Я и твой призрак

***

"Нужно что-то делать", — про себя заключил Чонгук, откладывая телефон с глупой перепиской в сторону. На ум пришёл вчерашний случай с силуэтом в окне дома Минов, но что, если это был не отец Юнги? Чону вдруг пришла мысль, что убийцей мог быть и не Чимин, ну так, если в порядке бреда, а они упустили из виду какую-нибудь деталь, и это на самом деле всё время был самый простой вариант: сокамерник Тхэсока, который выбрался на свободу, но решил закончить чужое дело. Чимин не успел бы после онлайн-игры так быстро приехать и оказаться в старом доме Юнги. У Пака и на ночь убийства семьи Ли могло быть алиби, но пока что спрашивать напрямую "Где ты был такого-то числа" было бы слишком нагло и подозрительно. Но если это был не Чимин, а правда бывший заключённый, то это объясняет, откуда он взялся в заброшенном доме Тхэсока, даже не следя за Юнги и Гуком. Он там просто скрывался. А теперь это место засвечено в полиции и нужно было найти другое укрытие. Дом со старым алкоголиком внутри — место идеальное для подобного. Мысль о том, чтобы сразу вламываться в дом Минов в одиночку, показалась Чонгуку верхом безрассудства. Он помнил, как Юнги говорил о том месте — не как о доме, а как о гниющей ране. "Ты туда не пойдёшь, хён, даже если придётся", — подумал Чон. Но сидеть сложа руки, пока кто-то играет с ними из тени, было невозможно. Он решил начать с разведки. Просто понаблюдать. Подойти как обычный прохожий. Дом стоял понурый, забор ещё сильнее покосился с прошлого раза. Чонгук медленно прошёлся мимо, краем глаза отмечая детали: забитые окна на первом этаже, местами облупившаяся краска на фасаде, ржавая сетка и почтовый ящик у калитки, переполненный, — белые конверты торчали из щелей, несколько штук валялись на земле, прибитые дождём. Никто не забирал почту. Дни, а может, и недели. С уровнем запоя старшего Мина оно и неудивительно, но зато идея пришла сама собой, грубая, но дававшая простой предлог для контакта. "Я просто сосед. Вижу, почта скапливается, может, человек заболел. Постучусь, отдам". Ложь была плоской, но для начала подходила. Возможно, старший Мин даже и не узнает Чонгука, спустя столько лет. Собрав с земли промокшие конверты и вытащив охапку из ящика, Чон с деловым видом подошёл к входной двери. Постучал. Сначала вежливо, потом настойчивее. Удары кулаком по старому дереву отдавались в тишине дома пустым, гулким звуком. — Кто-нибудь дома? Почта! Ни ответа, ни привета. Только сквозняк где-то внутри заскрипел дверью или половицей. Настороженность Чонгука, и до этого высокая, превратилась в звенящее напряжение. Тишина была неправильной. Мёртвой. Он отступил от двери, быстро обойдя дом сбоку через тот же заброшенный соседский участок. Задний двор был таким же запущенным, и Чон помнил его с момента, когда нос к носу столкнулся с Юнги, тогда ещё колючим и настороженным. Злым на младшего за то, что тот уехал. Это ощущалось так, словно было сотню лет назад из-за слишком большого количества событий, что случились с ними за эти недели. Чонгук поднял взгляд, стараясь найти безопасный путь внутрь. Окно на втором этаже — то самое, из комнаты Мина — было распахнуто настежь. Занавеска билась о раму, хлопая на ветру. Как будто кто-то его открыл… и не закрыл. Или вылез через него. Возможно, сам Юнги, когда прятался здесь, но всё равно что-то было не так. Инстинкт кричал бежать, звонить хёну или вызвать полицию. Но другой, более сильный и безрассудный, толкал вперёд. Если там что-то случилось, каждая минута на счету. А если это ловушка… он должен был узнать это первым, чтобы успеть предупредить Юнги. Под окном росло старое корявое дерево. В детстве Юнги, вероятно, лазил по нему, когда сбегал посреди ночи и приходил к Чонгуку домой, чтобы уберечь его от монстров. Сейчас ветки казались Чону хлипкими для его веса, но выбора не было. Плюнув на осторожность, он начал карабкаться. Кора осыпалась, ветка под ним треснула, но выдержала. Через пару минут, весь в царапинах и пыли, он перекинул ногу через подоконник и ввалился внутрь. Комната была абсолютно пустой, но похожей на капсулу времени. Или же какую-нибудь забытую богом кладовку. Запах стоял тяжёлый, густой — пыль, затхлость, плесень и что-то ещё… противное до тошноты. Запах сигарет и алкогольного перегара. Чонгук замер, прислушиваясь. Тишина. Гулкая, абсолютная. Только ветер гулял по сумраку помещения. Взгляд Чонгука упал на пол. Чёткие, свежие следы на пыльном полу. Не от его кроссовок или же не от кед хёна — от больших, грязных ботинок, однако грязь была уже сухой, застыв светлыми серыми полосами и валяясь кусками в форме протектора подошвы. Вчера на улице днём шёл дождь, а вечером асфальт был всё ещё мокрым. Кто-то чужой был здесь в это время, точно. И, возможно, он был до сих пор здесь. Чон в этот момент понял, что не взял никакого оружия. У него была только связка ключей от родительской квартиры и дома бабушки. Он на всякий случай крепко зажал их между пальцев и приготовился защищаться, аккуратно обступая чужие следы стороной. