Подполье

Голод стал физическим, животным, пульсирующим в висках и под кожей. Слова кончились. Осталась только плоть и расстояние, которое нужно уничтожить. Следующий раз, когда дверь открылась, Гермиона уже не просто сидела. Она стояла у стены, в самой тени, так что Нарциссе пришлось сделать лишний шаг внутрь, чтобы поставить миску. И в этот момент Гермиона двинулась. Это не было продуманным действием. Это был срыв, порыв, вызванный неделями голода и безумием от её собственных мыслей. Она шагнула вперёд и просто попыталась обнять её, прижаться всем своим грязным, измождённым телом к этому чистому, холодному шелку, вдохнуть её запах, ощутить хоть какую-то твердь в этом распадающемся мире. Реакция была мгновенной и ослепительной. Хлёсткий удар огнём рассек щеку. Гермиона отшатнулась, больше от шока, чем от боли. В ушах зазвенело. — Ты больная, Грейнджер! — голос Нарциссы был не криком, а сдавленным, ядовитым шипением, полным настоящего отвращения и… паники. — Что ты хотела сделать?! Гермиона подняла руку к горящей щеке, глаза её широко распахнулись, отражая прыгающий свет свечи. Она видела всё: как бледное, как полотно, лицо Нарциссы исказилось гримасой гнева, как её грудь высоко вздымалась под серым платьем. Но больше всего она видела её глаза. В них бушевала буря. Ярость? Да. Страх? Безусловно. Но была там и другая молния – ослепляющее, невыносимое самоненависть. Леди Малфой прекрасно видела влюблённые глаза гриффиндорки и ненавидела себя за то, как тоже рассматривала острые ключицы, проступающие под грязной робой, за то, как её взгляд цеплялся за контур груди, за тень между ними. За эту проклятую, животную, всё сжигающую на своём пути внимательность. Нарцисса отвернулась, задыхаясь, будто воздух в камере отравлен. Она говорила резко, рублеными фразами, выплёскивая информацию, как выбрасывает что-то ядовитое. — Белла уезжает. Сегодня. С Драко и… с Ним. На задание. — Она выдохнула. — И не плачь. Ты стала невыносимой. Я… я дала тебе бумаги. Книги. Гарри и Рон с Луной… в порядке. Пока. Каждое слово было брошено как камень, чтобы отгородиться, чтобы восстановить дистанцию, которую эта сумасшедшая грязнокровка только что попыталась снести. Но в её голосе не было прежней ледяной силы. Была хрупкость надтреснутого стекла. И тогда, сама того не желая, движимая вихрем противоречий — жалости, отвращения, страха и того самого запретного внимания, — Нарцисса сделала это. Она резко шагнула к Гермионе, всё ещё прижимавшей ладонь к щеке. Но не для того чтобы ударить снова. Её пальцы, холодные и неуверенные, впервые коснулись не тюремщиком, а… кем-то другим. Она провела ими по спутанным, грязным каштановым волосам Гермионы. Жест был странным, угловатым, почти неловким, но в нём была потрясающая, невероятная нежность. — Она убьёт нас обоих, если узнает, — прошептала Нарцисса, и её голос звучал как признание, как заклинание. — Понимаешь? Она не просто убьёт. Она уничтожит. Она найдёт в этом… извращение. Игрище. Её пальцы замерли в волосах. Дыхание их сплелось в узком пространстве между ними, наполненном запахом свечного воска, пыли и крови. Гермиона замерла, не смея пошевелиться, боясь, что этот мираж рассыплется. А потом случилось то, что не должно было случаться никогда. Нарцисса, леди Малфой, опустилась на колени. Не в поклоне. А так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Её безупречное, холодное как лунный свет лицо было мокрым от слёз, которых она, казалось, даже не замечала. В её голубых глазах не было ни надменности, ни расчёта. Только чистая, беззащитная паника и что-то ещё, тёмное и властное, что пришло на смену ярости. Она не целовала Гермиону. Это было не поцелуем. Это было столкновение. Её губы, холодные и солёные от слёз, прижались к её губам с такой силой, что у Гермионы ёкнули зубы. В этом не было ни ласки, ни страсти. Это был акт отчаяния, метка, поступок саморазрушения. Поцелуй-удар. Поцелуй-признание. Поцелуй-прощание. Длилось