Я и твой призрак

***

Тишина, царившая по дороге домой, после оглушительного грохота цифровых сражений в компьютерном клубе ощущалась непривычно и странно, но нарушать её не хотелось, позволив мозгу хоть чуть-чуть расслабиться. Юнги шёл, ощущая в ушах призрачное эхо криков, смеха и команд из наушников, словно он всё ещё был там, в виртуальном пространстве, которое они только что покинули. Он молчал всю дорогу, переваривая услышанное, и эта тишина тянулась до самого порога комнаты Чонгука. — Не надо было так в лоб, — наконец сорвалось с его губ, как только дверь закрылась, запирая их в безопасности четырёх стен. — Мог спугнуть. Такая прямая осведомлённость… это подозрительно. Мин говорил о том моменте в игре, когда один из ребят, смеясь, спросил новенького в лице Чона: "Ну и как тебе в нашем захолустье? После Сеула скучно, да?" И Чонгук, не моргнув глазом, ответил голосом, полным наигранной лёгкой дрожи: "Да нормально, только стрёмно от недавних новостей про маньяка". В наушниках на секунду повисла пауза, а после пары сухих фраз разговор тут же ушёл обратно в русло игры. Но для Мина эта пауза прозвучала как оглушительный грохот. Как трещина в их складной легенде. И, причём, это в первый же вечер. А ведь всё шло так хорошо, и команда даже задавала Чону много вопросов, располагающих к дальнейшему сближению. Но после этой фразы все темы, кроме игровых, больше не поднимались. Чонгук лишь фыркнул, повалившись на кровать и тут же потянув за руку стоящего рядом Юнги. Тот только пробурчал что-то недовольное, но особо не сопротивлялся. Он упал рядом, и его мгновенно обвили крепкие объятия. Чон притянул его к себе, как берут плюшевую игрушку после долгого дня — без церемоний, но с полным правом собственности. — Да ладно тебе, хён, — голос Чонгука был хриплым и тягучим от усталости, слова немного смазывались. — Это громкие новости. Даже в Сеуле не припоминаю таких дел… Или в большом городе про них просто не слышно. Там другие приколы гремят изо всех щелей. Коррупция, наркота. Расслабься. Мин хотел возразить, что в Сеуле громких дел хватает, просто они другого масштаба, что такая реакция "новенького" всё равно неестественна в контексте обычной подростковой болтовни, но сил не было. Усталость накрывала с головой, а тепло тела Чона парализовало волю к спору. Он чувствовал, как веки младшего становятся тяжелее, дыхание — глубже и ровнее. Но тот не отпускал. Его руки лежали на талии Юнги, тёплые и тяжёлые. Пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этой внезапной близости, старший неловко приподнялся на руках, упираясь ладонями в грудь Чонгука. Под тонкой тканью футболки он чувствовал твёрдые мышцы и ровный, спокойный ритм сердца. Это неловкое движение заставило Чона приоткрыть глаза. В тусклом свете, пробивавшемся из-за шторы, его взгляд был затуманенным, но внимательным. Он не сказал ни слова, просто провёл пальцами по щеке Юнги, отодвинул со лба непослушную прядь волос и заправил её за ухо. Прикосновение было на удивление нежным, почти интимным, и от него по телу Мина пробежала странная, смущённая дрожь. — Лучше скажи, ты себя хорошо сегодня чувствуешь? — спросил Чон, и его голос звучал приглушённо, будто сквозь воду. — Хорошо, — кивнул Юнги, замирая. — Только… немного слабо. — Мы слишком долго сегодня бодрствовали. Надо поспать, — Чонгук зевнул, и его руки на мгновение ослабили хватку, чтобы тут же снова обнять. — Если тебя сегодня не мучают глюки… значит, это и правда было из-за тех таблеток. — Похоже на то… — пробормотал Юнги, поджимая губы. Он всё ещё не был уверен. Воспоминание о той истерике казалось далёким и размытым, будто увиденным сквозь толстое, мутное стекло. Словно его собственный мозг, не в силах вынести этот ужас, поспешил стереть картинку, оставив только смутное чувство паники и тревогу. Но с другой стороны… Юнги ведь и раньше часто что-то забывал. Вечера после ссор с отцом, беспокойные ночи, даже