он так тщательно скрывал. — Я не могу её пробить. Она слишком толстая, а я… — Ты сделал, что мог, — перебил его Юнги. Он говорил тихо, но чётко. Боль, казалось, прояснила его сознание. Он медленно провёл лучом одного фонаря по стенам подвала, мимо коллажа, мимо бочек, выискивая то, на что не хватило внимания в панике. — Исключаем люк. Исключаем бочки. Окна нет. Значит, есть что-то ещё. — Что? Рыть тоннель лопатой, которой у нас нет? — в голосе Чонгука слышалась несдержанная истерика. — Воздух, — сказал Мин, чуть прикрыв глаза на несколько секунд и облизывая сухие губы, а затем вновь распахивая веки, но уже предположительно зная направление. — Здесь не совсем душно. Сквозняк есть. Надо найти, откуда он. Они замерли, слушая. Да, лёгкое, едва уловимое движение воздуха. Оно шло не из-под щели в люке — та была наглухо перекрыта. Источник был где-то под потолком. Чон взял один из фонарей и прошёлся по подвалу. Его луч метнулся к углу, где стена встречалась с потолком, заваленному хламом и старой тканью. Там, под обвисшим, покрытым плесенью брезентом, Чонгук заметил странный, слишком ровный контур. Он подскочил, дёрнул за ткань. Пыль столбом взметнулась в воздух, но под ней открылось то, что они искали: старая, ржавая вентиляционная решётка, вмурованная в стену метрах в двух от пола. Отверстие было небольшим, квадратным, но, кажется, достаточным, чтобы в него мог протиснуться человек. За решёткой — чернота и тот самый желанный сквозняк. Путь наружу. — Вот! — выдохнул с облегчением Чон, и в его голосе снова появилась жизнь. Он тут же подтащил под решётку самый крепкий из ящиков и встал на него, чтобы рассмотреть поближе. Прутья были старыми, сильно проржавевшими. Топориком можно было попробовать их вырвать или перепилить. — Я, — сказал Мин, делая шаг вперед, но его тут же остановил взгляд Чонгука. — Нет. Ты не поднимешься даже сюда, на ящик. А уж подтянуться туда тем более не сможешь. — Тогда тебе надо лезть первым, — логично, но с горечью заключил Юнги. — Выберешься, отодвинешь то, что на люке, и откроешь мне. — И оставлю тебя тут одного? — фыркнул Чон, уже вставляя лезвие топора между прутьями и стеной. — Это самый разумный вариант. Я буду ждать. — Самый разумный вариант — не оставлять раненого в логове маньяка! — рявкнул Чонгук и всей тяжестью навалился. Скрепящий звук рвущегося металла оглушительно громко прогремел в подвале. Один прут поддался, прогнулся. Второй. Чон работал молча, с ожесточённой концентрацией, стиснув зубы. Через несколько минут в решётке зияла дыра, достаточная, чтобы пролезть. Младший посмотрел в тёмный тоннель, а потом на Юнги, который стоял, прислонившись к стене, и просто ждал. Его лицо в свете фонаря было маской покорности. И в этот момент в голову Чонгука, ясно и холодно, пришла мысль: Сейчас. Сейчас можно просто уйти. Полезть туда, вылезти на улицу и бежать. Бежать прочь от этого дома, от этого города, от этого искалеченного человека и его безумных проблем. Сказать себе, что так будет лучше, что Мин сам во всём виноват. Спасти себя, пока не поздно. Мысль была отвратительной, предательской, но она была. Она висела в воздухе между ними, заставляя Чона виновато поджать губы, будто Юнги мог её прочесть. Чонгук глубоко вдохнул, запах плесени и собственного страха заполнил лёгкие. Затем он выдохнул, и вместе с воздухом, казалось, выбросил эту мысль прочь. — Я вернусь, — хрипло сказал он, не глядя старшему в глаза. — Через несколько минут. Держись. Он подтянулся и втиснулся в отверстие. Тесный, запылённый канал вентиляции оказался коротким — всего пара метров. С другого конца, прикрытая изнутри той же тканью, была такая же решётка, ведущая в соседнюю, неприглядную комнату в углу дома. Чонгук вывалился на грязный пол, отряхнулся и, не теряя ни секунды, бросился обратно к люку. Сервант, полный битой посуды, действительно был опрокинут на крышку. Он был тяжёлым, но не невозможным для того, чтобы поднять его обратно или сдвинуть. Чон, и так почти