Подполье

— Макс, публикуй сам, мне стремно. — Чего это тебе стремно стало?))) — Да мы уже все границы растрахали между ГГ)) — Макса, ты шутишь, еще есть горизонты для роста))) Давай, не дрейфь, полный вперед!))) ВНИМАНИЕ: Глава содержит крайне тяжёлый контент: сцены сексуального и физического насилия, психологическую пытку, инцест и жестокое обращение. Это тёмная психологическая драма, а не романтика. Рекомендуется только для взрослой, подготовленной аудитории. Читайте на свой страх и риск. Исполнение обещания Нарциссы не было ни грубым захватом, ни даже холодным актом владения. Оно началось с чего-то более странного, более унизительного и пугающего. Она, всё ещё стоя на коленях, склонилась не к груди Гермионы, не к её рту, а ниже. Её руки обхватили лодыжку Грейнджер, и прежде чем та поняла, что происходит, губы Нарциссы, холодные и влажные, прикоснулись к её пятке. Гермиона вздрогнула от неожиданности. Но то, что последовало, было не поцелуем. Это был голод. Нервный, почти болезненный. Нарцисса не целовала, она лизнула — грубо, властно, проводя языком по своду стопы, по косточкам лодыжки, поднимаясь выше по икре. В её действиях не было и намёка на чувственность. Это был акт поглощения, помешательства, попытка впитать через кожу чужую жизнь, грязь, тепло — всё, что было полной противоположностью её собственной ледяной стерильности. — Не надо... не надо этого делать, — вырвался у Гермионы сдавленный шёпот. Она попыталась отползти, укрыться под тяжёлым атласным одеялом, найти хоть какую-то защиту от этого невыносимого, шокирующего внимания. Но одеяло было вырвано одним резким движением. — Я хочу тебя всю, грязнокровка. Поняла меня? — голос Нарциссы прозвучал негромко, но в нём была стальная, не допускающая возражений воля. Её глаза горели в полумраке синим, безумным пламенем. Она больше не играла в игры власти. Она была захвачена монстром собственного отчаяния и запретного желания, который она наконец выпустила на волю. Её ладонь с силой опустилась на низ живота Гермионы, придавив её к кровати. Грубо, без предупреждения. Гермиона вскрикнула — коротко, задыхаясь. И в этот момент её тело, запутанное между страхом, шоком и адреналином, предало её самым унизительным образом. Тёплый, жёлтый поток, неконтролируемый и постыдный, вырвался из неё, облив простыни и руку Нарциссы. Гермиона замерла в ужасе, её лицо пылало от стыда. Она зажмурилась, ожидая удара, плевка, хохота. Но смеха не последовало. Нарцисса застыла на мгновение, глядя на свою мокрую ладонь. Затем, не сводя с Гермионы пристального, почти гипнотического взгляда, она медленно поднесла руку к лицу... и облизала её. Сначала ладонь, потом каждый палец, с той же методичной, клинической интенсивностью, с какой лизала её ногу. В её глазах не было отвращения. Было пустое, всепоглощающее сосредоточение, будто она совершала древний и ужасный ритуал. — Прекрати... — прошептала Гермиона, но её голос был уже слабым, полным слёз. — Нарцисса, пожалуйста... Но Нарцисса была глуха к мольбам. Стыд Гермионы, её потеря контроля — казалось, лишь подлили масла в огонь её собственного разрушения. Вытерев губы тыльной стороной запястья, она без всякой подготовки, без намёка на ласку, ввела в Гермиону два пальца. Не для возбуждения. Для проникновения. Для утверждения. Боль была резкой, сухой, огненной. Гермиона вскрикнула по-настоящему, слёзы брызнули из её глаз. — Прекрати! — уже закричала она, захлёбываясь плачем, пытаясь вырваться, но сила Нарциссы была неестественной, рождённой истерикой и яростью. Нарцисса не прекращала. Её движения были не ритмичными, а рваными, яростными, как удары. Она «трахала» её пальцами не для чужого удовольствия и не для своего. Это было наказание. Наказание за то, что Гермиона осмелилась войти в её мир. Наказание за то, что заставила её чувствовать. Наказание им обеим за эту невозможную, отравленную связь. — Заткнись, — шипела Нарцисса сквозь стиснутые зубы, её лицо было искажено гримасой, в которой смешались боль, ненависть и нечто, очень похожее на отчаяние. — Ты хотела этого. Ты добилась этого. Получай. Каждое