целые дни могли стираться, будто их и не было. Значило ли это, что он в принципе подвержен таким срывам? Что где-то в нём самом живёт эта трещина, через которую в любой момент может хлынуть безумие? Эти мысли, острые и беспокойные, начали кружиться в голове, но им тут же был поставлен барьер. Тепло тела Чонгука, его мерное дыхание, тяжесть его рук — всё это создавало непроницаемый кокон. В этом коконе было тесно, душно, неловко от непривычной близости и недовольства тем рискованным ходом во время игры… но спокойно. Невыразимо, глупо спокойно. Как в детстве, когда они забирались под одно одеяло во время грозы, и маленький Чон крепко цеплялся за хёна, пока тот притворялся храбрым. Юнги перестал сопротивляться. Он опустил голову, позволив лбу коснуться ключицы младшего, и закрыл глаза. Запах его кожи, стирального порошка и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого до боли, заполнил собой всё пространство. Мысли о Чимине, об убийствах, о таблетках, о собственной оплошности и хрупкой психике начали отступать, тонуть в наступающей волне истощения. — Ты слишком много думаешь, — прошептал Чон. Его дыхание уже замедлилось ко сну, но пальцы продолжали медленно, почти медитативно водить по спине Юнги, будто разглаживая невидимые складки тревоги. — На сегодня хватит. Отбой. Мин кивнул, чувствуя, как под этим плавным движением дрожь в кончиках пальцев потихоньку затихает, растворяясь в тепле. Он закрыл глаза. В темноте под веками сразу же всплыли яркие вспышки — карта игры, иконки голосового чата, светящийся монитор, отражавший его собственное напряжённое лицо. И голос Чимина. Спокойный, слегка насмешливый, командный. В нём не было ничего от того ледяного, зловещего шёпота из его кошмара. Ничего. Он просто казался… обычным парнем. Уверенным первокурсником, который хорошо играет и терпеливо объясняет друзьям из команды придуманную тактику. И это было самым страшным. Нормальность — вот, что не давало покоя. Если бы человеку со стороны дали выбрать, кто из них больше подходит на роль убийцы, то Юнги и сам бы выбрал себя, нервного и постоянно срывающегося. — Гук-а? — тихо выдохнул Мин, не открывая глаз, будто говоря самому себе. Он надеялся, что Чон не ответит, но тот вопросительно промычал, уже наполовину в забытьи, но инстинктивно притянув Юнги чуть ближе. — Он… он звучал нормально. Совсем. Чонгук не ответил сразу. Его рука на секунду замерла на лопатке Мина, а потом снова принялась за свою успокаивающую работу, теперь уже спускаясь вдоль позвоночника и обратно. — Маньяки и не должны звенеть цепями и хохотать как в плохом кино, хён, — пробормотал он, уткнувшись носом в волосы Юнги, и его голос прозвучал приглушённо. — Особенно умные. Особенно те, кто учится на врача. Они же знают, как всё устроено внутри. И снаружи. Как это выглядит со стороны. Эта мысль, высказанная таким сонным, почти бытовым тоном, повисла в темноте комнаты, холодной и неопровержимой, как скальпель. Мин съёжился, непроизвольная дрожь пробежала по коже. Руки Чонгука тут же сомкнулись крепче, твердо, без суеты. — Но мы умнее, — добавил младший, и в его голосе, сквозь плотную пелену дремы, пробилась та самая стальная уверенность, знакомая до боли. — Потому что мы вдвоём. И мы его уже достали. Он сейчас, наверное, спит, довольный, что нашёл ещё одного игрока в команду. А мы… мы рядом. И мы его слушаем. Это была детская логика. Логика их старых игр, где два против одного — это уже честно, и это почти гарантия победы. Да на самом деле в детстве для Юнги и Гука гарантией победы был их дуэт, который временами выступал и против целой детской площадки. Не побеждал, конечно, но они всё равно уходили из конфликта мысленными победителями, потому что были друг у друга. И почему-то именно сейчас, в этой тёплой постели, пахнущей чистым бельём, стиральным порошком и с ним — этим знакомым, успокаивающим запахом Чонгука — эта позиция казалась единственно