выбившийся из сил, выбрал второе. Он упёрся спиной в стену, поставил ноги на сервант и изо всех сил толкнул. Дерево заскрипело, сдвинулось на сантиметр, ещё на один. С грохотом, от которого, казалось, содрогнулся весь дом, массивная мебель съехала с люка, увлекая за собой крупные осколки посуды. Чонгук встал на колени перед люком, отдышался и схватился за железную скобу. Крышка с сопротивлением, со скрипом, но поддалась, заставляя остатки осколков звонко скатиться на пол. Внизу, в луче фонаря Чонгука, стоял Юнги, бледный, но на ногах, сжимая в руках рюкзак. — Давай! — крикнул Чон, протягивая руку. Мин медленно, преодолевая каждый шаг, поднялся по шаткой лестнице, по пути схватившись за протянутую ладонь. На последней ступеньке силы старшего окончательно иссякли. Он пошатнулся, чуть ли не падая, и Чонгук, не раздумывая, резко потянул его за руку на себя, поднимаясь на ноги. Инерция сделала своё дело. Юнги влетел в объятия Чона, и они, спотыкаясь, едва удержались на ногах, оказавшись внезапно слишком близко. Нос к носу. Дыхание, горячее и прерывистое, смешалось. Губы оказались в сантиметре друг от друга. Чонгук чувствовал, как его крепкая хватка на талии старшего удерживает того в вертикальном положении, а сам Мин, с широко раскрытыми от неожиданности и слабости глазами, казалось, полностью потерял дар речи, опираясь на младшего. Время остановилось на одно долгое, неловкое, наэлектризованное мгновение. Первым опомнился Юнги. Он слегка отстранился, откашлявшись, и его взгляд метнулся в сторону. — Нам… нам надо срочно домой и в душ, чёрт возьми, — пробормотал он, и голос его звучал сипло, с непривычной смущённой ноткой. — Я… я воняю бензином, плесенью и… ну, всем. Чонгук, всё ещё чувствуя странное жжение в месте, где его ладонь касалась тела хёна через толстую ткань, резко кивнул. Он отпустил его, будто обжёгшись. — Да, — коротко бросил он. — Бежим. Пока этот псих не вернулся. И они, не оглядываясь, почти не дыша, выскочили из проклятого дома в холодную, спасительную ночь, унося с собой не только запах смерти и страха, но и смутное, новое, щемящее ощущение, которое не было ни страхом, ни отвращением, а чем-то гораздо более сложным и опасным. Дорога до дома Чонов прошла в полной, гнетущей тишине. Говорить не хотелось, хотя стоило бы много обсудить, чтобы облегчить давящий на душу непомерный груз вины и недопонимания. Каждый шаг Юнги давался с трудом, и он все больше опирался на Чонгука, чья рука, обхватившая его за талию, из поддержки превратилась в необходимость. Их бока соприкасались, и через слои одежды передавалась дрожь — то ли от холода, то ли от адреналиновой отдачи. Когда они наконец оказались в относительной безопасности — в тихом, темном переулке в двух шагах от дома бабушки, — их охватило странное чувство. Опасность осталась позади, страх окончательно отступил, и на его место пришло дикое, почти истерическое облегчение, смешанное с отвращением к самим себе — грязным, вонючим, трясущимся от холода и пережитого ужаса. И в этот момент Чонгука, уже почти добравшегося до калитки, внутренне распёрло. От адреналина, от облегчения, от этого непонятного чувства, которое он поймал в подвале. Ему вдруг захотелось сделать что-то безумное — закричать, разбить что-нибудь, зарыдать. Но вместо этого он лишь глубже втянул носом холодный воздух и потянул Мина за собой во двор. — Тише, — прошептал он, уже у двери. — Сейчас главное — не разбудить бабушку. Их план был простым и по-своему абсурдным. Быстро закинуть в стирку вонючие, пропахшие плесенью и пылью вещи. А самим — в душ. Вместе. Потому что оставлять Юнги одного в таком состоянии было нельзя, а Чонгук мог бы подать голос и как-то объясниться, если вдруг бабуля проснётся от шума воды и начнёт ворчать за ночные водные процедуры и сбитый режим. Бабулино негодование в сторону внука было, объективно, в тысячу раз лучше, чем раскрытие присутствия Мина. Однако теперь, когда страх за свои жизни лишь призрачно маячил где-то