Я и твой призрак

***

Утро застало Чонгука одного в комнате. Юнги, уже почти даже неплохо выспавшийся и свежий, ушёл на работу отбывать свою смену в аду участка и готовиться к сеансу у психолога. Тишина после его ухода была гулкой, и сон как рукой сняло, хотя Чон вполне мог бы дрыхнуть и дальше. Он потянулся к телефону, и первое, что он увидел — непрочитанное сообщение со вчерашнего вечера. От "Рейз".

Рейз: Привет ещё раз. Извини за сегодняшний трёп ребят))

Чонгук моргнул, протирая сонные глаза. Он так и не ответил вчера. Сейчас, в холодном свете дня, та игра в "давай поженимся" казалась ещё более нелепой и неуместной. Но игнорировать дольше было уже невежливо, да и… это могло навредить их внедрению. Он вздохнул и набрал ответ. "Привет. Ничего страшного, я всё понимаю." Ответ пришёл почти мгновенно, будто девушка держала телефон в руках.

Рейз: Они придурки, и я говорила с объективной точки зрения.

Ты красивый, правда.

Только на фото в профиле не очень похож на чувака, которому уже двадцать один.

Чон нахмурился. Фото в профиле наверняка было старым, школьным. "Скорее всего, это было фото с моего семнадцатилетия или около того. Потом я не особо фоткался. И не выкладывал в сеть." "Потому что мой досуг был не очень правильным", — мысленно добавил Чонгук во время паузы и времени, когда в диалоге светились три точки, оповещающие о том, что собеседник печатает. Неловко, неуверенно подбирая фразу.

Рейз: Кинь, как щас выглядишь. Я заценю :3

Чон задумался. Стоило ли? Если Чимин и правда за всем этим стоит, то он наверняка знает, как выглядит человек, который теперь везде ходит за Юнги хвостом. Но с другой стороны… Чон особо и не скрывался. Он вырос, стал шире в плечах, но черты лица остались теми же. Если Пак следил за Юнги, чтобы его подставить, то он уже должен был видеть и его. Так зачем тогда этот странный флирт? Чтобы отвлечь? Занять его время? Глупость какая-то. "Я бы никогда не оставил хёна в беде из-за девчонки", — промелькнула у него мысль, резкая и ясная. Но отказ отправить фото выглядел бы ещё более подозрительно. Значит, надо было реагировать как обычный парень в такой ситуации: повестись на флирт и подыграть. Он сделал снимок прямо в спальне, прислонившись к косяку окна, чтобы в кадр попал дневной свет и нейтральный фон его комнаты. Проверил — на заднем плане только стена, угол комода и кусок улицы в окне. Ничего лишнего. Отправил. Минута ожидания. Потом две. Чонгук уже начал нервно постукивать пальцем по столу, когда пришёл ответ.

Рейз: ... а что это у тебя за спиной?

Чон на мгновение остолбенел. Ледяная струйка страха пробежала по спине. Он резко открыл отправленную фотографию, вгляделся. Стена. Комод. Окно. В окне — размытые силуэты деревьев и соседний дом. Ничего. Абсолютно ничего. "Эм... улица?"

Рейз: Кто у тебя за спиной?

Теперь по-настоящему стало не по себе. Чонгук резко развернулся к окну, вглядываясь в улицу. Было тихо, пустынно. Ни души. Он снова посмотрел на фото. Никого. Сердце начало биться чаще. Это что, не очень удачная шутка? Или… или она видит что-то, чего не видит он? Какую-то цифровую метку? След? Прошло три долгих минуты молчания. Потом пришло новое сообщение.

Рейз: Хахаха, я развела тебя. Сорян. Не знаешь этот прикол?

Волна облегчения тут же сменилась приступом раздражения. Глупо. По-детски глупо. Конечно, девушка не виновата, она же не знает, что сейчас у него в жизни творится. Но после вчерашней ночи, когда в окне дома Минов что-то зловеще мелькнуло, после всех этих теней и шорохов, такая "шутка" была как удар по обнажённым нервам. Чон вдруг резко понял, что он в моменте почувствовал себя на месте Юнги. Когда картинка перед глазами одна, а все вокруг видят другую и уверяют, что твоя — неправильная. И это даже в такой мелочи ощущалось жутко некомфортно, что уж говорить о том, каково это, когда тебя преследуют тени, которых никто, кроме тебя, не видит. Когда твой кошмар становится единственной твоей реальностью, а тебя за это считают сумасшедшим. Когда ты кричишь в пустоту, а в ответ — лишь недоумённые или жалостливые взгляды. Отвратительно. От этой мысли заныло под рёбрами — то ли злость, то ли бессилие. Так захотелось не просто обнять хёна, а схватить, встряхнуть, вырвать из этого кошмара, сделать так, чтобы его реальность наконец совпала с общей. Но вместо этого Чонгук лишь нахмурился и напечатал короткое: "Не смешно."