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Чонгук вышел в тёмный коридор и включил фонарик на телефоне. Лестница вела в гостиную. Тот самый отвратительный запах по мере приближения к ней становился сильнее, почти осязаемым. Спускаясь, Чонгук увидел его. Сначала силуэт в полумраке. Потом детали. На старом продавленном диване, спиной к нему, неподвижно сидел человек, освещаемый лишь тусклым светом старенького телевизора. Голова с сальными, спутанными волосами была завалена набок, будто в неестественном, тяжёлом сне. Вокруг, на обшарпанной обивке дивана и на полу, растекалось огромное тёмное, почти чёрное пятно. Оно впиталось в ткань, запеклось, отливая в свете фонаря маслянистым багровым блеском. Чонгук медленно, словно в кошмаре, обошёл диван. Его колени подкосились. Перед ним предстало лицо отца Юнги. Лицо, которое он помнил по редким встречам в детстве, но сейчас с трудом узнал — красное, опухшее от алкоголя, всегда искажённое злобой или презрением. На этот раз оно было восково-бледным, почти серым. Рот, окружённый густой запущенной растительностью, приоткрыт в немом удивлении. Рядом валялась опрокинутая бутылка дешёвого алкоголя, содержимое которой разлилось и создало спиртовое облако, витающее в воздухе. А на шее Мина — широкий, глубокий разрез. И из него, и изо рта застывшей тёмной массой вытекло то, что когда-то было жизнью. Чон отшатнулся, прижав ладонь ко рту. Желудок судорожно сжался, в глазах помутнело. Он едва сдержал рвотный позыв, делая судорожные глотки воздуха. И тогда в глаза Чонгуку бросился он. Шрам. Свежий, кроваво-красный, почти хирургически точный разрез, рассекавший левую половину лица старика от брови до середины щеки. Точь-в-точь как шрам Тхэсока. Такой же, как у Юнги. "Вчера ночью…" — мысль пронеслась, как электрический разряд. — "Когда мы проходили мимо…" Это была не просто смерть. Это была подстава. Убийство, сделанное в определённом стиле и в определённое время. Руки сами потянулись к телефону. Вызвать полицию. Надо было срочно вызвать полицию. Труп был свежий. Хоть старший Мин и жил, словно отшельник, его обязательно найдут. И когда найдут, первым делом придут к Юнги. Если сейчас Чонгук уйдёт и промолчит… Это будет выглядеть в миллион раз хуже. Как соучастие. Как паника виновного. Так что плевать было, что он скажет полиции в своё оправдание, когда спросят, как он оказался в чужом доме. Главное, что они соберут улики и повысят шансы найти этого грёбанного подражателя. Но сначала… Сначала надо было позвонить ему. Только ему. Пальцы дрожали, Чон едва попал по имени в списке контактов. Гудки казались бесконечными. — Гуки? — голос Юнги в трубке звучал приглушённо, осторожно. Он, наверное, был ещё на работе или у психолога. — Хён, — голос Чонгука сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Ты должен слушать. Я в твоём… в доме твоего отца. На той стороне воцарилась мёртвая тишина. — Чонгук, что ты натворил? Немедленно уходи оттуда! — в голосе Мина прорвался леденящий ужас, мгновенно сменившийся командным тоном. — Он... м-мёртв, — выдавил Чон. — Твой отец. Убит. И на нём… на нём шрам. Как у тебя. Тишина в трубке стала густой, давящей. Чонгук почти физически ощутил, как по ту сторону провода мир рушится. — Когда? — спросил Юнги наконец, и его голос был плоским, лишённым всяких интонаций. Он не впадал в истерику, не плакал. Он ненавидел этого человека. Ненавидел долгие годы за пьяные крики, за побои, за то, что тот винил его в смерти матери, за то, что называл его "проклятым ублюдком". И теперь эта ненависть столкнулась с новой, чудовищной реальностью: смерть отца была не трагедией, а частью спектакля. Тщательно поставленным актом, чтобы ещё раз, уже окончательно, вбить гвоздь в гроб Юнги. — Не знаю точно… Кровь слегка засохла, но… — Чонгук сглотнул ком в горле. — Я думаю, что это было вчера ночью. Когда мы проходили мимо. Или чуть раньше, но убийца скорее всего видел нас тогда, со второго этажа. Ты сам говорил, что твой отец сюда не поднимается. Здесь одна пыль кругом, но из окна твоей комнаты чьи-то грязные следы, которые ведут вниз. Он услышал, как старший резко вдохнул. — Значит, моё алиби под вопросом, — голос хёна стал тихим, аналитическим. Это был его защитный режим — уйти в детали, чтобы не сойти с ума. — Я был с тобой, твоя бабушка нас не видела. Ты защищаешь меня, так что они не поверят твоим показаниям. Логи данных с вышек, наши телефоны в этой зоне… Чисто теоретически я мог быть там. И у меня был мотив, который обязательно подтвердят соседи и наш психолог. Нет, только не это. — Хён… — Слушай меня внимательно, — перебил его Юнги, и в его тоне зазвучала сталь. — Ты сейчас в опасности. Не потому, что убийца рядом. Потому что ты на месте преступления, к которому меня тут же пришьют. Тебя могут объявить сообщником. Или решат, что ты следующий. Ты должен уехать. Сейчас же. В Сеул. К родителям. — Не поеду я, — отрезал Чон, и его собственный голос удивил его твёрдостью. Страх отступал, сменяясь холодной, ясной решимостью. Правда, Чонгук не мог выдержать дальнейшей близости с трупом, поэтому он вышел на улицу через дверь и опустился на крыльцо, прикрывая глаза свободной ладонью. — Бросить тебя здесь одного? С Паками, с этим психом, с полицией, которая уже почти уверена, что ты маньяк? Ты с ума сошёл? — Гуки, это не вопрос, — в голосе Юнги впервые зазвучало отчаяние. — Они сломают тебя через меня. Ты видел, что они делают. Таблетки, подставы… Тебя следующим поставят к стенке! — Пусть ставят, — прошептал Чонгук, и перед его глазами тут же всплыл образ мёртвого отца Юнги. — Но если я сейчас сбегу, это будет предательство. Как тогда, в детстве, и в этот раз даже хуже, потому что это будет по моей воле. Я не сделаю этого снова. Ни за что. Он услышал, как Мин сдаётся. Тихий, надломленный выдох в трубку. — Идиот, — сказал хён беззлобно, с бесконечной усталостью. — Полный идиот. — Твой идиот, — тихо произнёс Чон, но Юнги услышал, замерев. — Я позвоню в полицию. У меня уже есть правдоподобная история насчёт того, как я оказался внутри. Кто-то пытается тебя подставить, но у него ничего не получится. — Это рискованно, — пробормотал Мин, но уже без прежнего сопротивления. В его голосе читалось облегчение от того, что он не один. — Всё, что мы делаем последние недели, — рискованно. Доверься мне, хён. Как я доверяю тебе. Повесив трубку, Чонгук ещё минуту сидел на крыльце, уставившись в грязный асфальт двора. В ушах звенело, запах смерти и затхлости въелся в одежду, в волосы, казалось, пропитал кожу. Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь унять дрожь в коленях и сбить тошноту, подкатывавшую к горлу. "Холодно, Чон. Будь холодным, ты ни в чём не виноват". Он набрал номер экстренной службы. — Полиция, — его голос звучал хрипло, словно чужой. Он продиктовал адрес старого дома Юнги. — Здесь труп. Мужчина. С перерезанным горлом. Нужна скорая и… видимо, следственная группа. Да, я на месте. Я буду ждать во дворе. Он не назвал имени. Не сказал, чей это дом. Он просто дал адрес и отключился. Прошло долгих минут двадцать, прежде чем рёв сирен начал приближаться, разрывая тихий воздух захолустной улицы. Первой подкатила патрульная машина, из которой выскочили двое молодых офицеров. Они оценивающе оглядели Чонгука, сидящего на крыльце, и, получив от него кивок в сторону двери, осторожно вошли внутрь. Но настоящая буря приехала второй. Чёрный служебный автомобиль резко затормозил, подняв облако пыли. Из него вышел начальник Пак. Его лицо было жёстким, как камень, в глазах — не удивление, а оценивающий холод. Он даже не взглянул на Чона, сразу направившись к дому. На пороге его догнал ещё один человек — детектив Чхоль, тот самый коллега Юнги, которого Чонгук уже видел, когда приходил "предупредить" об опасности, грозившей отцу Уджина. Тогда полицейский отнёсся к Чону, словно к надоедливой мухе, так что их очередная встреча не сулила ничего хорошего. Чхоль бросил на Чонгука тяжёлый, подозрительный взгляд. Он явно уже занёс парня в мысленный список "странных личностей, связанных с Мин Юнги". Чону оставалось лишь ждать вердикта и начала оперативной работы. Он болтался во дворе, в конце концов прислонившись к ржавой калитке, и решил не пытаться казаться случайным прохожим. Это было бы бесполезно перед Паком и Чхолем, точно знавшими, что они с Юнги были знакомы. Вместо этого он наблюдал. За домом, за окнами соседних строений, за переулком, но вокруг была лишь гнетущая, пустая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами из дома и рацией одного из патрульных. Минут через десять начальник Пак вышел на крыльцо. Его лицо ничего не выражало, но в углу глаза дрогнула едва заметная судорога — отвращение? Гнев? Расчёт? Он достал телефон, отойдя в сторону, и сделал короткий звонок. — Мин Юнги? — его голос, резкий и чёткий, донёсся до Чонгука. — Слушай сюда. Только что обнаружено тело твоего отца. Убийство. Ты имеешь к нему прямое личное отношение, поэтому с этого момента отстранён от любых оперативных действий по этому делу. Более того, считай себя косвенно заинтересованным лицом. Оставайся там, где ты есть. Не приближайся к месту происшествия. Всё, что от тебя потребуется — дать формальные показания. Расследование будет вести Чхоль. Понял? Да. Жди. Он отключился, скорее всего, не дав Мину и слова сказать. Всё было решено. Стена между Юнги и правдой о его отце выросла мгновенно, и возвёл её его же начальник. Вскоре из дома вышел и Чхоль, вытирая пот со лба салфеткой. Увидев Чонгука, он замедлил шаг, и на его широком, недобром лице расплылось узнавание, смешанное с презрением. Он помнил. — Ну надо же, — хрипло процедил полицейский, подходя ближе. — Какие люди в гиблых местах водятся. Чон Чонгук, если не ошибаюсь? Тот самый, что приходил в участок, спрашивал про "старого друга", подозреваемого в убийстве, и пихал свои догадки. А теперь вот сам обнаруживаешь новенький труп. Карьерный рост, однако. Заделался в детективы и сам нашёл? Или как? Он не здоровался. Его тон был обвинительным уже с первого слова. Чонгук почувствовал, как по спине побежали мурашки. Чхоль запомнил его. И теперь эта встреча выглядела не случайностью, а частью пазла. — Показывай документы, — потребовал детектив, даже не глядя на Чона и уже доставая блокнот. Чонгук молча протянул свою айди-карту. Чхоль списал оттуда данные, а потом бросил тяжёлый взгляд обратно на Чона. — Так, так… Вернулся в город недавно, навестить бабушку, как говорил тогда. И сразу — влип в историю с Юнги. А теперь вот и его папашу находишь с перерезанным глоткой. Очень… последовательно. Вы же вроде не общались, как ты говорил. Сдружились обратно? — Уже общаемся, — твёрдо ответил Чонгук, отказываясь от игры. С Чхолем притворство было бесполезно — тот уже сформировал своё мнение. — Он мой друг. — Друг, — с насмешкой повторил полицейский, закатывая глаза. — Друг, которого ты кучу лет не видел, но как вернулся — так сразу в передрягу с ним вляпался. Удобный друг. Особенно для того, у кого алиби как у дырявого ведра. Часто вот так, "дружески", навещали его старика-пьяницу? — Не навещаю. Почта была полная, решил занести, но мне не открыли. Отец хёна — старик и пьяница, это все знают. Я зашел, потому что беспокоился, может, его