на фоне, мозг мог полностью погрузиться в происходящее здесь и сейчас, и оно было... Неловким. До жути неловким. Мысль о том, что сейчас придется раздеваться, стоять рядом под струями воды, касаться... Чонгук сглотнул, чувствуя, как по спине пробегают против воли мурашки — уже не от страха. — Заходи, — прошептал Чон, распахивая двери в ванную и втягивая старшего внутрь, стараясь не смотреть на него прямо. — Я включу воду, пока ты раздеваешься. Только не падай. Он щёлкнул выключателем. Яркий свет люминесцентной лампы ударил по глазам, заставив обоих поморщиться. Маленькая, выложенная кафелем комната показалась им невероятно стерильной и безопасной после того ада. Чонгук, не глядя на хёна, наклонился, чтобы включить воду в душе. Шум льющейся струи стал их звуковым щитом. — Скидывай всё, — бросил он через плечо, уже расстёгивая свою запачканную грязью парку. — И не смотри так, будто я тебя раздеваю. Смотри на стену, если не хочешь. Юнги ничего не ответил, но Чон почувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, изучающий. Старший стоял, прислонившись к раковине, и медленно, с видимым усилием, стягивал с себя толстовку. Ткань, прилипшая к бинтам на его боку, заставила его скривиться от боли. Чонгук, уже скинув верх и оставшись в мокрой от пота футболке, увидел это и резко развернулся, не думая. — Давай я, — сказал он без предисловий, отстранив дрожащие руки Мина. Его собственные пальцы были увереннее, но всё равно неловкими, и когда они коснулись кожи Юнги под краем одежды, оба слегка вздрогнули. Кожа была холодной, липкой от пота, но под пальцами Чона она казалась невероятно хрупкой. Он аккуратно, сантиметр за сантиметром, отделил ткань от корочки запёкшейся крови и гноя на повязке. В нос ударил резкий запах, который даже пар от воды не мог перебить, но Чон сосредоточился на задаче, пытаясь не думать о том, как близко его лицо сейчас к оголённому торсу хёна. Лицо Юнги было бледным, но спокойным. Он смотрел в зеркало над раковиной, на своё отражение — измождённое, с тёмными кругами под глазами, с влажными от пота волосами, прилипшими ко лбу, и с этим проклятым шрамом, который в ярком свете казался особенно чётким, свежим, почти только что вырезанным. Но взгляд его был расфокусированным, будто он смотрел сквозь собственное отражение, и Чонгук поймал себя на мысли, что хочет знать, о чём тот думает в этот момент. Стыдится? Чувствует ту же неловкость? Или ему уже всё равно? Когда Чон закончил с толстовкой, он помог старшему стянуть штаны. Тот стоял теперь только в белье и в окровавленных бинтах, и в этой уязвимости, в этой худобе, проступающей под бледной кожей, было что-то одновременно жалкое и невероятно стойкое. Как сломанный клинок, всё ещё острый. — В душ, — скомандовал Чон, отводя взгляд. — Я помогу. Он не стал спрашивать. Просто Юнги под руку и подвёл под струи воды. Мин вздрогнул, когда первая волна горячей воды хлестнула ему в спину, но затем расслабился, позволив теплу смыть первый слой грязи, пота и ледяного ужаса подвала. Он стоял, опустив голову, опираясь ладонями о кафельную стенку, а Чонгук тем временем быстрыми, эффективными движениями мыл ему спину, плечи, шею. Действовал он как санитар на поле боя — без лишних эмоций, сосредоточенно, стараясь не задеть рану и не зайти на уж слишком интимные участки. Затем очередь дошла до волос. Чон намылил свои ладони шампунем с устойчивым запахом яблока и начал втирать пену в тёмные, спутанные пряди Юнги. Тот стоял неподвижно, лишь слегка наклонив голову под давлением его пальцев. — Ты… умеешь это делать, — тихо заметил Мин, и его голос, приглушённый шумом воды, прозвучал странно — без привычной колючей оболочки. — Что? Мыть голову? — хмыкнул Чонгук, с усилием пропуская пальцы сквозь узлы, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается от этой простой близости. — Редкий навык, да. — Нет. Заботиться. У тебя… есть младшие братья или сёстры? — Нет. Только я. Родители никого не заводили после