верной. Единственной опорой в рушащемся мире. — Да, — просто сказал Юнги, и это было капитуляцией перед усталостью и ощущением безопасности. Больше они не разговаривали. Дыхание Чонгука скоро стало глубоким и ровным, его грудь плавно поднималась и опускалась под щекой старшего. Тот лежал, прислушиваясь к этому звуку, к стуку сердца под своим ухом — надёжному метроному в тишине ночи. Он мысленно прокручивал сегодняшний вечер, как плёнку. Да, Чон слишком прямо, почти топорно, ляпнул про убийства. Но реакция была… обычной. Пару неопределённых восклицаний "ого", кто-то сказал "да, жуть какая-то", и дискуссия сразу же утонула в бурном обсуждении нового игрового патча. Никакой напряжённой тишины, никаких осторожных вопросов или намёков. Чимин лишь коротко, деловито заметил: "Да, случай мутный. Полиция, как всегда, ничего не знает. Ладно, гайз, сосредоточьтесь, на нас идут". И перевёл разговор обратно на игру. Словно для него это была просто часть новостного фона. Что-то вроде сводки погоды или курса валют — неприятно, но не имеет прямого отношения к его жизни. Юнги попытался представить его лицо в тот момент. Спокойное? Равнодушное? Сосредоточенное на мониторе? Или за этим профессиональным равнодушием скрывалось что-то ещё — намёк на улыбку, вспышку интереса в глазах? Мин не знал. И эта неизвестность, эта зыбкая почва под ногами грызла его изнутри сильнее любой очевидной угрозы. Потом его мысли, уставшие и запутанные, начали сползать в другую сторону. К теплу, что исходило от тела рядом. К тяжёлой руке, которая даже во сне лежала на его талии, словно якорь, не давая тонуть в открытом море тревоги. К тому, как легко, слишком легко он сдался сегодня, позволив в какой-то мере затискать себя и уложить, словно маленького. "Это слабость", — сухо констатировал внутренний голос, тот самый, что всегда звучал как голос отца. — "За которую всегда потом будет стыдно". Но сейчас, погружаясь в эту слабость, Юнги чувствовал не стыд, а что-то другое. Невыносимую, душащую благодарность. Благодарность за то, что в этом хаосе предательства, страха и невидимых угроз есть одно непоколебимое, твёрдое "мы". И оно сейчас дышало у него под щекой, оно было реальным и осязаемым. В конце концов мысли Мина начали путаться, границы между сегодняшней реальностью и вчерашним кошмаром стирались. Обрывки воспоминаний о горячем дыхании на виске, о прикосновении губами к коже… Это было наяву? Или его воспалённое сознание, отчаянно цепляясь за что-то доброе, сконструировало этот образ из обрывков желания и страха? Чонгук вёл себя… как обычно. Немного более заботливо, но в рамках их старой дружбы. Ни одного намёка, ни одного слова. Только эта тактильная стабильность — объятия, рука на талии, пальцы в волосах. Так он всегда утешал его в детстве, после особенно жёстких ссор дома. Значит, тому… поцелую не было места в реальности. Это был сон. Галлюцинация. Плод отравленного сознания. И от этой мысли стало одновременно горько и спокойно. Горько — потому что в глубине души ему отчаянно хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы эта граница была наконец пересечена. Спокойно — потому что так проще. Так безопаснее. Не нужно ничего объяснять, нечего бояться потерять. Можно просто взять эту заботу, эту тактильную поддержку, как лекарство, и не копать глубже. Перед самым сном, когда сознание уже уплывало, мелькнула последняя ясная мысль: завтра нужно будет снова идти в участок. Смотреть в каменное лицо Уджина. Делать вид, что Юнги — сломанная шестерёнка, которая покорно крутится на своём месте. А вечером — снова в душный компьютерный клуб, чтобы весь вечер слушать, анализировать и искать ту самую микроскопическую трещину в безупречной обыденности голоса Пак Чимина. Но это будет завтра. А пока Юнги наконец позволил расслабиться каждому мускулу, каждому зажатому нерву. Он погрузился в это тепло, в это дыхание, в запах, который означал дом и защиту.