Рейз: Ой, я тебя обидела?

"Просто я же уже говорил, что у нас в городе произошло убийство. Причём почти целой семьи. Мне, конечно, не по себе." Он решил сыграть на этой карте. Показать себя немного встревоженным местным жителем — это было правдой и хорошим прикрытием.

Рейз: У Чимина вроде как там родня в начальстве полиции.

Он говорил, что всё будет ок.

"Во время игры он говорил, что полиция ничего не знает. Если у него там ещё и родня, то это точно тупик." Пауза. Девушка, видимо, что-то обдумывала.

Рейз: У меня знакомая увлекается тру краймом, ведёт блог на ютубе.

Она интересовалась этим делом.

Там же вроде психа какого-то подозревают, который в детстве пострадал от маньяка.

Скоро поймают.

Чонгук зло сжал кулаки. Вот так вот, с лёгкой руки какого-то блогера, слухи и расходятся. В новостях вовсю трубили о розыске "психа" Мин Юнги, а вот новость о том, что подозрения сняли, и он вернулся к работе, прошла тихо, почти незаметно. И теперь все будут уверены, что он и есть убийца. За Юнги Чону стало жутко обидно и больно. "Это не он. Полиция щас опять в поисках." Он не мог удержаться. Пусть даже это был небольшой риск. Пусть Чимин и мог узнать об этом от подруги и занервничать. Чонгук был не против, чтобы этот мелкий ублюдок всполошился и прокололся где-нибудь.

Рейз: Жесть.

Тогда прости, что напугала.

Сегодня поиграем?

"Чимин мне не писал, что собираемся."

Рейз: Ну... вдвоём можно.

Крупные рейды мы не потянем.

Так, чисто побегать.

Чонгук задумался. Игра тет-а-тет с ней... Это могло быть как возможностью выведать что-то, так и ловушкой. Слишком личный контакт. Слишком неконтролируемый. Лучше отшить под благовидным предлогом. "Сегодня мне нужно семье помочь, поэтому точно не знаю, освобожусь ли."

Рейз: Окей :)

Пиши, если что)))