переезда. Маме дали хорошую должность, но отец не очень удачно устроился. Думаю, финансы бы не позволили, — ответил Чон, и его пальцы на секунду замедлились. Он вспомнил, как в детстве мама мыла ему голову, а он жаловался, что щиплет глаза. Потом этот ритуал остался в прошлом. Наверное, как раз с момента переезда. Он никогда ни о ком так не заботился. Никогда не был с кем-то настолько близок и не погружался в чужие проблемы таких масштабов. — Просто… логично. Ты не справишься один. — Логично, — повторил Юнги, и это прозвучало как эхо. Потом он добавил, почти шёпотом, который едва пробился сквозь шум воды: — Спасибо. Чон не ответил. Он просто тщательно смыл пену, следя, чтобы она не попала в глаза хёну, а потом выключил воду. Тишина, наступившая после, была оглушительной. В комнате повис густой, влажный пар. — Теперь я, — сказал Чонгук, снимая с вешалки два больших банных полотенца. Одно он накинул на плечи Юнги, другое оставил себе. — Садись. Сначала надо обратно тебя перевязать. Мин покорно замотал бёдра полотенцем, не оборачиваясь, а затем опустился на холодную крышку унитаза в ожидании, пока младший тоже отмоется от всей этой грязи и подойдёт. Юнги старался не смотреть на него, потому что, в отличие от старшего, стоявшего спиной, когда мылся, сейчас Чон был сбоку от хёна, и тот мог во всех деталях рассмотреть чужое обнажённое тело. Казалось бы, они оба парни, так что стесняться нечего, но Мин всё равно пялился на стиральную машинку перед собой и боялся повернуть голову, пока не услышал, как шум воды стих, а полотенце с шуршанием обернулось вокруг тела младшего. Чонгук достал из шкафчика свежие бинты, йод и мазь с антибиотиком, которую он предусмотрительно купил днём. Он встал на колени перед Юнги, и эта поза — оба почти голые, один на корточках перед другим, сидящим в банном полотенце — снова вызвала ту самую, щемящую неловкость, что витала в воздухе с момента их неловкого объятия у люка. Чон заставил себя сконцентрироваться на ране. При свете лампы она выглядела ещё отвратительнее: воспалённые, неровные края, желтоватый гной, смешанный с сукровицей. Он сглотнул, чувствуя, как подкатывает тошнота, но взял ватный тампон, щедро смочил его йодом. — Будет больно, — предупредил он без особых эмоций. — Я в курсе, — буркнул Мин, стиснув зубы и ухватившись пальцами за край унитаза. Йод действительно жёг. Старший аж подпрыгнул на месте, издав сдавленное рычание, но не закричал. Чонгук же, сомкнув челюсти, быстрыми, точными движениями обработал всю область, а потом нанёс толстый слой мази и начал бинтовать — туго, профессионально, как научился по роликам в интернете, пока Юнги отлёживался вчера. Работая, он не мог не заметить другие шрамы. Старые, белые полосы на запястьях Мина. Свежие ссадины на рёбрах и коленях. Синяки. Тело как карта долгой войны, которую старший вёл в одиночку. И Чонгуку вдруг дико захотелось прикоснуться к этим шрамам не как врач, а… иначе. Стереть их. — Заживёт, — пробормотал Чон больше для самоуспокоения, закрепляя конец бинта пластырем и металлической застёжкой. — Или сдохну послезавтра, — хмыкнул Юнги, но в его голосе не было прежней горечи. Была усталая покорность, смешанная с чем-то ещё, что заставило Чона поднять на него взгляд. Их глаза встретились. Мин смотрел на него сверху вниз, и в его обычно пустых или испуганных глазах сейчас была сложная смесь: благодарность, стыд, усталость и… вопрос. Немой, невысказанный, так и не озвученный вслух. Чонгук не выдержал этого взгляда. Он опустил глаза, но не на рану, а на свои руки, лежащие на худых коленях хёна. И вдруг, импульсивно, не думая о последствиях, он выдавил: — Давай уедем, — тихо сказал Чонгук, не поднимая головы и краем взгляда ловя на себе непонимающий взгляд. — В Сеул. — Я всё ещё в розыске, это ничего не решит. Чон это понимал, но бегство — это был самый очевидный и простой путь. Хотя, если честно, Чонгук бы смог показать рану старшего своему знакомому подпольному врачу, но в то же время