***

На следующий день Мин ушёл на работу в семь, лицо его было серым от недосыпа, но в глазах светилась отточенная решимость — маска человека, который просто пытается пережить ещё один день. Чонгук, услышав, как закрывается входная дверь, только глубже зарылся в одеяло. Ему незачем было вставать. Его работа начиналась вечером, в виртуальном мире, и для неё требовались ясная голова и быстрые рефлексы. Пусть один из них хоть как следует выспится. Чон провалился в тяжёлый, без сновидений сон, но сон его был чутким, как у солдата на передовой. Звук уведомления на телефоне, стоявший на максимальной громкости — он специально прибавил его так, чтобы услышать любой зов от Юнги — мгновенно вырвал его из объятий Морфея. Сердце ёкнуло. Не Юнги ли? Однако заспанный взгляд Чонгука уловил другое имя на экране. Чимин. Сообщение было коротким, отправленным час назад.

Привет.

Чон потёр глаза, пытаясь прогнать остатки сна. Было только десять утра. Зачем этот парень пишет с самого утра? "Привет", — отстучал он в ответ почти машинально, привычка быть на связи взяла верх. Ответ пришёл почти мгновенно, будто Пак его ждал.

Норм вчера поиграли. Сегодня ты как?

"В деле. В 9?" — Чонгук решил сразу перейти к сути, отрезав пространство для пустой болтовни.

Ес. Тогда свидимся. Кста, ты ток не пугайся, но можно задать вопрос?

Чонгук нахмурился, сел на кровати, чувствуя, как по спине пробежал холодок настороженности. Его пальцы зависли над экраном. "Давай".

Ты свободен?

Свободен? От чего? От планов? Чон моргнул, не понимая. "Прямо сейчас?" — уточнил он, думая, не о встрече ли вне игры речь. Хотя это вряд ли, ведь Чимин должен быть на парах примерно в это время. В ответ пришел смайлик-усмешка, а затем сразу текст:

В плане отношений. Лол.