На том разговор и закончился. Чонгук отложил телефон, чувствуя странный осадок. Шутка была глупой, но ощущение, что за ним наблюдают, теперь не покидало. Он снова подошёл к окну, внимательно оглядел улицу, крыши, окна напротив. Всё было пусто. Но это ничего не значило. Пустота сейчас была самой удобной маской. "Семья", — усмехнулся он про себя. Единственная семья, о которой он сейчас думал и которой собирался помогать, — это Юнги. А значит, пора было действовать. Нужно было проверить, что за свет мелькнул прошлой ночью в окне дома Минов. И, может быть, наконец встретиться лицом к лицу с призраком из прошлого — отцом Юнги. А пока Чонгук думал над этим, сам Мин шёл на очередную экзекуцию — анализ его ментального состояния. Кабинет доктора Кима пах слишком чисто, слишком стерильно для того бардака, что творился в голове у Юнги. Он сидел в кресле напротив массивного стола, чувствуя себя лабораторной крысой под пристальным взглядом. — Давно не виделись, Юнги, — начал доктор Ким, его голос был ровным, профессионально-нейтральным. — Здравствуйте. Не скажу, что рад встрече, — парировал Мин, не опуская взгляда. Уголок рта доктора дрогнул, он скрыл то ли усмешку, то ли раздражение. — Могу сказать то же самое, если честно. Но всё же я буду оценивать ваше состояние с точки зрения профессионала, а не исходя из наших взаимных симпатий. — Вперёд, — коротко бросил Юнги, складывая руки на коленях, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Начнём с базовых тестов, а дальше посмотрим. Доктор Ким взял блокнот. Его вопросы текли спокойно, методично, как будто он сверялся с невидимым чек-листом. Дата, время, где находимся. Банальные вопросы на повторение числовых комбинаций, на алфавит в прямом и обратном порядке, которые покажутся обычному человеку пустяковыми, но на самом деле имеют смысл. Юнги отвечал чётко, без запинки. Доктор делал пометки, но его брови слегка сдвинулись. Слишком идеально, как по учебнику. — Назовите как можно больше слов на букву "С" за минуту. Мин выдал ровный, монотонный поток: стол, стул, свеча, сон, страх, смех, сеул, сигарета, сентябрь… Он остановился как раз примерно через минуту, и то, когда его остановил сам доктор Ким. Его взгляд стал тяжелее. Состояние, судя по результатам, было… стабильным. Слишком стабильным для человека, который на их последней встречи был на грани срыва, а после подался в бега. — Случалось ли вам в последнее время слышать голоса, когда рядом никого нет? Верите ли вы, что кто-то может читать ваши мысли или влиять на них? — Нет, — твёрдо ответил Юнги, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё сжималось, потому что это была ложь. Он слышал. Но это было из-за таблеток. Он в это верил. Он должен был в это верить. Поэтому без них... Хотя, тут Юнги тоже лукавил. Каждое утро после кошмаров он всегда чувствовал это. Сумбур и ощущение, словно он в своём теле не один, словно кто-то может влиять на него и захватывать разум. Но потом оно рассеивалось. Рядом с Чонгуком и вовсе стали сходить на "нет" все кошмарные сны, так что и их последствия постепенно исчезали. Словно защита младшего и правда работала. — Чувствуете ли вы за собой слежку? Верите ли, что против вас существует заговор? Здесь Юнги позволил себе короткую, нервную усмешку. — Доктор, учитывая, что я главный подозреваемый в деле об убийстве, в котором меня подставили, вопрос о слежке и заговоре звучит скорее как констатация факта, а не симптом болезни. Доктор Ким отложил ручку. Он смотрел на Мина долгим, пронизывающим взглядом. В его глазах не было сочувствия. Было холодное, клиническое недоверие. — Юнги… — он вздохнул, складывая руки. — Пойми. Если ты не будешь сотрудничать, если будешь стараться выглядеть идеально здоровым, мы не сможем тебе помочь. Ты блокируешь диагностику. Я вижу напряжение. Вижу истощение. Вижу, как ты зажимаешь каждую эмоцию, каждый страх. Это не признак здоровья. Это признак того, что проблема загнана так глубоко, что может вырваться с удвоенной силой. В воздухе повисло напряжение. Мин чувствовал, как его маска адекватного пациента даёт трещину. Гнев, отчаяние и жгучее желание докричаться боролись в нём. И он решился на атаку. Медленно, не сводя глаз с доктора, он достал из кармана куртки ту самую белую баночку и поставил её на стол с глухим стуком. — Помочь чем, доктор? — его голос стал низким, опасным. — Вы выписали мне эти таблетки? Он внимательно наблюдал за реакцией. И увидел её. Искреннее, немое недоумение. Доктор Ким наклонился, взял баночку, покрутил её в руках, прочитал кустарную этикетку. Его лицо, обычно такое невозмутимое, выразило растерянность и… лёгкое отвращение. — Что это? — спросил он наконец, подняв на Юнги взгляд. — Я ничего не выписывал тебе. Никаких стабилизаторов в такой упаковке и с такой дозировкой. Это… это даже не похоже на аптечный препарат. Неподдельное недоумение в его глазах было слишком реальным. Мин почувствовал, как почва уходит из-под ног, но уже в другую сторону. — Вот как… — тихо произнёс он, откидываясь на спинку кресла. — Ясно. Всё стало только сложнее. Если доктор Ким не лжёт, а его реакция выглядела слишком естественной, значит, начальник Пак действовал от его имени, даже не ставя его в известность. Или… или "штатный врач" — это кто-то другой? Но зачем тогда отправлять Юнги именно к Киму на сеанс? Кабинет погрузился в тяжёлую, звенящую тишину. Два человека смотрели друг на друга через стол, разделённые не только взаимной неприязнью, но и новой, более глубокой и опасной тайной. Доктор Ким больше не видел перед собой симулянта. Он видел пациента, которому подсунули неизвестные таблетки от его имени. А Юнги видел перед собой человека, который, возможно, и не был его врагом, но чьё имя теперь было вписано в эту игру без его ведома. Игру, ставки в которой были предельно ясны: жизнь Мина и правда, похороненная пятнадцать лет назад.