это было бы слишком опасно. Дядька лечил бандитов, которые ищут Чона, а ещё он дорого берёт за работу и молчание. У них же никаких средств нет, кроме жалких копеек. Но дело было не в логике. Дело было в страхе, в непреодолимом желании вырваться. Взять хёна, сесть на первый поезд и исчезнуть. Начать с чистого листа, где нет призраков Тхэсока, нет подозрительного взгляда капитана Пака, нет этого давящего страха. Быть просто обычными парнями без шрамов, крови и этой чудовищной тайны, которая с каждым днем прижимает их всё ближе друг к другу, смешивая страх с чем-то другим, что пугает ещё больше. Он так и не поднял головы, чувствуя, как жар разливается по его шее и ушам. Рука Юнги неожиданно опустилась сверху, легла поверх его пальцев, всё ещё лежащих на коже Мина. Прикосновение было тёплым, неловким, и от него у Чона перехватило дыхание. — Нельзя бежать, Гуки, — прошептал Юнги. — Если каждый раз бежать, то в итоге можно прийти к тому выводу, что нигде в этом мире нет идеального угла со спокойствием и счастьем. Это был не упрёк конкретно в его сторону, но в груди Чонгука что-то предательски кольнуло, заставляя поморщиться. Он понял, что уже сбежал один раз, но, и правда, в другом месте всё тоже пошло по одному месту. За счастье надо было бороться. Раз за разом Юнги, даже оставшись один, продолжал бороться, хотя мог бы тоже уехать из этого города, как только выдалась возможность. Но он остался. Остался строить жизнь в том месте, где его травили, избегали, где ходили слухи о его нелёгкой уродливой судьбе. Чону в моменте стало стыдно и в то же время понятно, какой же он всё-таки трус на фоне своего хёна. Трус и плакса, хоть и не в прямом смысле этого слова. Поэтому он кивнул, вставая и отряхивая колени. — Соску не проебали? — спросил Юнги чуть громче, но хрипло от усталости и боли. — На ней могли остаться частички ДНК. Шанс на анализ, конечно, скудный до ужаса, но всё же... Чонгук достал из кармана грязной куртки пакет и положил его на стиралку, прежде чем закинуть вещь внутрь. — Вот она, — сказал он без энтузиазма. — Её надо спрятать и решить, что делать дальше. Пока я тут гнию, тот псих… он что-то замышляет. И он знает, что мы были в том доме. — Может, он и есть тот самый ребёнок? — предположил Чон, прислонившись к раковине и наблюдая, как Юнги натягивает чистое нижнее белье и футболку. — Сын Тхэсока? Или тот, кого он украл и воспитал как сына. Мин задумался, разворачиваясь. — Возможно. Логика есть. Он мстит за отца — приёмного или настоящего — тем, кто его посадил. А меня… он хочет сделать частью этого спектакля. Преемником. Или козлом отпущения. Или и тем, и другим, — он посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале, на шрам. — Он обновляет мне шрам. Заставляет помнить. — Но зачем? — Чонгук с силой провёл рукой по своему лицу, сметая капли воды. — Зачем эта игра? Почему бы просто не убить тебя? — Потому что убийство — это конец, — тихо сказал Юнги, и в его голосе прозвучало леденящее понимание. — Он ещё не закончил. Чтобы свалить на меня все преступления, надо как минимум совершить задуманное, а потом обеспечить улики. А я ещё и... нахожусь с тобой. По сути, если что-то случится, ему надо разлучить нас на это время или избавиться от тебя, потому что ты будешь единственным свидетелем моей невиновности. Он замолчал, и в тишине ванной комнаты его слова повисли тяжёлым, ядовитым облаком. Чонгук своей помощью скорее всего обрекал себя на то, чтобы стать очередной мишенью убийцы. — Нам нужно понять, кто он, — твёрдо сказал Чон, ломая тягостное молчание. Конечно, он был в панике, но с Юнги рядом ему спокойнее, чем в одиночку. По крайней мере их было больше, чем один несчастный убийца, но с другой стороны... семье Ли это ничерта не помогло, а Мин сейчас не в лучшем состоянии, чтобы сражаться. — Не гадать, а узнать наверняка. Нужны образцы его ДНК, чтобы подтвердить, что где-то бродит родственничек Тхэсока. Или пробить его по базам в конце концов. — Нужен