удар хватил. А Юнги ни в чём не виноват, — холодно сказал Чон, чувствуя, как в груди закипает гнев. — Его подставляют. — Подставляют? — Чхоль фыркнул, оглядывая Чонгука с ног до головы. — А кто, интересно? Призраки, которых он видит? Или может, ты? Ты же тут как раз оказался, чтобы "помочь". Удобная позиция — найти тело первым, навести нас на следы, а самому отмыться. Или вы с Юнги вместе работаете? Он — мозг, ты — мускулы? Старый друг, который вернулся как раз к началу этой кровавой карусели. Чон стиснул зубы. Ему хотелось схватить этого самодовольного детектива за грудки и пару раз проехаться кулаком по его ублюдскому лицу, но он держался. — Вы не имеете права… — Я имею право на факты! — перебил его Чхоль, повышая голос. — А факты таковы: у Мин Юнги было больше причин ненавидеть своего отца, чем у кого бы то ни было в этом городишке. Все тут знают, как тот с ним обращался. Психолог может подтвердить его нестабильность и агрессию, вытесненную наружу. А теперь — стиль убийства. Шрам. Точь-в-точь как у того маньяка, что мать Юнги зарезал. Как у него самого. Это что, сообщение? Или просто его больная фантазия так работает? Он ненавидел отца, ненавидел тот шрам на своём лице… вот и перенёс его. По-своему разрешил свои детские травмы. — Это бред! — вырвалось у Чонгука, и он сделал шаг вперёд. Его голос зазвучал низко и зло, заставив Чхоля на мгновение отступить. — Вы даже не пытаетесь искать! Вы уже всё решили! Юнги не способен на такое! Он… он сам был жертвой все эти годы! Он пытается докопаться до правды, а вы его топите! Начальник Пак, закончивший свой осмотр периметра, медленно подошёл к ним. Его взгляд скользнул по разгорячённому лицу Чона, а потом перешёл на Чхоля. — Детектив, у вас есть конкретные вопросы к свидетелю? — спросил он ровным, властным тоном. — Он слишком эмоционально защищает подозреваемого, капитан, — отчитался Чхоль. — Почти как сообщник. — Господин Чон — свидетель, обнаруживший тело. Его показания и его личные связи — часть картины. Не более того, — холодно парировал Пак. Его взгляд, обращённый к Чонгуку, был непроницаемым, но в его глубине читалось предупреждение: "Я знаю, кто ты. И знаю, что ты знаешь. Не переступай черту". — Вы свободны, господин Чон. С вами свяжутся для уточняющих показаний, будьте на связи. Чонгук кивнул, забрал свои документы, почти вырвав их из чужих рук, а затем развернулся и зашагал прочь, оставляя за спиной давящую тишину, нарушаемую лишь треском рации. Он почти не видел дороги перед собой, его мысли метались между лицом мертвеца и злобной уверенностью Чхоля. Проходя мимо покосившегося забора, его взгляд автоматически скользнул по земле — истоптанной, грязной, усыпанной осколками стекла от разбитой когда-то бутылки. И среди этого хлама, в щели между старым плинтусом забора и утрамбованной землёй, что-то блеснуло. Не броско, а тускло, матово, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Он замедлил шаг, оглянулся. Полицейские были заняты у дома, его никто не замечал. Присев на корточки под предлогом завязать шнурок, Чон пальцами выковырял предмет. Это была небольшая брошь. Неброская, явно не новая, но с намёком на былую изящность. Золотая или, скорее, позолоченная, в виде скромного цветка или завитка — грязь и потёртости не давали разглядеть точно. Но самое главное — булавка с обратной стороны отломилась. Не согнута, не разогнута, а именно отломилась у самого основания, как будто её случайно зацепили и оторвали. И к месту, где крепление стыковалось с основной частью, прилипло и засохло несколько длинных волосков. Не коротких, не седых — именно длинных, тёмно-каштановых. Чонгук сжал брошь в кулаке, ощущая холод металла и острый, неровный край в месте излома, впивающийся в ладонь. Это не было похоже на вещь отца Юнги — тот вряд ли носил подобное. В этом доме, пропахшем перегаром и запустением, не было места женским безделушкам уже много лет. Это была её вещь. Вещь той, кто был здесь. Кто-то с длинными волосами, небрежно обронивший украшение, возможно, даже не заметив потери. У отца Юнги не было ни женщины, ни хоть кого-то, кто мог оставить такое во дворе в последнее время. Значит, если эта вещь не принадлежала давно умершей госпоже Мин — а стиль явно был не её, Чон смутно помнил её скромные украшения — оставался один, чётко вырисовывающийся вариант. Женское имя, которое всё это время витало в тени этого дела, как призрак. Кан Соён. Чонгук резко встал и, не оглядываясь, зашагал быстрее, пряча находку в самый глубокий карман джинсов. Это было не уликой в прямом смысле — её не примут в суде, найденную случайно во дворе дома. Но это была нить. Личная, тонкая, ведущая к женщине, которая, возможно, была ключом ко всему. Он почти бежал теперь, торопясь добраться до укрытия, до Юнги. Улица пустовала, но Чон чувствовал на себе незримые взгляды из-за занавесок. Весь городок теперь казался гигантской ловушкой, а они с хёном — загнанными в её центр зверьками. Войдя в дом бабушки, он запер дверь на все замки и прислонился к ней, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Из гостиной донёсся приглушённый звук телевизора — бабушка смотрела сериал. Значит, Мин, скорее всего, был наверху. Он коротко написал сообщение, что успел вернуться, и у него есть новости. Чонгук взбежал по лестнице и без стука влетел в свою комнату. Юнги сидел на краю кровати, сгорбившись, уставившись в пол. Он поднял голову, и в его глазах