это мгновение, одно-единственное сердцебиение, в котором смешались соль, страх, яд и первобытный голод. Затем Нарцисса оторвалась так же резко, как и наклонилась. Она провела тыльной стороной ладони по своим губам, стирая чужую слюну, свой позор. Её глаза снова стали ледяными, пустыми, мертвыми. В них не осталось и следа от той женщины, что только что опустилась на колени. Не сказав больше ни слова, не оглянувшись, она поднялась, развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с финальным, бесповоротным щелчком замка. Гермиона стояла посреди камеры, прижав пальцы к губам. Щёка горела. Губы жгло. Внутри всё переворачивалось, взрывалось и сходилось в одну тихую, ясную точку. Нарцисса коснулась её. Поцеловала её. Испугалась за них обеих. Всё, что было построено — хрупкий мост шантажа, взаимовыгодной сделки, — рухнуло в одно мгновение. На его месте теперь зияла бездна чего-то настоящего, сырого и смертельно опасного. Не игры. Не стратегии. А где-то в доме собиралась уезжать Беллатриса. И с ней — Драко. И Тёмный Лорд. *** Тишина, наступившая после отъезда Беллатрисы, Драко и их Повелителя, была особого рода. Это был не мир, а вакуум, оставшийся после взрыва. Гермиона сидела, прижавшись лбом к холодной двери, всё ещё чувствуя на губах призрачное жжение, а на щеке — отголосок пощёчины. Она слышала редкие шаги наверху, приглушённые голоса, но не осмеливалась верить. Когда замок щёлкнул не в положенное время, а гораздо позже, её сердце остановилось. Дверь открылась, и в проёме, без свечи, стояла Нарцисса. В полумраке её лицо казалось высеченным из бледного мрамора. — Иди, — сказала она одним словом. Голос был лишён интонаций, пустым. Не приказ, не предложение. Констатация. Не спрашивая, Гермиона поднялась и вышла. Её ноги дрожали, но не от слабости — от адреналина. Нарцисса не касалась её, лишь указывала путь короткими взмахами руки. Они шли по тёмным коридорам подвала, миновали дверь, за которой слышался тихий стон Олливандера, и остановились перед другой, более массивной. Нарцисса отперла её. Внутри, в тусклом свете волшебного шарика, замершего под потолком, сидели Гарри, Рон и Луна. Они были бледны, измождены, но целы. Рон дремал, прислонившись к стене, Гарри вглядывался в темноту с привычным уже выражением отчаянной решимости, а Луна просто смотрела куда-то в пространство, тихо напевая. Первым заметил её Гарри. Его глаза расширились, он вскочил, спотыкаясь. — Гермиона?.. Рон вздрогнул, глаза его мгновенно сфокусировались. Он издал звук, среднее между стоном и криком, и, не разбирая дороги, бросился к ней, схватив в объятия. — Боже, Гермиона, боже… Гарри присоединился к ним через секунду, обнимая обоих так крепко, словно боялся, что они рассыплются. Луна поднялась и подошла ближе, её бледное лицо озарила странная, светлая улыбка, будто она видела не только их, но и целый рой радостных нарглов, кружащих над головами. — Мы знали, что ты где-то близко, — просто сказала она. — Твой разум всегда такой громкий. Это был момент чистой, неразбавленной радости. Краткий миг, когда кошмар отступил, уступив место чудовищному, невозможному облегчению. Гермиона впитывала эту близость, этот знакомый запах друзей, чувствуя, как что-то каменное внутри неё начинает таять. Она почти улыбнулась, готовая расплакаться. И в этот самый миг холодный, отточенный, как лезвие, голос разрезал воздух. — Вы ведь понимаете, что вас убьют? Нарцисса стояла в дверях, её фигура в сером была похожа на призрака. Она смотрела на эту сцену объятий не с презрением, не со злостью. С пугающей, почти клинической отстранённостью. Как врач, констатирующий смерть живых, но ещё не осознавших этого пациентов. Радость испарилась, словно её и не было. Гарри и Рон отшатнулись, инстинктивно встав между Гермионой и женщиной Малфой. В их глазах загорелась знакомая ненависть, готовность к бою. — Как только они вернутся, — продолжала Нарцисса, не обращая на них внимания, её взгляд