доступ, — мрачно констатировал старший. — К архивам по делам о пропавших детях того периода. Или… к личному делу Тхэсока. Там могли быть сведения о ребёнке, которые замяли. — У тебя же был доступ, — вспомнил Чонгук. — В полиции. — Был. Пока меня не отстранили и не объявили в розыск, — усмехнулся Мин беззлобно. — Сейчас мой логин и пароль, наверное, уже заблокированы. Да и выходить с ними в сеть с любого устройства, которое можно отследить до этого дома — самоубийство. Чонгук задумался, перебирая в уме возможности. И вдруг его осенило: — А если… не напрямую? — осторожно сказал он. — Есть же… форумы. Сети. Места, где люди ищут пропавших родственников. Если его мать искала его… она могла оставлять какие-то следы. Фотографии. Описания. Возможно, даже… детали, которые знала только она. Юнги медленно кивнул, и в его глазах вспыхнула искра интереса. — Это… возможно. Рискованно, но возможно. Надо искать, но у нас слишком большой разброс по возрасту и приметам. Мы о нём ничего не знаем. Но не думаю, что в нашей местности часто похищали детей в то время. Попробовать стоит. Может, мы даже найдём его мать. — Это как искать иголку в стоге сена, только стог горит, а нас окружают полицейские, — нервно усмехнулся Чонгук, но в то же время в его голосе был вызов. — Ладно. Займёмся этим завтра. Сначала надо выспаться. Тебе это нужнее всего. Они вышли из ванной, оставив за собой пар и запах лекарств. В комнате Чона было тихо и темно. Он молча поправил футон рядом с кроватью уже привычным жестом, но тут же замер, глядя на него. Что-то в этой картине — он на полу, а Юнги на кровати — вдруг показалось ему уязвимым и нелепым. Как будто они снова разделены, хотя только что были так близки в тесном пространстве ванной. И если бабушка, не дай бог, заглянет утром, стучась, пока ей не откроют, Мин-то успеет спрятаться в шкаф, а вот массивный футон так и останется лежать на своём месте. Его так просто не уберешь. Это вызовет вопросы. Гораздо логичнее выглядело бы, если бы внук просто спал на своей кровати. А второй человек… ну, его просто как бы и не было. — Знаешь что, — сказал Чонгук, сворачивая футон обратно и закидывая его в шкаф. — Забудь. Ложись. Мин, уже опускавшийся на край кровати, остановился и поднял на него усталый, вопросительный взгляд. Он какое-то время наблюдал за тем, как Чонгук прибирается, а затем просто плюхается рядом на постель и стучит по ней пару раз ладошкой. — Я тут, — кивнул Чон на матрас. — А ты… тоже тут. — На одной кровати? — голос Юнги был ровным, но в нём проскользнула тень того самого старого, колючего недоверия. Или, может, смущения. — Мы уже спали вот так. Тем более, если бабушка встанет раньше и придёт меня будить, мне придётся ей открыть, а футон на полу будет выглядеть подозрительно, — быстро, почти деловито объяснил Чонгук, избегая взгляда старшего. Логика была железной, даже если её основой была паранойя. Юнги молча кивнул, поняв резон. Он медленно улёгся на левый бок, лицом к стене, стараясь занять как можно меньше места. Чон погасил свет и забрался следом, стараясь не трясти матрас. Кровать была неширокой, и даже при всём желании сохранить дистанцию они всё равно оказались в считанных сантиметрах друг от друга. Чонгук лёг на спину, уставившись в потолок, и почувствовал, как каждый его мускул напряжён. Он слышал собственное дыхание, слышал, как дышит Юнги — неглубоко, прерывисто, будто прислушиваясь. Темнота была густой, тёплой, пахнущей чистым бельём и слабым ароматом шампуня. И под этим — тонкой, едва уловимой нотой боли и лекарств. Чон чувствовал тепло, исходящее от тела рядом. Оно было живым, настоящим, и это почему-то успокаивало больше, чем закрытая на замок дверь. — Чонгук, — тихо позвал Мин из темноты, не поворачиваясь. — М? — Ты сегодня… мог уйти. В том вентиляционном ходе. И не возвращаться. Я бы умер там, но зато у тебя не было бы таких проблем сейчас. Чонгук замер. Он ждал этого вопроса. Или утверждения. Он и сам задавал его себе, пока