Вопрос повис в воздухе, странный, неожиданный, выбивающийся из контекста их "игрового" знакомства. Чонгук резко вдохнул. Зачем? Зачем Чимину это знать? Чтобы оценить, насколько он доступен для вербовки в постоянную команду? Или… что-то другое? В любом случае Чону не хотелось отвечать на лишние вопросы, да и так он имел больше шансов вывести Пака на более откровенное общение, поэтому почти сразу же ответил: "Да". Отправив, Чон откинулся на подушки и тихо пробурчал себе под нос: — Ну, по факту так и есть. Так что… почему у меня могли быть другие варианты ответа? Но вопрос Чимина жужжал в голове назойливой мухой весь день, даже когда Чонгук пытался снова заснуть или бездумно листал ленту соцсетей. Он так и не придумал убедительной причины для такого любопытства. Вечером, в душном компьютерном клубе всё встало на свои места с неприятной, почти комичной ясностью. Голосовой чат гудел обычными предыгровыми шутками, как вдруг Чимин, его голос звучал особенно оживлённо, произнёс: — Кстати, "Рейз" — это, собственно, моя одногруппница. Прикинь? В наушниках Чонгука и Юнги, сидевшего рядом и внимательно слушавшего через разветвитель, воцарилась секундная тишина. Затем микрофон на том конце включился, и раздался лёгкий, смущённый вздох, а потом женский голос: — Привет всем. Простите за молчание, стеснялась. Чон, следуя игровому этикету, коротко поздоровался в ответ. Мин же, наблюдавший за экраном монитора и слушавший чат, лишь недоуменно поднял бровь, придвинувшись ближе. Его взгляд стал сосредоточенным, аналитическим. Игра началась, но разговор принял неожиданный оборот. Чимин и ещё один парень, игравший под ником "Бульдог", начали непринуждённо подтрунивать. — Чон, а как ты относишься к девушкам-геймерам? — невинным тоном спросил Пак, пока они бежали по виртуальной карте. — Нормально, — буркнул Чонгук, сосредоточенно целясь. Он пропустил первый намёк. Потом второй. Но Чимин и Бульдог не унимались, их хихиканье в микрофоне звучало всё навязчивее. Они болтали о том, как хорошо сработались "новенький" и "особенное украшение их коллектива" в прошлой схватке, шутили, что Рейз наконец-то перестала молчать из-за нового участника, а ещё навязчиво намекали, что они с Чоном неплохо смотрятся как дуэт. В общем, вели себя, как типичные свахи, ну или же просто хорошие друзья, которые нашли отличный повод поподкалывать. — Да ладно, парни, — наконец сдалась девушка, её голос сквозь смущение звучал смешно. — Вы его сейчас спугнете. — Ты ничего не подумай, Чон, — вставил Чимин, и в его усмешке слышалась какая-то… деловитость. Будто он проводил социальный эксперимент. — Просто я им показал тебя, прежде чем взять в пати второй раз. Сам понимаешь, вдруг ты маньяк. Надо же новенького проверить. — В итоге как маньяк выглядел ты, Чим, — фыркнула Рейз. — Потому что прошерстил весь его аккаунт и выкопал реальные фотки, а потом нам показал. Кринж. — А ты вообще сказала, что он красивый, — не унимался Бульдог. — И что хочешь от него детей. — Это не имеет отношения к делу! Я про генетику, дураки! — засмущалась она, и тогда у Чонгука в голове щёлкнуло. Утренний вопрос. Вот оно, зачем. Не проверка на доступность для игры. Рекомендация. Свидание. Чона внутренне передёрнуло. Чимин, словно подтверждая его догадку, чётко произнёс: — Чон, кстати, свободен. Инфа сотка. В чате зазвучало одобрительное гудение. Чонгук почувствовал, как по лицу разливается жар — смесь неловкости, раздражения и странного ощущения, что его… выставили на витрину. Отвратительно. Ещё и предлагали его той, кого он ни разу в жизни не видел. Конечно, они по идее почти одного возраста, но это всё равно не умаляло абсурдности ситуации. — А ещё безработный задрот, — попытался отшутиться Чон, чтобы сбросить напряжение и заглушить неловкость. — Так что не завидую той, кто свяжется. Все вежливо посмеялись, и тема, к его облегчению, исчерпала себя, сменившись обсуждением тактики. Позже, уже по дороге домой в холодной ночной тишине, телефон Чонгука снова завибрировал. Личное сообщение от "Рейз". Простое:

Привет ещё раз. Извини за сегодняшний трёп ребят))