***

Несколько дней назад

***

Тихий, ухоженный дом семьи Пак, где они жили вдвоём после смерти матери Уджина, сегодня не пах покоем. Запах старых книг и лекарств отца, обычно такой умиротворяющий, казался густым и удушающим, как смола. Воздух в гостиной, где Пак Ходжун всё так же восседал в своём кресле у окна, был заряжен невысказанным напряжением ещё с их последнего разговора об убийствах. Тогда отец отрезал все вопросы, как будто захлопнув дверь. Сегодня Уджин пришёл не за вопросами. Он пришёл за ответами. Он стоял перед отцом не как почтительный сын, а как капитан полиции, чьё терпение лопнуло. Между ними по-прежнему стоял низкий столик, но сегодня на нём не было даже ритуальной чашки чая. — Отец, — начал Уджин, и его голос, в отличие от прошлого визита, был лишён всяких предосторожностей. В нём звучала сталь. — Я всё-таки докопался. И мне нужны ответы. Прямые. На этот раз без намёков и забывчивости. Ходжун медленно поднял на него взгляд. В его глазах, обычно затянутых дымкой усталости, не было и тени удивления от такого тона. Была лишь та самая, знакомая Уджину по прошлой встрече, гранитная твердыня — и глухая, давняя осторожность, которая теперь сгустилась до предчувствия бури. — Я же сказал тебе не лезть в это дело, Уджин, — его голос был низким, ровным, как скрип несмазанной двери в тишине дома. — Ты опять хочешь подставить под удар нашу семью? После всего, что я сказал? — Я не лезу. Я уже внутри, — парировал Уджин, чувствуя, как холодная ярость подступает к горлу. Он сделал шаг вперёд. — В подвале того дома. Дома Тхэсока. Мои люди нашли неопровержимые следы. Не пыль и паутину, а конкретные вещи. Следы того, что там долгое время жил ребёнок. Ребёнок, отец. Он сделал паузу, давая словам врезаться в тишину комнаты, нарушаемую лишь тиканьем старинных настенных часов — тех самых, что отсчитывали мирные годы их жизни здесь. — Но в официальных документах следствия пятнадцатилетней давности о нём — ни слова. Ни строчки. Даже записи о теле нет. Так куда вы с Минхо дели ребёнка Тхэсока? Старик замер. Не внешне — он и так сидел неподвижно, вросший в кресло. Замёрзло что-то внутри него, и эта ледяная волна дошла до Уджина через пространство комнаты. Тишина стала звонкой, давящей, как перед ударом. Потом по лицу Ходжуна прошла судорога такого чистого, беспощадного гнева, что Уджин, несмотря на свою решимость, почувствовал инстинктивный холодок страха в спине — тот самый, что был с детства, когда отец был непреклонен. — Он мёртв, — прошипел Ходжун, и каждое слово било, как обухом. — Сколько можно? Там был труп. Всё кончено. — Я тебе не верю! — выкрикнул Уджин, сжимая кулаки по швам. Его голос сорвался, выдав накопленное отчаяние. — Я видел отчёты! Вижу улики сейчас! Ты лжёшь мне. Снова. Прямо в лицо. — Я СКАЗАЛ: ОН МЁРТВ! — старик ударил костлявым кулаком по подлокотнику кресла. Глухой стук отозвался в тишине дома пугающе громко. Его лицо, обычно бледное, побагровело, синие жилы на висках налились кровью. — Ребёнка маньяка Ким Тхэсока не существует! Ты слышишь? Его НЕТ! Ты что, решил добить нашу семью своими принципами? Разрушить жизнь своему же брату? Чимин не имеет к этому расследованию никакого отношения! Слова, как тяжёлые, ядовитые камни, рухнули в пространство между ними. Уджин почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Не физически, но всё, на что он опирался в последние дни — сомнения, логические построения, даже его собственное нежелание верить в худшее, — всё это рухнуло в одно мгновение, оставив после себя ледяную пустоту и ужасающую, отвратительную ясность. — Что… — его голос вдруг стал хриплым, едва слышным. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Что ты только что сказал? Гнев в глазах отца схлынул так же внезапно, как и накатил, сменившись чем-то гораздо более страшным — внезапной, неподдельной, старческой усталостью и горьким признанием поражения. Твердыня дала трещину, и из неё хлынула правда, которую он хранил все эти годы. Он откинулся в кресле, и в этот момент он выглядел не бывшим офицером, а просто сломленным стариком. — Чимин… — выдохнул он, и его взгляд упёрся не в сына, а куда-то в пыльный луч света, падавший из окна на старый ковёр. — Он и есть тот самый малыш. Твоя тётя... она бесплодна. Минхо, когда мы нашли ребёнка в том аду… — Ходжун зажмурился, словно пытаясь стереть картинку из памяти. — Он сказал, что его нужно сдать в государственный центр. Но моя сестра… к тому времени она уже совсем отчаялась. От неё ушёл муж, сплошные отказы в усыновлении… Я увидел в этом шанс. Ребёнок без документов, не существовавший в системе, но уже живой. Я поговорил с ней, и она согласилась, даже не раздумывая. Ты можешь считать меня лжецом и нарушителем закона, но я спас две жизни. Свою сестру на грани и маленького мальчика, который получил шанс вырасти нормальным. Он замолчал, и в тишине было слышно, как он тяжело дышит. — Ему было почти три года, когда мы нашли его, но он был похож на заморыша. Недоношенный, слабенький, весь в синяках. Он даже плакать толком не мог, только хрипел. Тхэсоку мы сказали, что он не выжил. Я уговорил Минхо сделать вид, что его не было. Оформили документы так, будто твоя тётя родила его в другом городе, во время долгой поездки. Никто не проверял. Все хотели поскорее забыть про тот дом и того человека. Все хотели закрыть дело и поставить точку. — Значит, Чимин… — Уджин не мог выговорить остальное. "Сын Тхэсока". "Потомок маньяка". Эти слова резали его изнутри, когда он думал о светлой улыбке двоюродного брата, о его беззаботном "Уджин-хён!", о его мечтах стать врачом. О той самой жизни, которую он, Уджин, сам помогал оберегать все эти годы. — Он Пак, — с силой, словно заклинание, произнёс отец, вновь выпрямляясь в кресле. — Он наша семья. И ничего общего с этой тварью он не имеет. Мы вырастили его хорошим человеком. Ты же сам это видишь. — Всё-таки Юнги был прав, — невольно, почти шёпотом, вырвалось у младшего Пака. Глаза отца сузились до опасных щелочек. В них вспыхнула первобытная, хищная опасность, гораздо страшнее прежнего гнева. — Он знает? Кто этот Юнги? Кто ещё знает, что Чимин — сын этого психа? — Один из моих детективов, — быстро сказал Уджин, понимая, что совершил роковую ошибку. — Тот самый, которого изначально подозревали. Но он не… — Убери его, — перебил отец ледяным тоном, не терпящим возражений. — Уволь. Переведи. Засунь куда угодно, на бумажную работу, в психушку, в реку, в конце концов! Чимин не должен никогда об этом узнать. Он нормальный мальчик. Обычный. У него не должно быть этого клейма на всю жизнь — "сын насильника и убийцы". Ты меня слышишь, Уджин? Мы — семья. Ты должен защищать семью. — Вот только сейчас, — тихо, но с металлом в голосе, сказал Уджин, — именно на него, на Чимина, упадут все подозрения в убийстве семьи Ли. У нас есть мотив — месть за отца. У нас есть улики, которые кто-то ловко подкидывает, и линия ведёт к Чимину. Если я не найду настоящего убийцу, твой "нормальный мальчик" станет главным подозреваемым. И тогда он узнает всё. Из новостей. Из обвинительного заключения. Ходжун побледнел, как полотно. Его гранитная уверенность дала глубокую трещину. Он видел эту логику. И она была неопровержима. — Это бред, — пробормотал он, но уже без прежней силы. — Я постоянно созваниваюсь с сестрой. Чимин и не подозревает ни о чём! Он учится, дружит, играет в свои чёртовы игры… Зачем ему убивать? Я уже сказал тебе: здесь нет корней в прошлом! — А мать ребёнка? — продолжил давить Уджин, чувствуя слабину, как детектив на допросе. — Кан Соён. Где она? Если Чимин ни при чём, то, может, она жива и мстит за украденного сына? Мстит всем, кто был причастен к поимке Тхэсока: Минхо, тебе… и, в конечном счёте, снова Чимину, как напоминание о его происхождении. Старик взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, но в этом жесте была тень растерянности и старого страха. — Не было её. Я вообще не знал ни о какой Кан Соён, но мать у ребёнка была, очевидно. Мы решили, что она либо сбежала, либо мертва и прикопана где-нибудь там, среди