был прикован к Гермионе. — Или раньше, если кто-то из слуг решит выслужиться. Или если я сойду с ума и решу, что это слишком большой риск. — Она сделала паузу, и в её голосе впервые проскользнула трещина, тонкая, как паутина. — И я не смогу помочь вам. Как бы ни пыталась. Она произнесла это как проклятие, направленное на саму себя. Затем её глаза, ледяные и горящие одновременно, снова нашли Гермиону. Она переступила порог, отбрасывая Гарри и Рона одним лишь движением плеча — не магией, а абсолютной, аристократической уверенностью, которой те, замученные и без палочек, не смогли противостоять. Она подошла вплотную. И схватила Гермиону за подбородок, грубо, почти по-хулигански, заставив её поднять голову. — А ты… — прошипела Нарцисса, и её шёпот был громче любого крика, он заполнил всю камеру, заставив Луну затихнуть, а Гарри и Рона замереть в немом шоке. — Ты, маленькая девочка, затеяла нечто страшнее и бездумнее любого их плана. Ты поиграла с огнём в доме, полном пороха. Её губы искривились в гримасе, в которой было и отвращение, и нечто дико притягательное. — Ты действительно этого хочешь? — её голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, слышимый каждому. — Чтобы я тебя трахнула? В воздухе повисла шоковая тишина. Рон побледнел, его рот открылся в беззвучном возгласе. Гарри смотрел, не понимая, пытаясь осмыслить услышанное. Луна лишь наклонила голову, будто наблюдала за редким и печальным существом. Нарцисса не ждала ответа. Она уже его получила — в дрожи Гермионы, в её расширенных глазах, в том самом «влюблённом» взгляде, который она ненавидела. — Тогда пошли, — бросила она, отпуская Гермиону с таким видом, будто та была чем-то грязным. — Покажешь, что у тебя есть в запасе для такого… «секса». Если, конечно, твои друзья могут обойтись без тебя ещё несколько минут. Или часов. Она повернулась и вышла в коридор, не сомневаясь, что её послушаются. Гермиона стояла, ощущая на себе взгляды друзей — шокированные, непонимающие, предательски-жалостливые. Весь хрупкий миг счастья был не просто разрушен — он был осквернён, выставлен как пошлый фарс. Нарцисса сделала это намеренно. Чтобы отрезать пути к отступлению. Чтобы напомнить ей, кто она и где она. Чтобы превратить их странную, опасную связь в нечто грязное и примитивное на глазах у тех, чьё мнение для Гермионы значило всё. И самый страшный ужас заключался в том, что, несмотря на унижение, несмотря на шок друзей, сквозь ледяной ужас пробивалась та самая, запретная, всепоглощающая тяга. Она встретилась взглядом с Гарри. В его зелёных глазах она прочитала не осуждение, а боль и растерянность. Рон смотрел на пол, его уши пылали. — Я… я должна, — прошептала Гермиона, не в силах объяснить необъяснимое. — Это часть плана. Это была ложь. И они все это знали. Не в силах выдержать их взгляды, она вышла в коридор, туда, где в темноте ждала её тюремщица, превратившаяся в нечто гораздо более опасное. Дверь в камеру друзей закрылась, оставив их в тишине, полной неразрешённых вопросов и предчувствия новой, ещё более тёмной беды. Нарцисса ждала её в нише лестницы, её профиль вырисовывался на фоне тусклого света сверху. Она не смотрела на Гермиону. — Ну что, героиня? — язвительно бросила она. — Готова к своей награде? *** Спальня Малфоев была не такой, как представляла Гермиона. Не помпезный, золочёный зал, а огромная, холодная комната в тёмных тонах, где царил строгий, почти пуританский порядок. Запах воска, старого дерева и ледяного воздуха. Это была не обитель страсти, а тронный зал для ритуала, который собиралась совершить Нарцисса. Она не вела Гермиону — она её тащила по коридорам, её пальцы, вцепившиеся в запястье, были холодны как сталь. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. И тут началось неистовство. Не страсть, а ярость, вывернутая наизнанку. — Довольно игр, — прошипела Нарцисса, и её руки набросились на одежду Гермионы не как руки любовника, а как руки палача, сдирающего униформу с приговорённой. Грубые рывки. Треск ветхой ткани. Спортивный топ был стянут через голову одним резким движением, оставив верхнюю часть тела обнажённой и покрытой мурашками от холода и шока. Трусики постигла та же участь — они были сдернуты вниз и отброшены в сторону, жалкий клочок тряпки на тёмном паркете. Гермиона ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться, но Нарцисса схватила её за запястья, легко отводя руки в стороны. Её взгляд, голубой и безжалостный, скользнул по обнажённому телу — по рёбрам, проступавшим под кожей, по синякам и ссадинам, по худым, но всё ещё упрямым плечам. — Вот она, — прошипела Нарцисса. — Вся твоя храбрость. Вся твоя борьба. Голод и грязь. Её ладони, холодные и сухие, грубо обхватили груди Гермионы, не лаская, а оценивая, как вещь. Большие пальцы провели по соскам, уже твёрдым от холода и адреналина, не щекочуще, а с вызывающим, почти болезненным давлением. — Ты этого хочешь, грязнокровка? — её голос был низким, ядовитым. Она наклонилась ближе, и Гермиона почуяла запах её духов — померанца и холода. — Секса со мной? Со своей тюремщицей? С матерью Драко Малфоя? Это твоя великая победа? Затем Нарцисса отступила на шаг. И, не сводя с Гермионы ледяного взгляда, начала раздеваться сама. Это не было стриптизом. Это было разоружением. Каждая застёжка на её сером платье расстёгивалась с чётким, звенящим в тишине щелчком. Ткань, шелестя, соскользнула с её плеч, упала к ногам, обнажив простое, но дорогое бельё из чёрного шёлка. А затем исчезло и оно. У Гермионы перехватило дыхание. Тело Нарциссы было не просто красивым. Оно было великолепным в своём ледяном совершенстве. Бледная, почти фарфоровая кожа без единого изъяна, плавные, аристократические линии — тонкие ключицы, высокая грудь с бледно-розовыми, маленькими сосками, узкая талия, изгиб бёдер, который мог бы служить эталоном для скульптора. Это была красота статуи, высеченной из льда и мрамора, абсолютная и недоступная. Красота, которая вызывала не желание, а благоговейный ужас. Она была всем, что презирал и против чего боролся мир Гермионы, и в этот момент это совершенство было ослепительно. — Я запомню этот момент, Гермиона, — сказала Нарцисса, и в её голосе прозвучала странная, разбитая нежность, смешанная с горечью. — Перед тем как вас убьют. Этот абсурд. Этот позор. Мой последний… акт безумия. Она снова приблизилась, но теперь её движения были медленными, преднамеренными. Она вцепилась пальцами в каштановые волосы Гермионы — не ласково, а властно, почти больно, — и повернула её голову в сторону огромной кровати с тёмным, тяжёлым балдахином. — Давай проверим, моя девочка, — её губы искривились в улыбке, в которой не было ни капли веселья. — Насколько ты подготовлена к своей маленькой победе. Сильной рукой она заставила Гермиону лечь на край холодного шёлкового покрывала. Сама же Нарцисса опустилась перед ней на колени на пол, её безупречное тело казалось призрачным в полумраке комнаты. Её взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул вниз. Затем она провела двумя пальцами — быстро, без прелюдии, с клинической точностью — между половых губ Гермионы. Гермиона вздрогнула, стиснув зубы, чтобы не издать звук. Не от боли. От шока, от унижения, от невыносимой интимности жеста. Нарцисса подняла пальцы, посмотрела на них в слабом свете, и на её губах появилась та же ядовитая, кривая усмешка. — Готова, — констатировала она голосом, полным презрения и чего-то тёмного, похожего на триумф. — Вся мокрая, грязь. От страха? От ненависти? Или от того самого грязного, маленького желания, которое тебя сюда привело? Она облизала кончики пальцев, не отрывая от Гермионы взгляда. Жест был шокирующе откровенным, вызовом всем табу, всем приличиям, которые когда-то что-то для них значили. — Что ж, — прошептала Нарцисса, поднимаясь. Её тень накрыла Гермиону. — Раз уж ты так старательно подготовилась… не будем терять время, которое нам отмеряли.