Чон посмотрел на экран, а затем, не открывая сообщение, сунул телефон в карман куртки. Он проигнорировал его. Пусть висит. У него сейчас были дела поважнее флирта с одногруппницей потенциального убийцы. Юнги же, шагавший рядом, был погружён в свои мысли. Его лицо в свете уличных фонарей казалось уж слишком бледным и с острыми чертами неестественной худобы. — Хён, что думаешь? — спросил Чонгук, ломая тишину. Старший вздрогнул, словно возвращаясь из далёкого путешествия. Он медленно выдохнул, и пар от его дыхания повис в морозном воздухе. — Думаю, что Чимин слишком… обычный, — произнёс Юнги наконец, и в его голосе звучало не облегчение, а почти разочарование. — Типичный первак, который играет в сваху от скуки. У него, скорее всего, куча свидетелей на вечера игр, друзья, одногруппница… У него даже может быть алиби на момент убийства. Но тогда… — Мин замолчал, сжимая кулаки в карманах. — Тогда я даже не представляю, как он мог быть причастен. Или мы идём не туда. Чонгук резко остановился и повернулся к нему лицом. Его глаза в полутьме горели твёрдым, почти гневным огнём. — Не обманывайся милым образом, — сказал он жёстко, отчеканивая каждое слово. — Не всем психам выглядеть как Тхэсок. Самые опасные — те, кого никто не подозревает. Кто умеет быть… обычным. Юнги смотрел на младшего, и в его глазах медленно рассеивался туман сомнений, уступая место холодной, неприятной ясности. Он кивнул. — Да, — просто сказал Мин. И в этом слове была уже не растерянность, а признание. Признание того, что опасность может носить маску беззаботного студента, сватающего своих друзей. И от этого она становилась только страшнее. Старший замолчал, вглядываясь в темноту переулка, словно пытался найти в ней ответы. Холодный ветерок шевелил его короткие волосы, и уши начинали мёрзнуть, но Юнги и близко не собирался покупать себе шапку. Он лишь натянул капюшон большой чонгуковой толстовки и вздохнул. — Ты прав, Гуки. Но как насчёт шрама? — тихо произнёс он, возвращаясь к неотвязной детали. — Выживший ребёнок видел его. И куда он тогда делся? Чимин выглядит нормально, я бы заметил такое даже через слои штукатурки. — Оу, кстати об этом, — хмыкнул Чонгук, его дыхание снова образовало маленькое облачко пара. Он замедлил шаг, обдумывая. — Шрам... Его можно было и нарисовать на время. Сейчас любой дурак себе на лице на Хэллоуин хоть вывернутые кишки организует из крашеных салфеток и латекса. Или шрам-наклейку купить. Делов на пять минут. Особенно если ты хочешь отвести подозрения... или наоборот, направить их на кого-то другого. Он многозначительно посмотрел на Мина. — Но... ты ведь хотел поговорить с тем пацаном, да? С выжившим. Уточнить детали. Видел ли он шрам чётко, при каком свете, не могла ли это быть подделка. Лицо Юнги исказила гримаса беспомощной досады. Он сгорбился, зарыв руки поглубже в карманы куртки. — Меня не пустят, — он выдохнул, и этот выдох был похож на страдальческий стон. — Он сейчас у родственников в другом городе, я узнавал. После всего, что случилось... И если я начну его выслеживать в обход всех процедур, меня могут посчитать ещё и... — Юнги запнулся, сглотнув ком в горле, — педофилом. Официальной беседы не добиться. Тем более наш психолог ещё даже не провёл осмотр моего состояния. Начальник сказал, что завтра у меня сеанс. На "оценку адекватности". Только от одной мысли в дрожь бросает. Слово "адекватность" повисло между ними тяжёлым, ядовитым облаком. Оно означало не просто проверку. Оно означало, что Уджин запустил механизм, чтобы объявить его невменяемым. Сломать окончательно. Чонгук резко остановился. Он не просто похлопал Мина по плечу. Он развернул его к себе, положил руку на загривок, твёрдо и властно, и притянул к себе. Не в объятия, а в плотный, укрывающий контакт. Он прижался своим виском к макушке Юнги, закрыв глаза. — Пройдёшь, — сказал он, и его голос, приглушённый близостью, звучал не как утешение, а как констатация факта. Твёрдого