Чон увидел ту самую ледяную пустоту, которая бывала у него в детстве после особенно жутких ночей. Но сейчас в ней была ещё и горечь взрослого понимания. — Начальник звонил, — тихо сказал старший. — Меня не допустят, как заинтересованное лицо. Чхоль ведёт дело. — Я видел его. Он… он уже всё решил, — выдохнул Чон, садясь рядом. Близость Юнги немного расслабила его. — Он говорит, что у тебя был мотив. Что это… что это ты мог так поступить. Стиль, шрам, всё сходится. Мин горько усмехнулся, не глядя на младшего. — Логично. Удобно. Я всегда был для них чудиком. Для Чхоля в особенности. — Но это не ты, — твёрдо сказал Чонгук, хватая его за руку. Холодную, почти безжизненную. — И я кое-что нашёл. Не в доме, а уже снаружи, у забора. Посмотри. Он разжал кулак и протянул ладонь с брошью. Юнги медленно взял её, повертел в пальцах, поднёс к свету. Его взгляд, до того потухший, вдруг сфокусировался. Он увидел сломанную булавку. Увидел длинные, прилипшие волоски. — Это… женское, — прошептал он. — Старое. Булавка отломана, могла зацепиться за что-то и оторваться. Волосы… они длинные. Каштановые. — Как на той фотографии в деле. На фотографии Кан Соён. Помнишь, мы нашли в интернете? Молодая, тёмно-каштановые волосы до плеч, — кивнул Чонгук. — В доме твоего отца ведь не было женщин. Ты не видел такое у матери? Юнги отрицательно покачал головой, а затем замер. Воздух в комнате стал густым, тяжёлым от невысказанной догадки. — Ты думаешь, это… Соён была там? Она приходила к нему? — Следы наверху были от крупных ботинок. Мужских, — рассуждал вслух Чон. — Но мало ли, что можно напялить на ноги в попытке подставить парня. В конце концов она бы не полезла по дереву в туфлях. А эта брошь… Соён могла раньше. Может, выясняла что-то с твоим отцом? Вдруг, он что-то знал про ребёнка? Про то, куда его дели? Он ведь был тогда на периферии, но мог что-то видеть, слышать… Ты сам говорил, что тебя даже водили в дом Тхэсока в процессе расследования. — Или Соён была там с тем, кто залез в окно... Приходила, чтобы посмотреть на... результат. И потеряла это случайно. Это могло произойти кучей разных способов. Одно было ясно точно: какая-то женщина недавно была на месте преступления. Либо до, либо во время, либо после. — Неосторожно терять такую вещь... — Если бы она знала, что потеряла, — хмыкнул Юнги. Он нашел пакет и запихнул брошь туда, чтобы не растерять волоски. Некоторые из них были вырваны с корнем, видимо, когда зацепились за острые детали, и вполне годились для теста ДНК. — Она могла не заметить. Булавка отломилась, брошь отлетела в траву, в грязь. Она в стрессе, в страхе, в ярости… могла и не почувствовать, — Мин снова посмотрел на брошь, прежде чем убрать её к ножику, который они прятали под кучей старых одеял в шкафу. — Если у нас получится взять анализ ДНК с этих волос и у Чимина... всё станет понятным. Это была ниточка. Хлипкая, опасная, оставленная, возможно, намеренно, а возможно, по случайности. Но она вела к женщине, чья тень накрыла собой все их жизни. — Если это Соён, то скорее всего... она ищет сына. Минхо мёртв. Ходжун был под охраной, но, раз уж мой отец мёртв, ей всё равно придётся попробовать добраться и до него, — предположил Юнги. — Нам надо найти её. Теперь у них в руках была не просто теория. У них был крошечный, вещественный след. След женщины, которая, возможно, была не только жертвой, но и охотником. И они оказались на одной тропе с ней, зажатые между молотом полиции и наковальней её мести. Чонгук вымученно простонал, закрыв лицо ладонями. — Чёрт возьми... ну и хрень, — протянул он, понимая, что это дело на самом деле ещё хуже и глубже, чем казалось на первый взгляд. Мин горько усмехнулся: — Я говорил: вали в Сеул. — Ну уж нет, — Чон вытер лицо, и в его глазах снова вспыхнуло упрямство. — Мы уже слишком глубоко влезли. Если мы сейчас сдадимся, Чхоль закопает тебя по самую макушку. И ты это знаешь. Юнги знал. Это знание лежало в нём тяжёлым, холодным камнем. Он перевёл взгляд на окно, где уже густели вечерние сумерки. В комнате стало темно и душно, будто стены сжимались. Чонгук провёл рукой по волосам, вздохнул — долгим, срывающимся выдохом, в котором смешались усталость, стресс и невозможность всё это переварить. — Выпьем? — вдруг, почти не думая, выпалил он. Мин медленно повернул к нему голову, и его бровь поползла вверх. — "Выпьем"? — повторил он. — Думаешь, самое время надираться, когда на нас тут охота идёт? — Я не знаю… — Чон откинулся на постель, уставившись в потолок. Голос его стал тише, сдавленнее. — Просто… хочу расслабить мозги хотя бы на вечер. А они не расслабляются. Каждый шорох за окном, каждый шаг на улице… И этот… этот труп сегодня. Он не выходит из головы. Всё время перед глазами стоит. Юнги смотрел на него, и в его собственном каменном выражении на мгновение проступило что-то вроде сочувствия. — Впервые такое увидел? — спросил он тихо, почти нежно. Чонгук кивнул, не отрывая взгляда от потолка. Потом вдруг сжался, как от удара. — Чёрт… Хён, это же… это же твой отец. Я должен сказать что-то вроде "Соболезную" или... — Да ладно, — отмахнулся Юнги, но в его голосе не было злости, лишь пустая усталость. — Я... даже не знаю, я расстроен или это какое-то облегчение. Хорошо, может, что меня не пустили бы в дом. Не хочу видеть даже его труп. Не хочу вспоминать, кем он стал после смерти мамы. Он замолчал, глядя в темнеющий угол комнаты, где тени уже сливались