слово сопровождалось грубым толчком. Гермиона перестала бороться. Она лежала, отвернувшись в подушку, её тело вздрагивало от рыданий и боли. Физическая боль была лишь верхушкой айсберга. Гораздо страшнее было полное крушение всех её иллюзий о контроле, о том, что она сможет использовать эту связь как оружие. Она была не стратегом, а жертвой. Нарцисса была не сообщником, а палачом, который казнил и её, и себя вместе. Это был не секс. Это было ритуальное убийство того хрупкого, что могло зародиться между ними. Нарцисса, казалось, вырезала его ножом собственных пальцев, стараясь не оставить ничего, кроме боли и памяти о позоре. И когда она наконец остановилась, вытащив руку, её дыхание было тяжёлым, но лицо снова стало пустым, как маска. Она смотрела на Гермиону, сжавшуюся в комок на испачканной простыне, и в её глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления. Только ледяная, всепоглощающая пустота после бури. Тишина в спальне Малфоев была густой, тягучей, пропитанной стыдом и предчувствием. Гермиона, сжавшись под одеялом, дрожала, но уже не от холода. Каждое место, которого касалась Нарцисса — пятки, бедра, внутри — горело, но не огнем страсти, а кислотным жжением унижения и боли. Она слышала, как Нарцисса отошла к умывальнику, слышала звук воды, а затем — как та, не сказав ни слова, вышла, оставив её одну в этом ледяном, враждебном великолепии. В своей комнате Нарцисса стояла, уставившись на свои руки в раковине. Она отдраивала их с какой-то маниакальной тщательностью, но ощущение — смесь теплой, чужой влаги, соли и собственной грязи — не уходило. Она видела перед собой лицо Гермионы, искаженное плачем, слышала свой собственный хриплый шепот. Не ярость, не триумф. Пустоту. И всепроникающий страх. Не перед Беллатрисой. Перед самой собой. Перед той бездной, в которую она заглянула и куда почти шагнула. Она не слышала далеких хлопков телепортации. Не слышала тяжелых, уверенных шагов по мраморному холлу. Она пыталась уснуть, но каждый раз, закрывая глаза, видела желтый свет лампы на потолке подвала и бледное лицо Грейнджер. Беллатриса Лестрейндж вернулась раньше, одна, в ярости. Задание провалилось — не по их вине, по стечению обстоятельств, — но Темный Лорд был не из тех, кто принимает оправдания. Его молчаливый гнев обжег её сильнее любого проклятия. Ей нужна была разрядка. Концентрированная, сладкая, кровавая разрядка. И в этом доме для неё всегда были наготове игрушки. Она даже не пошла наверх. Её чёрные, безумные глаза зажглись знакомым голодом. Подвал. Где томились выродки. Где была та самая, умненькая грязнокровка, лучшая подружка Гарри Поттера. Идеальная мишень. Люциус, бледный как смерть, услышав её шаги, попытался встать у неё на пути в большом зале. — Беллатриса, ты вернулась… Где Повелитель?.. — Отойди, Люциус, — её голос был сладок как сироп и ядовит как цианид. — Я соскучилась по нашим… гостям. Он попытался что-то сказать, но её взгляд, полный обещания немедленной, мучительной расправы, заставил его отступить. Она шла прямо, как торнадо, ведомая единственной целью. Гермиона услышала дикий рык и безумный смех ещё до того, как дверь с грохотом отлетела с петель. Она инстинктивно вжалась в стену, натянув на себя грязное одеяло, но это не могло её защитить. В проёме стояла Беллатриса. Её чёрные волосы были всклокочены, платье порвано в нескольких местах, а в глазах плясали огоньки чистого, неограниченного безумия и жажды мести — не лично Гермионе, а всему миру. — А вот и ты, грязнокровка! — проскрежетала она. — Соскучилась по тёте Белле? Гермиона не успела и рта раскрыть. — КРУЦИО! — взревела Беллатриса, взмахнув палочкой. Агония обрушилась на Гермиону, как удар молота. Это не было методичной пыткой, как в прошлый раз. Это был сокрушительный, яростный выплеск злобы. Кости, казалось, ломались, мышцы рвались, разум растворялся в море белого, невыносимого огня. Она не кричала — у неё не было на это воздуха. Она билась в немых конвульсиях на холодном каменном полу, её тело выгибалось в неестественных позах. — Мало! Мало грязи! — Беллатриса била её проклятием