мыл хёну голову, чувствуя, как под пальцами подрагивает чужое тело. — Знаю, — просто сказал он. — Почему не ушёл? Тишина затянулась. Чонгук лежал на спине, глядя в потолок, где узоры теней от уличного фонаря рисовали абстрактные картины. Он искал простой ответ. "Потому что ты мой друг" — звучало фальшиво после стольких лет. "Потому что ты не виноват" — было правдой, но не всей. На дне, под слоями вины, долга и адреналина, копошилось что-то другое. Что-то, что заставило его сердце ёкнуть, когда он увидел, как Юнги, бледный и беспомощный, ждал его внизу у лестницы. — Потому что тогда он победил бы, — наконец выдохнул младший. — Не тот псих. Ты. Ты бы победил. Доказал бы себе, что ты монстр, которого все боятся и от которого все бегут. И что ты этого заслуживаешь. Он сделал паузу, слыша в темноте прерывистое, но ровное дыхание хёна. — А я… я не хочу жить в мире, где это правда. Где мой... единственный и самый дорогой образ из детства оказывается жестоким монстром, от которого сам же меня и защищал. Я не позволю твоим тараканам убить того хёна и сделать из него убийцу. Поэтому я вернулся. Понял? В темноте он услышал короткий, хриплый звук. Не смех. Не всхлип. Что-то среднее. — Понял, — прошептал Юнги. Потом, после паузы, уже чуть твёрже: — Идиот. — Сам такой, — буркнул Чонгук, но в его голосе не было злости. Была усталая, почти братская нежность. Они замолчали. Чон лежал, прислушиваясь к ночным звукам дома и к дыханию рядом. Оно постепенно выравнивалось, становилось глубже. Но сон не шёл. За закрытыми веками танцевали образы: чёрный квадрат люка, окровавленная соска в пакете, коллаж на стене с детским фото Юнги. И его лицо в свете фонаря — не испуганное, а озарённое какой-то странной, почти мистической решимостью. Чонгук перевернулся на бок, лицом к спине Мина. В полосе света от уличного фонаря он видел смутные очертания тела под одеялом, тёмные волосы на подушке. И вдруг, совсем неожиданно для себя, он осторожно, медленно придвинулся ближе. Не вплотную, но так, чтобы почувствовать тепло через тонкую ткань футболки. Затем, сделав глубокий вдох, он обнял Юнги за талию, положив ладонь ему на живот, чуть выше повязки. Тело под его рукой мгновенно напряглось. — Ты чего? — голос старшего прозвучал резко, но не громко, больше похоже на удивлённый выдох, чем на протест. — Вместо галстуков, — тихо сказал Чон в темноту, уткнувшись лицом в собственную подушку. Его щёки горели. Это было глупо, неловко, но… логично. Если Юнги начнёт ворочаться или попытается встать во сне, он это почувствует. И разбудит. Это была разумная мера предосторожности. Только и всего. — Неудобно, наверное, быть связанным всю ночь, а так я буду как живая сигнализация. Ты никуда не двинешься с места без моего ведома. Наступила долгая пауза. Чонгук чувствовал, как под его ладонью медленно, очень медленно расслабляются мышцы живота старшего. Напряжение уходило, сменяясь чем-то другим — не полным доверием, но… принятием. Капитуляцией перед этой простой, физической логикой заботы. — Хорошо, — наконец прошептал Юнги, и в его голосе снова появилась та самая, едва уловимая усталая покорность. Он даже слегка откинулся назад, на долю миллиметра уменьшив и без того крошечную дистанцию между ними, позволяя руке Чонгука лежать более естественно. Младший закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. Тёплое, слишком худое тело под рукой. Ритмичный подъём и опускание живота при дыхании. Запах чистоты и его собственного шампуня в волосах хёна. Это было… успокаивающе. Странно успокаивающе. Как будто своим телом он создавал барьер между Юнги и всеми кошмарами, которые могли прийти к нему во сне. — Спи, — тихо приказал он, больше самому себе. — Угу. И они заснули. Не сразу, но постепенно дыхание их синхронизировалось, тела привыкли к непривычной близости. Чонгук, даже во сне, не убирал руку. А Юнги, к утру, бессознательно придвинулся ещё чуть ближе к источнику тепла и безопасности, которого был лишён так долго.