в одну беспросветную массу. Потом вздохнул, и в этом звуке была капитуляция. — Знаешь, пожалуй, ты прав. Выпить не помешает. Нахер всё это. Один вечер мы можем позволить себе провести, как просто два заебавшихся от жизни парня. Они сходили до ближайшего круглосуточного магазинчика на углу, молча, втянув головы в плечи, будто пытаясь стать невидимыми для спящего городка. Купили то, что не требовало размышлений: несколько бутылок крепкого, сладковатого соджу, пачку солёных крекеров. Ни церемоний, ни выбора — лишь необходимость ненадолго изменить реальность. Казалось, что ничего хуже уже не случится. Даже у убийц должен быть выходной, так что после такого громкого происшествия вряд ли маньяк объявится в ближайшее время. Вернувшись, они погасили верхний свет, оставив только тусклый ночник у кровати, и растянулись на большом футоне посреди комнаты. Пол под тонким матрасом казался твёрдым, но сейчас это было неважно. Первые глотки обожгли горло, затем по телу разлилась тягучая, обманчивая теплота, начинавшая смывать острые границы сегодняшнего кошмара. Тишина между ними сначала была тяжёлой, но постепенно алкоголь сделал её более терпимой, размытой. Именно в этой размытости Юнги и произнёс то, о чём не переставал думать: — Нам как-то надо достать ДНК Чимина. Иначе брошь — просто красивая безделушка. Доказательств не будет. Чонгук, отхлебнув из бутылки, задумчиво покрутил её в руках, наблюдая, как внутри переливается жидкость. — Есть… один вариант. Ты же помнишь, та девчонка, Рейз, учится с Чимином в одной группе в универе. Мин медленно повернул голову к нему, прищурившись. В полумраке его глаза казались совсем тёмными. — И? — И она… кажется, заинтересована во мне. Как в парне. Если я… ну, позову её на свидание… Может, удастся вытащить и его куда-нибудь. В компанию. И там как-нибудь… стакан, соломинка, салфетка… что угодно. — Кстати, игры… — пробормотал Юнги, откидываясь назад и закрывая глаза. — Мы совсем об этом забыли. — Плевать, — махнул рукой Чонгук, и жест получился размашистым, пьяным. — Вечер перебьются и без меня. Не то сейчас состояние, чтобы идти мочить виртуальных монстров, когда мне реальные в затылок дышат. Юнги понимающе хмыкнул, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Так… что там про свидание? — спросил он, и в его, казалось бы, простом вопросе повисла лёгкая, едва уловимая странная нота. Не ревность, а скорее… настороженность. Острый, холодный щуп, проверяющий почву. — Ну, я напишу ей, что мне тут одиноко, что соскучился по общению, да и дела... тяжёлые. Предложу встретиться, кофе выпить, тут ведь ехать всего-ничего. А там... посмотрим. Может, и правда удастся через неё к Чимину подобраться. — Рискованно, — констатировал старший, но без прежней категоричности. Алкоголь смягчал его осторожность. — Она может оказаться не той, за кого себя выдаёт. Может, это вообще ловушка Пака. — Возможно. Но сидеть сложа руки мы тоже не можем, — Чонгук допил свою бутылку и потянулся за второй. Настроение его становилось всё более мрачным и в то же время развязанным. — Мне просто... нужно что-то делать. Чувствовать, что я не просто сижу и жду, пока тебя заберут. — Меня не заберут, — автоматически ответил Юнги. — Заберут! — вдруг с силой выдохнул Чонгук, оборачиваясь к нему. Его глаза блестели в полумраке комнаты. — Этот ублюдок Чхоль уже почти поставил на тебе крест! А Пак... Пак просто смотрит и потирает руки! И ты это знаешь! — Знаю, — тихо согласился Мин, в то же время понимая, что в данный момент ничего не может с этим всем поделать. Он тоже допил свою бутылку и прикрыл глаза. — Потому и сижу здесь с тобой, напиваюсь, вместо того чтобы... — Вместо того чтобы что? Сбежать? Сдаться? — Чон толкнул его плечом, но без злобы. — Не сбежишь. Не такой ты. — А какой я? — Юнги открыл глаза. Они были тёмными, бездонными, и в них читалась вся усталость мира. — Чудик, который видит призраков. Удобный подозреваемый. Сын алкоголика, которого теперь и самого списали в утиль. — Ты — Юнги-хён, — твёрдо сказал младший, глядя на него прямо. — Мой друг. Который в шесть лет вытащил меня из дома, потому что думал, что за мной охотится монстр. Который... который всё это время был один, а я даже не знал, что ты настоящий. Он замолчал, смущённый собственной внезапной искренностью. Алкоголь размывал границы, делал слова слишком лёгкими. Юнги смотрел на него в ответ, не отводя взгляда. Тишина в комнате стала густой, насыщенной невысказанными словами, которые никто не решался произнести вслух. Снаружи доносились лишь редкие звуки ночного города, пробивающиеся через небольшую щель в окне. — Ты прав, — наконец прошептал Мин. Его голос был хриплым. — Насчёт свидания. Попробуй. Только... будь осторожен. С ней. И... — он замялся. — И что? — И не слишком увлекайся, — сказал Юнги, отводя взгляд. Он сделал глоток из новой бутылки, но его движения были резкими, почти нервными. — А то вдруг она и правда окажется милой и симпатичной, и ты забудешь, зачем всё это начал. В его словах прозвучало то, что они оба чувствовали, но не решались назвать. Тень чего-то нового, хрупкого и пугающего, что росло между ними в этой вынужденной близости, среди страха и смертельной опасности. Чонгук фыркнул, но не от того, что считал это смешным. — Милая и симпатичная... — он повторил слова, и в его голосе зазвучала горькая ирония. — Да мне сейчас не до симпатий, хён. У меня в голове одна картинка — твой