снова и снова, не давая передышки, наслаждаясь картиной абсолютного разрушения. — Всю свою гадость, всю свою наглость — выплесни! Покажи! Наверху, Нарцисса вдруг замерла. Сквозь толстые перекрытия донесся неясный гул — истеричный крик сестры и… тишина. Не тупая, а пронзительная, знакомая тишина, которая бывает только в эпицентре пытки «Круциатус». Лёд пробежал по её позвоночнику. Гермиона. Беллатриса, запыхавшись, наконец остановилась, наблюдая, как тело на полу слабо дёргается. На её губах играла блаженная, детская улыбка. Теперь можно было перейти к главному. К завершению. К чистому, красивому финалу. Она выровняла палочку, прицелилась в затылок жертвы, набрав в грудь воздуха для финального заклинания. — АВАДА КЕДАВРА!.. — НЕ ТАК И НЕ СЕЙЧАС, БЕЛЛА! Хриплый, отчаянный крик раздался из-за двери. В проёме, опираясь на костыль, стоял Люциус Малфой. Его лицо было серым, но в потухших глазах вспыхнули последние угольки былой воли и животного страха. — Из-за тебя, дуры безумной, Повелитель перебьёт нас всех! — прошипел он, шатаясь, но блокируя ей путь обратно в коридор. — Он оставил их для допроса! Для информации! Ты знаешь его приказ! Убьёшь её сейчас — следующей на полу будешь ты! Или ты думаешь, он пощадит тебя за то, что ты утолила свою злобу?! Беллатриса замерла, её палец всё ещё сжимал палочку. Безумие в её глазах боролось с инстинктом самосохранения и страхом перед гневом хозяина. Проклятие «Круцио» было допустимо — это просто «строгий допрос». Но «Авада»… Это была смерть собственности Лорда Волан-де-Морта. Это был вызов. На её лице искажённо отразилась ярость, разочарование и понимание правоты брата. Она опустила палочку на долю дюйма. — Он… он скоро будет здесь, — проскрежетала она, больше не глядя на полумёртвое тело Гермионы. — И тогда… тогда я попрошу у него эту игрушку в награду. Лично. Она плюнула на пол рядом с головой Гермионы и, оттолкнув Люциса плечом, вышла, её шаги отдавались тяжёлыми ударами по коридору. Люциус, тяжело дыша, посмотрел на окровавленный комок на полу. В его взгляде не было жалости. Только расчёт и облегчение. Он предотвратил катастрофу для дома. И всё. Он развернулся и ушёл, оставив дверь широко открытой. В подвале воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистым, хриплым всхлипом, который уже даже не был похож на человеческий плач. А наверху, затаив дыхание у двери в коридор, стояла Нарцисса, прижав ладонь ко рту. Она всё слышала. И слова Люциса, и рык сестры. И этот хрип. Она знала, что сделала с Гермионой несколько часов назад. И теперь понимала, что это было ничто по сравнению с тем, что только что произошло. И что ещё может произойти. *** Дни текли, как густая, чёрная смола. Возвращение Беллатрисы и Темного Лорда нависло над поместьем тяжелой, зловещей тучей. Но в подвале время застыло. Гермиона больше не смотрела на Нарциссу. Это было не демонстративное игнорирование, не вызов, как раньше. Это было абсолютное, пустое отсутствие. Когда дверь открывалась, Гермиона либо лежала лицом к стене, неподвижная кукла, либо сидела, уставившись в пространство перед собой, обернувшись в грязное одеяло, как в саван. Её глаза, когда они случайно скользили по фигуре в дверном проёме, были пусты. В них не было ни ненависти, ни страха, ни того огонька безумного расчёта. Только выжженная земля. Нарцисса делала всё, как прежде: ставила миску, меняла воду, иногда клала клочок более чистой ткани. Но ритуал потерял всякий смысл. Её движения стали механическими, призрачными. Она была тенью, обслуживающей другую, более молчаливую тень. Но в этот раз, поставив миску, она не смогла развернуться и уйти. Что-то зацепило её взгляд и не отпускало. Гермиона сидела, скрючившись, пытаясь укрыться одеялом. Но оно было слишком мало, слишком ветхо. Оно сползало, обнажая острый выступ колена, тень ключицы под робой, тонкую, почти прозрачную кожу на запястье, обтянувшую кости. Она была не просто худой. Она была исчезающей. Тающей на глазах, словно свеча, которую не дует ветер, а тихо тлеет изнутри, не оставляя пламени, только дым и оплывший воск. И в этот миг в