мусора. В любом случае от неё ничего не было слышно все эти годы, — он посмотрел на сына, и в его взгляде впервые за этот разговор промелькнуло что-то похожее на усталую мольбу. — Уджин. Держи это в секрете. Прошу тебя. Ради семьи. Ради Чимина. Он не виноват в том, кто его отец. Ты — его старший брат. Уджин смотрел на отца — этого сильного, непоколебимого человека, который только что признался в сокрытии улик по делу об убийстве и в уголовном подлоге документов. Ради сестры. Ради "семьи". И теперь этот же человек просил его сделать то же самое: закрыть глаза, спрятать правду, предать свою присягу и погоны, которые он сам когда-то с гордостью надел на сына. Он не дал ответа. Не мог. Он просто кивнул, коротко и неопределённо, и вышел из кабинета, оставив отца в кольце тяжёлых мыслей, запаха старого табака и груза преступления, которое они совершили пятнадцать лет назад. На улице, прислонившись к холодному металлу своего служебного автомобиля, Уджин смотрел в ночное небо, усыпанное тусклыми городскими звёздами. В его голове бушевала не гражданская война между долгом и семьёй, а холодный, безжалостный расчёт, похожий на планирование спецоперации. "Отец прав в одном. Чимин — наш. Он — Пак. Он не мог этого сделать. Он не должен. Его прошлое должно было умереть вместе с Тхэсоком в тюремной камере." Мысли крутились по одному и тому же замкнутому, логичному кругу, находя единственный возможный выход. Кан Соён... Если это она, и её поймают... это будет громкий, грязный процесс. Фото матери-убийцы и в то же время жертвы будут во всех новостях. Чимин увидит. Он не дурак. Он обязательно заметит сходство, которое уже заметил Юнги. А там и до вопросов рукой подать. До поисков в интернете. До страшной правды, которую они так берегли все эти годы. Нет. Этого нельзя допустить. Ни за что. В сознании Уджина, как на слайдах оперативной сводки, мелькали образы. Чимин с контейнером домашней еды, его светлая, ничего не подозревающая улыбка. И тут же — Мин Юнги. Бледный, с горящими лихорадочным блеском глазами, с его навязчивыми теориями, его шрамом-клеймом, его уже готовой в глазах города репутацией "чудака" и потенциального маньяка. Контраст был разительным, почти подарком судьбы. Один — чистота и невинность, которую нужно защитить любой ценой. Другой — уже готовое, удобное пятно, которое можно использовать как щит. "Юнги... Он идеально подходит". Мысль была отвратительной, но кристально ясной, как план задержания. У него есть мотив — месть за мать и собственное изувеченное детство, которое он и так не может забыть. Ему "являются призраки" — идеальное объяснение для любого неадекватного поведения. Улики против него уже есть — кровь в квартире, нож, показания мальчика — и их легко дополнить. Его психическое состояние — готовый диагноз для любых жестокостей. А если он в итоге сознается под давлением или его задавят неопровержимыми доказательствами... дело будет закрыто быстро и чисто. Чимин останется в безопасности. Его мир не рухнет. Семья будет спасена. Это был грязный, подлый путь. Путь, по которому он, капитан Пак Уджин, награждённый за образцовую службу, никогда не думал, что ступит. Но сейчас он смотрел не на абстрактного подозреваемого. Он смотрел на брата — на того мальчишку, которого он учил кататься на велосипеде, которого покрывал перед тётей за мелкие шалости, — и все принципы, весь его полицейский кодекс меркли, растворялись в одном простом мотиве: сохранить его неведение. Сохранить его мир. Сохранить его будущее. Любой ценой. Он достал телефон. Его пальцы были холодными, но движения — твёрдыми, выверенными. Он уже не боролся с собой. Решение было принято, и оно принесло странное, леденящее спокойствие. В его руке лежала не судьба Мин Юнги, а инструмент. Инструмент для спасения Пак Чимина. Для мира, для прокуратуры, для газет он собирался в ближайшее время профессионально и без шума найти убийцу. По сути теперь эти слова означали только одно: быстро и тихо выстроить вокруг Мин Юнги неопровержимую цепь улик, пока тот