отец на диване. И одна мысль — как бы тебя из этой ямы вытащить. Какие уж тут свидания на самом деле... Он откинулся назад, закрыв глаза ладонью. Алкоголь, усталость и стресс сделали своё дело — мир плыл, границы между мыслями и чувствами стирались. — Жалко её, конечно, — пробормотал он почти неслышно. — Девчонку. Если она и правда просто учится с Чимином и флиртует со мной из скуки... вляпается в такую историю. Юнги молчал. Потом он медленно подвинулся ближе, их плечи почти соприкоснулись. — Ты... хороший, — тихо сказал Мин. Слова вышли неловкими, будто он не привык их произносить. — Слишком хороший для всего этого дерьма. И... и слишком много обо мне думаешь. Чонгук опустил руку и посмотрел на него. В тусклом свете ночника лицо Юнги казалось бледным, уязвимым, а в глазах плавала та самая знакомая боль, которую он носил в себе с детства. — А о ком же ещё мне думать? — вырвалось у Чона. Голос его дрогнул. — Ты же... ты же тут один. Совсем один. И если я сейчас о тебе думать перестану... что с тобой будет? Он не осознавал, как близко их лица оказались. Дыхание, пахнущее сладким алкоголем, смешалось. Время замедлилось. Весь мир сузился до этой комнаты, до мягкого света, до звука их собственных сердец. Мин замер. Его взгляд скользнул по лицу Чонгука, остановился на губах, потом снова встретился с его глазами. В них было что-то дикое, испуганное и в то же время невероятно притягательное. — Не знаю, — прошептал он в ответ. И это было самой страшной правдой. И тогда Чон, ведомый внезапным, слепым и пьяным порывом, закрыл это крошечное расстояние между ними. Поцелуй был неловким, сперва лишь прикосновением губ к губам, неуверенным, испуганным. Потом Юнги вздрогнул, но не оттолкнул. Наоборот, его рука неуклюже поднялась и вцепилась в ткань свитера Чонгука, будто ища опоры в этом внезапном падении на двоих. И что-то щёлкнуло. Может, алкоголь. Может, отчаяние. Может, эта невыносимая близость, которая копилась неделями, пока они прятались, спали в одной комнате, дышали одним воздухом. Чон не думал. Он действовал на чистом инстинкте, на жажде чувствовать, а не бояться. Его руки скользнули по бокам старшего, сильным движением притянув того к себе, пока Юнги не оказался у Чонгука между колен, почти на его ляжках. Тела прижались вплотную, без зазора. Тепло проступало сквозь одежду. Мин ахнул в губы младшего — короткий, прерванный звук удивления, но сопротивляться или отстраняться он, казалось, и не пытался. Его пальцы всё так же цепко держались за свитер, поднимаясь к массивной шее. А потом Чон потерял и остатки осторожности. Его ладонь скользнула под мягкий хлопок футболки Юнги, нащупав горячую, гладкую кожу на боку, над бедром. Он сжал пальцы, чувствуя, как под ними напрягаются мышцы, как вздрагивает всё тело в его объятиях. А его язык, тем временем, настойчиво просил входа, и, найдя его, скользнул глубоко внутрь. Вкус было невозможно описать — горьковатый соджу с привкусом клубники, что-то тёплое и влажное. Своё. Это был не поцелуй-утешение. Это был захват. Заявление. И Юнги… Юнги ответил. Недолго, с той же пьяной, отчаянной жадностью, его язык встретился с языком Чонгука в беспорядочном, влажном танце. И из его горла вырвался стон. Низкий, сдавленный, раздирающий — звук чистой потери контроля. И этот звук будто окатил их обоих ледяной водой. Мин отпрянул так резко, что чуть не опрокинул бутылку, валявшуюся рядом. Он отстранился, вырвался из объятий, его глаза в полумраке были огромными, полными чистого, первобытного ужаса. Не от Чонгука. От себя. От того, что только что вырвалось из него самого. Он поднял руку, прикрыл ею рот, будто пытаясь загнать обратно этот стон. Юнги дышал прерывисто, поверхностно, и его грудь тяжело вздымалась под мятой футболкой. Чонгук же сидел, ошеломлённый, с разгорячённой кожей там, где только что была ладонь старшего, с губами, всё ещё пульсирующими от поцелуя. Он не сказал "прости". Не сказал ничего. Слова застряли комом в горле, смешавшись с остатками алкоголя и этим новым, шокирующим знанием, что они могут зайти так далеко, и... никто не будет против. — Чёрт... — прошептал Юнги, и его голос прозвучал сдавленно и неловко. — Да... — хрипло согласился Чонгук, всё ещё пытаясь перевести дух. Наступила тяжёлая, смущающая пауза. Мин первым не выдержал, отполз обратно на футон и поджал колени к груди, пытаясь скрыть очевидную физическую реакцию своего тела на только что случившееся. Его лицо в полумраке горело. — Эт-то… всё соджу, да? — скомканно выдавил он, отводя взгляд в сторону окна. Слова прозвучали фальшиво даже в его собственных ушах. "Чёрт, чёрт, чёрт... Что это было? Что я творю?" — мысленно паниковал Юнги, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. — "Я ужасный хён. Он начал, но я... я ответил. Я..." Он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Тебе ещё на свидание идти, Гук-а, — проговорил он, и в его тоне снова проскользнула та самая колючая, защитная нотка. Намёк. Напоминание. "Ты должен нравиться девушкам, а не... не вот это всё". Чон почувствовал этот укол, но решил не давить. Хён ему ответил — горячо, отчаянно — и этого на сейчас было более чем достаточно. Давить сейчас — значит сломать хрупкое перемирие, которое только что установилось после их молчаливого падения. Поэтому он просто хмыкнул, принимая брошенный ему "спасательный круг" разговора. — Ага, на свидание с девчонкой, чтобы добраться до Пака, — сказал