Нарциссе что-то сломалось. Не гнев, не страх, не презрение. Сломалась та последняя, самая крепкая переборка, что отделяла Леди Малфой от просто женщины. Та переборка, за которой она пряталась десятилетиями. Тихий, сдавленный звук вырвался из её горла. Она не упала — она опустилась на колени рядом с грязным матрасом, будто подкошенная. Серое платье беззвучно распласталось по каменному полу. — Прости… Слово прозвучало так тихо, что его почти не было слышно. Не просьба о прощении. Констатация невозможности его получить. — …я ничем не могу тебе помочь. — Голос сорвался, стал хриплым шепотом, обращённым не к Гермионе, а в пустоту, к самой себе, к несправедливости мироздания. — Ничем. Она смотрела на этот хрупкий силуэт, на спину, которая даже не вздрогнула при её словах. И тогда из неё вырвалось самое страшное, самое честное признание, которое только могло быть. Признание поражения не в войне, а в чём-то бесконечно более важном. — Мы никогда не сможем быть вместе. Никогда. Она произнесла это не с горечью, а с абсолютной, конечной ясностью, как приговор. Приговор им обеим. Их разделяло не только происхождение, не только война, не только стены этого дома. Их разделяла сама ткань реальности, весь их изломанный, проклятый жизненный путь. Даже если бы чудом удалось выжить, не осталось бы ничего, кроме пепла и мучительной памяти о подвале, о боли, о том, как они пытались уничтожить друг друга и самих себя. И тогда слёзы, которых не было ни после унижения Гермионы, ни после ужаса перед Беллатрисой, хлынули потоком. Они текли по её безупречным, холодным щекам беззвучно, оставляя на пыльном полу тёмные пятна. Она плакала не как леди Малфой, а как девочка, потерявшая что-то, чего у неё никогда и не было, но без чего жить стало невозможно. Плакала о невозможности, о потерянном времени, о той версии себя, что на мгновение мелькнула в темноте и была тут же растоптана. Она сидела на коленях в грязи камеры, в своём роскошном платье, и её тело содрогалось от беззвучных рыданий. А перед ней, в полуметре, продолжала неподвижно сидеть девушка, ради чьего внимания она когда-то, казалось, готова была пойти на всё. Девушка, которая больше не смотрела. *** Нарцисса не помнила, как оказалась в гостиной. В её ушах всё ещё стоял хриплый плач из подвала и звук собственного голоса, произносившего приговор. Но приговор вынесен не ей. Ей — лишь пустота. А эта пустота требовала заполнения, хоть какого-то доказательства, что она всё ещё жива, всё ещё может чувствовать что-то, кроме этого леденящего стыда. Она нашла Беллатрису в зимнем саду. Та стояла у окна, заложив руки за спину, и смотрела в ночь. Её профиль был резок и спокоен. Слишком спокоен. Это была затишье перед новой бурей. — Бэлла, — голос Нарциссы прозвучал хрипло, непривычно громко в тишине комнаты. Сестра медленно повернула голову. Её чёрные глаза, пустые и всевидящие, скользнули по лицу Нарциссы, будто читая по нему, как по книге. — Цисси, — отозвалась она без интонации. — Ты выглядишь… потрёпанной. Нарцисса сделала шаг вперёд. Слова, которые она несла в себе, были как раскалённый уголь. Их нужно было выплюнуть, чтобы они не спалили её изнутри. — Я… была с ней. С Грейнджер. Тишина повисла густая, тягучая. Беллатриса не шелохнулась. Только её взгляд стал острее, пристальнее. — В подвале? — спросила она с лёгкой, почти скучающей улыбкой. — Опять своё милосердие проявляла? Перевязочки, еда? — Нет. — Нарцисса выдохнула. Это было признанием не сестре, а самой себе. Адскому зеркалу своего падения. — В нашей спальне. Я её… взяла. Слово «взяла» повисло в воздухе, грубое, первобытное. Оно не означало «полюбила», «обласкала». Оно означало владение, захват, акт агрессии. Беллатриса медленно, как хищница, отделилась от окна. Она сделала два неспешных шага навстречу. Её лицо оставалось непроницаемым. — Взяла, — повторила она, растягивая слово. — Интересно. И что же ты там «взяла», сестрёнка? Её мудрость? Её дерзость? Или просто… потрогала грязь, чтобы убедиться, что она настоящая? Насмешка в её голосе была тонкой, как лезвие бритвы. Она подошла так близко, что