и неоспоримого. — Ты в норме. Ты просто устал до чёртиков. И тебя травит твой же начальник. Это не диагноз, это обстоятельства. Мин не сопротивлялся, позволив голове упасть на плечо Чонгука. Он чувствовал тепло через слои одежды и снова этот непоколебимый тон. — Каждую осень меня кошмары мучают особенно сильно, — пробормотал он в ткань куртки младшего. — Постоянный недосып, живу на кофе и таблетках от головной боли... А теперь ещё это. Кто поверит, что я в норме? — Поэтому нам и надо этот круг разорвать, — Чонгук слегка отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был ясным и спокойным, как поверхность глубокого озера. — Твоя голова, наверное, просто попадает в ловушку. Страхи приводят к недосыпу. Недосып — к глюкам и тревоге. Тревога вызывает ещё больший страх. И так по кругу. Это не сумасшествие, хён. Это истощение. Лечится сном, едой и... ну, избавлением от источника стресса. В нашем случае — поимкой маньяка и разоблачением козла в лице твоего начальника. Уголок рта Юнги дрогнул в беззлобной усмешке: — Философ мелкий, — прошептал он, и в голосе его прозвучало что-то настолько живое, что Чон в очередной раз утвердился в своих догадках. — Зато практичный, — парировал Чонгук, наконец отпуская старшего, но тут же схватив за рукав и потянув за собой дальше, к дому. — Поэтому шагаем быстрее. Тебе — спать. Мне — думать, как нам всё-таки добраться до того мальчика, не сев при этом за педофилию. И как пережить твой завтрашний сеанс у психолога. Спойлер: будем готовить тебя, как к экзамену. Ты у меня всё сдашь. Юнги думал о том, что это всё может быть одна большая подстава, ведь доктор Ким вполне может быть замешан, но ход этих тревожных мыслей был грубо прерван, когда они с Чоном свернули на знакомую узкую улочку. Фонари здесь горели ещё тусклее, отбрасывая длинные, искажённые тени от старых домов. По пути, как и всегда, встретился тот самый дом. Двухэтажный, с серыми стенами и покосившимся забором. Дом его детства. Мин непроизвольно замедлил шаг, взгляд его скользнул по тёмным окнам, по большей части залепленным газетами. — Проходи, не засматривайся, — буркнул Юнги себе под нос, намереваясь ускориться, но Чонгук, шедший чуть позади, вдруг резко остановился. Его рука схватила старшего за предплечье, заставив обернуться. — Стой. Смотри, — прошептал Чон, кивнув в сторону дома. В одном из окон второго этажа, куда отец обычно не любил подниматься, мелькнуло движение. Смутный, тёмный силуэт. Неясный, будто кто-то стоял в глубине комнаты, не включая света, и наблюдал за улицей. Или просто проходил мимо. На секунду силуэт замер, сливаясь с общим мраком, а затем растворился, будто его и не было. Сердце Юнги на мгновение ёкнуло, но не от страха, а от старой, глухой досады. — Отец, — скривился он, отводя взгляд. — Пьяный, наверное, шатается. Или крысу увидел. Неважно. — Странно, — протянул Чон, всматриваясь в теперь уже совершенно чёрный квадрат окна. — Разве он у тебя любитель по ночам пошататься по тёмным коридорам? — Не знаю. И знать не хочу, — Юнги дернул Чонгука за рукав, заставляя двигаться дальше. Мысль о случайной встрече, о возможности услышать хриплый, полный презрения голос отца была в тысячу раз страшнее любого призрака в окне. Это была реальная угроза, способная вогнать его в ступор здесь и сейчас. Мин почти побежал, увлекая за собой младшего, спиной чувствуя тяжесть того взгляда из темноты — настоящего или воображаемого, уже не было разницы. Его мысли, только что витавшие вокруг заговора психологов, теперь цеплялись за более простой, животный ужас: не оборачиваться, не встречаться глазами, не дать прошлому настигнуть себя в этой ночи. Он так и не посмотрел назад, чтобы проверить, не появится ли силуэт снова. И потому не увидел, как спустя несколько секунд в окне мелькнул слабый, приглушённый свет — не от люстры, а будто от экрана телефона или маленького фонарика, — и тут же погас, позволив силуэту раствориться в темноте.