младший с лёгкой, наигранной иронией. — Одно неверное движение — и она решит, что я гей. Или просто псих. Или и то, и другое. — А у тебя вообще когда-нибудь были отношения? — спросил Мин, всё ещё глядя куда-то мимо Чонгука, но голос его стал чуть более ровным, обыденным. Он цеплялся за эту тему, как утопающий за соломинку. Чон потянулся за почти пустой бутылкой, сделал последний глоток. — Ну, было кое-что. В школе ещё. Непродолжительное. Не срослось, — он пожал плечами. — А у тебя, хён? Юнги наконец расслабил плечи, когда понял, что разговор о поцелуе благополучно пройден стороной. Он даже позволил себе горьковатую, самокритичную ухмылку. — Да куда уж мне. Я же тут местный чудик, сначала дразнили, потом боялись, — сказал он просто, без жалости к себе, просто констатируя факт. — Кому я такой нужен? С призраками разговариваю, от людей шарахаюсь, да ещё и с таким прошлым за плечами… Романтические отношения — это не про меня. Это для нормальных людей. Его слова повисли в воздухе, напоминая о той пропасти, которая отделяла его жизнь от жизни "нормальных" людей. От жизни таких, как Чимин и его друзья по игре. От жизни, в которой можно спокойно флиртовать, ходить на свидания и не бояться, что за тобой придут полицейские или маньяк. Чонгук посмотрел на него — на сгорбленные плечи, на руки, обхватившие колени, на профиль, освещённый тусклым светом. И в этот момент его охватила волна такой острой, безумной нежности и жалости, что перехватило дыхание. Не жалости-снисхождения, а жалости-ярости. Ярости к миру, который сделал этого человека таким одиноким, что он даже возможности для чего-то большего для себя не видел. — Идиот, — тихо сказал Чон, но в его голосе не было насмешки или упрёка. — Вот увидишь, у тебя ещё будет нормальная жизнь. А все, кто сейчас против — умоются своими слезами и заплатят за всё это. Юнги не ответил. Он просто сидел, прижавшись лбом к коленям, и дышал ровно, медленно, будто заново учась этому. Алкогольное опьянение постепенно сменялось тяжёлой, свинцовой усталостью. Чонгук вздохнул, собрал бутылки вокруг них и ловко закинул в пакет, убирая его в сторону. — Ладно, хватит на сегодня. Ложись спать. Утром голова будет яснее. И… я напишу той девчонке. Как договорились. Мин кивнул, не поднимая головы. — Только… будь осторожен. Не только с ней. Со всеми. — Знаю, — сказал Чон. Он встал, ноги немного подкашивались, и протянул руку, чтобы помочь хёну подняться. Тот, после секундного колебания, принял помощь. Его пальцы были холодными, но крепко сжали ладонь Чонгука на мгновение, прежде чем отпустить. Они молча приготовились ко сну в знакомом уже ритуале — сложили и убрали футон, расправили постельное на кровати младшего. Воздух между ними был густым от невысказанного, но рутина была сильнее неловкости. Чонгук, как всегда, пропустил старшего к стенке, а сам лёг следом, сначала сохраняя дистанцию в несколько сантиметров, потому что заметил, что Юнги был слишком напряжён. Чон ждал. Он слышал, как учащённо бьётся сердце хёна в темноте, а затем почти автоматическим движением придвинулся и обнял его. Рука Чонгука легла старшему на талию, ладонь распласталась на животе под тонкой футболкой, что так не вовремя задралась, а подбородок упёрся в макушку. Так они спали всегда в последнее время. Так было правильно. Так Юнги не уходил слишком глубоко в кошмары, и Чон всегда чувствовал, когда тот начинает метаться, чтобы вовремя его разбудить, успокоить, вернуть из плена ужаса в безопасную реальность. Мин вздрогнул при прикосновении — резко, всем телом. Это был не испуг, а вспышка памяти о том, что случилось буквально несколько минут назад. О том, как эти же руки притягивали его, как ладонь скользила под ткань... Юнги соврёт, если скажет, что на мгновение он не подумал о том, что Чонгук скользнёт чуть ниже и продолжит начатое. И что на самом деле Мину бы очень этого хотелось. Почувствовать себя желанным. Обычным. Любимым. Но, кажется, сегодня им светил только сон, потому что старший спиной чувствовал размеренное сердцебиение Чона и понимал, что тот сейчас максимально расслаблен. Никакого продолжения не будет. — Тихо, — прошептал Чонгук. Его голос был низким, сонным и лишённым какого-либо напряжения. Без лишнего подтекста. — Всё как всегда. Спи. Он не стал ничего менять. Не стал отдаляться из-за неловкости или своего собственного смущения. Эта привычка — обнимать его ночью — была старше того поцелуя. Она была частью их выживания. И сейчас, после всего, она была якорем. Чётким, понятным правилом в мире, где все правила рухнули. "Мы спим вот так. Я тебя держу. Ты в безопасности. Всё остальное — завтра". Юнги замер, потом медленно, очень медленно выдохнул. Напряжение начало покидать его плечи и спину. Он не повернулся, не прижался ближе, но и не отстранился. Он просто позволил этому случиться. Позволил знакомому весу руки и теплу другого тела убаюкать тот самый внутренний ужас — не перед убийцей, а перед самим собой, перед тем, что он обнаружил в себе сегодня. — Гуки... — выдохнул он в темноту едва слышно. — М? — ...ничего. Спи. Чонгук не стал переспрашивать. Он просто слегка сжал руку в знак того, что слышит, и закрыл глаза. Чон знал, что всё изменилось. Что между ними теперь висело не просто знание о взаимном притяжении. Висел этот стон — дикий, потерянный, вырвавшийся из самых глубин. И этот он был правдивее всех слов, которые они могли сказать или не сказать завтра.