Нарцисса почувствовала холод, исходивший от неё. — Я… — Нарцисса попыталась найти слова, чтобы описать тот хаос — голод, ярость, унижение, пустоту. Но слова бежали от неё. — Она… я видела, как ты её… — Как я её пытала? — Беллатриса закончила за неё, и её голос вдруг потерял всякую игривость. Он стал низким, плоским, смертельно опасным. — И это тебя так… возбудило? Вид страдающей грязнокровки зажёг в моей чистокровной сестрёнке какой-то извращённый огонёк? Она круто развернулась, её чёрный плащ взметнулся. Плащ с плеч. Резким, почти грубым движением она сбросила его на пол. — Ты, моя дорогая, окончательно охуела. Это не было криком. Это было констатацией. Холодной, беспощадной. Беллатриса обернулась к ней, и в её глазах теперь не было ничего, кроме ледяного, иссушающего все чувства безумия и абсолютной власти. Прежде чем Нарцисса успела понять, откуда ждать удара, сильная рука вцепилась в её плечо. Не для ласки. Для управления. Резкий толчок — и Нарцисса, потеряв равновесие, с подавленным вскриком упала на спинку бархатного дивана. Воздух вырвался из её лёгких. — Я тебе покажу сейчас, что такое секс, — прошипела Беллатриса, нависая над ней. Её лицо, обрамлённое чёрными прядями, было близко, слишком близко. — Не эта жалкая возня с испуганным зверьком в клетке. Её пальцы, быстрые и безжалостные, нашли пояс платья Нарциссы, а затем — шелковые трусики под ним. Ткань не расстёгивалась — она рвалась с тихим, неприличным звуком. Нарцисса замерла, парализованная не страхом, а шоком от происходящего. Это была не Нарцисса и Гермиона, где одна мучила другую. Здесь правила устанавливались заново. Холодная ладонь Беллатрисы грубо прижалась к её лобку, а затем два пальца, без прелюдий, без намёка на нежность, провели по уже влажному, предательски отозвавшемуся входу. — Мокрая, — констатировала Беллатриса, и в её голосе прозвучало отвращение, смешанное с диким, извращённым торжеством. — Ты вся мокрая, дрянь. Это для кого? Для своей грязнокровки? Или… — она наклонилась ещё ближе, её дыхание обожгло ухо Нарциссы, — …для меня? Вид моей работы так тебя заводит, Цисси? Желаешь, чтобы и с тобой так же? И тогда пальцы Беллатрисы вошли в неё. Не для возбуждения. Для вторжения. Для дознания. Это не было похоже на её собственные рваные движения с Гермионой. Это было методично, сильно, безжалостно. Каждый толчок был вопросом, на который у Нарциссы не было ответа, кроме стоном вырывающегося воздуха и жгучего стыда. — Смотри на меня! — зашипела Беллатриса, хватая её за подбородок и принудительно поворачивая её лицо к своему. Её глаза, чёрные и бездонные, были совсем рядом. — Смотри, кого ты видишь! Сестру? Или того, кого ты боишься больше всего на свете? Того, кто видит тебя насквозь? Кто видит эту грязь в тебе самой? Она трахала её пальцами в такт своим словам, каждое из которых вонзалось глубже любой плоти. — Ты думала, что, опустившись до её уровня, станешь сильнее? Ты просто испачкалась, Цисси. И я… я сейчас просто протираю тебя. Дочиста. Чтобы ты помнила, кто ты. И кто здесь настоящая грязь. Это была пытка. Но не физическая. Это было публичное вскрытие её самой постыдной, самой спрятанной сути. Беллатриса видела всё. Видела её интерес к Гермионе, её страх, её падение. И теперь использовала это как оружие, чтобы утвердить свою власть окончательно. Чтобы стереть ту слабую, человеческую часть Нарциссы, что посмела проявиться. Слёзы текли по вискам Нарциссы, впитываясь в бархат дивана. Она не смотрела на сестру. Она смотрела куда-то в пустоту над её плечом, в тот самый «никогда», которое произнесла всего час назад. Оно наступало сейчас, в этой комнате, под пальцами её сестры. Оно было холодным, болезненным и абсолютным. *** В подвале, за толстой дверью, царила не тишина, а гул. Гул невысказанного ужаса, вбитого в стены криками Гермионы. Рон не спал. Он сидел, прижавшись спиной к холодному камню, и его кулаки были сжаты до хруста в костяшках. Он слышал всё. Дикий рык Беллатрисы, тот леденящий душу звук проклятия, и потом… потом эти звуки. Не крики даже. Хрипы, всхлипы, беззвучные удары тела о камень. Он