в своей наивной надежде на справедливость и доверии к начальнику сам поможет ему собрать все пазлы своего же обвинительного заключения. Уджин сел в машину и резко завёл мотор. В отражении в зеркале заднего вида его собственное лицо казалось ему чужим — холодным, решительным, лишённым последних сомнений. Он не пересёк черту. Он больше не был следователем, ищущим истину. Он стал старшим братом, готовым без колебаний забросать грязью одного сломленного человека, чтобы спасти другого. Игра не просто вступила в опасную фазу. Она сменила правила, и теперь Уджин играл против всех: против закона, против Юнги, против призраков прошлого. И он был готов выиграть. На следующий день с самого утра Уджин уже вёл одну очень важную беседу. Кабинет доктора Кима на этот раз был местом не лечения, а холодного стратегического планирования. Пак пришёл не как начальник, беспокоящийся о подчинённом, а как клиент, ищущий слабое место в обороне противника. — Доктор, откровенно говоря, ситуация с детективом Мином выходит из-под контроля, — начал Уджин, искусно изображая смесь озабоченности и профессиональной досады. — Его теории становятся всё опаснее и навязчивее. Он может навредить не только расследованию, но и себе, и окружающим. Мне, как его начальнику и человеку, несущему за него ответственность, нужно понять, как с ним теперь взаимодействовать. Где его самые уязвимые точки? Что, с профессиональной точки зрения, может спровоцировать у него… скажем так, полную потерю связи с реальностью? Чтобы я мог этого избежать, — поспешно добавил он, видя, как брови доктора поползли вверх. Доктор Ким, всегда осторожный и принципиальный, смотрел на него с нарастающим подозрением. — Капитан, это конфиденциальная информация, касающаяся диагноза и состояния пациента. Я не могу просто… — Я не прошу детализаций или нарушать врачебную тайну, — мягко, но с непререкаемым авторитетом в голосе перебил Пак. Он положил локти на стол, сближаясь. — Я прошу общий, профессиональный совет. Для его же безопасности. Представьте: мне нужно его успокоить, отвлечь от навязчивой идеи, которая его съедает. Что для него в таком состоянии самое страшное? Потеря контроля над ситуацией? Ощущение, что его обманывают самые близкие? Что его страхи — реальны? Доктор помолчал, явно колеблясь между долгом врача и давлением авторитетного капитана полиции. В конце концов, общие рассуждения о реакциях пациента не казались прямым нарушением этики. — Для человека в состоянии Мин Юнги… — начал он медленно, выбирая слова, — фундаментальной опорой, за которую он цепляется, является хрупкое, разрушенное ощущение объективной реальности. Самое страшное для него — не внешняя угроза, а когда внешние факты, события, слова других людей начинают подтверждать его худшие внутренние страхи, его травматичные воспоминания. Когда грань между прошлым кошмаром и текущей реальностью стирается настолько, что он перестаёт её видеть. Доктор Ким посмотрел на Уджина прямо. — Если он почувствует, что его единственный якорь в этой реальности — будь то человек, или идея, или вера во что-то — его предаёт, оказывается ложью или иллюзией… это может стать спусковым крючком для полномасштабной диссоциации или психотического эпизода. Особенно в состоянии сильного стресса, недосыпа и физического истощения, в котором он, судя по всему, и находится. "Единственный якорь… предаёт… иллюзия…" — мысленно повторил Уджин, и кусочки пазла в его голове встали на свои места с тихим, зловещим щелчком. Идея из абстрактной стала конкретной, обрела чёткие, исполнимые контуры. Он вежливо поблагодарил доктора, ссылаясь на срочный вызов, и вышел из кабинета, оставив того в тревожных раздумьях. Доктор Ким проводил его взглядом, и в воздухе между ними повисло невысказанное предупреждение и тяжёлое предчувствие. Он только что, сам того не ведая, дал Паку не инструкцию по спасению, а подробную карту того, как окончательно сломать Мин Юнги. И полицейский уже спешил ей воспользоваться, не оставляя своему бывшему подчинённому ни единого шанса.