закрывал уши, но это не помогало. Звук жил у него в костях. Гарри сидел напротив, его лицо в полумраке было похоже на маску — бледную, напряжённую, с горящими изнутри зелёными глазами. Он не отводил взгляда от двери, будто пытался силой воли прожечь в ней дыру. Он тоже всё слышал. Каждый звук был для него ножом. Это была его вина. Они все здесь из-за него. А Гермиона… Гермиона, которая всегда всё планировала, которая была их мозгом, их совестью, лежала там одна, и её ломали. Луна сидела между ними, её светлые волосы казались призрачными в темноте. Она не плакала. Она смотрела куда-то в пространство, её большие глаза были широко распахнуты. — Её разум сейчас очень громкий, — тихо сказала она, словно про себя. — Но не словами. Цветами. Всё в чёрных и красных вспышках. И много-много льда. Она обвела их странным, ясным взглядом. — Нарцисса плачет. Она пролила целое озеро. Но оно не поможет. Оно уже замерзает. Рон сглотнул ком в горле. — Мы не можем… мы не можем просто сидеть здесь. Пока они… пока они делают с ней это. — Они убили бы нас на месте, если бы мы попытались что-то сделать тогда, — сквозь зубы произнёс Гарри. Но в его голосе не было покорности. Была ярость, кипящая, как лава под тонкой коркой. — Беллатриса хотела это сделать. Она хотела убить её. Люциус её остановил. Не из жалости. Из страха перед Волан-де-Мортом. Он поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Рона. — Значит, её пока что нужно держать в живых. Как и нас. Для допроса. Для информации. Луна мягко покачала головой. — Но Беллатриса не очень любит правила. А холод в голове Нарциссы… он может сломаться. И тогда она не сможет её защитить. Даже если захочет. Рон резко встал, зашагав по крошечной камере. — Так что, мы просто будем ждать, пока одна из этих сумасшедших сук окончательно не слетит с катушек и не прикончит её? Пока Волан-де-Морт не решит, что мы ему больше не нужны?! — Нет, — тихо, но чётко сказал Гарри. Он тоже поднялся. В его позе была та самая, знакомая им обоим решимость, которая появлялась перед самыми безумными их авантюрами. — Мы не будем ждать. Он подошёл к двери, приложил ухо к древесине, прислушиваясь к шагам снаружи. Потом обернулся. — У них сейчас кризис. Беллатриса в ярости. Нарцисса… не в себе. Люциус боится. Их внимание расфокусировано. Они охраняют дом от внешней угрозы, а не от побега изнутри. Потому что считают нас сломленными. — Мы и есть сломленные, — мрачно буркнул Рон, но в его глазах уже вспыхивала искра — дикая, отчаянная надежда. — Нет, — снова сказал Гарри. — Пока мы можем дышать и думать — нет. У нас нет палочек. У нас нет сил. Но у нас есть мы. И мы знаем, что она там. Он посмотрел на Луну. — Луна, ты чувствуешь их? Слуг, стражей? Луна на мгновение закрыла глаза, потом открыла. — Мистер Крабб храпит на стуле у выхода из кухни. Его разум пахнет пережаренным беконом и сном. Другие… далеко. Они боятся ходить в этот коридор после того, как тётя Белла устроила там шум. В нём осталась тёмная рябь. Гарри кивнул, его ум, наконец-то получивший цель, работал с привычной, лихорадочной скоростью. — Значит, коридор пуст. Дверь в нашу камеру заперта магически, но физический замок тоже есть. Старый. Мы ломали и не такое. — Чем? — спросил Рон, оглядывая голые стены. Гарри снял с себя потрёпанный, грязный пиджак, в котором его схватили. Металлическая пряжка от ремня, которую не стали забирать как оружие. Он отломил её, получив в руки грубый, но прочный металлический штырь. — Этим. Пока ты будешь слушать у двери. Луна… Луна, ты будешь нашим сторожевым колоколом. Скажешь, если кто-то подойдёт или если… если разум Нарциссы или Беллатрисы направится сюда. — Их умы сейчас очень заняты друг другом, — сказала Луна простым тоном. — Они танцуют очень злой и колючий танец. Они не смотрят в нашу сторону. Гарри подошёл к двери, начал водить металлическим штырём в замочной скважине. Звук был ужасно громким в тишине. — Рон, шум. Кашляй, смейся, дерись со мной, что угодно. Рон, не раздумывая, начал громко спорить с воображаемым Гарри о правилах квиддича, время от времени топая ногой и ударяя кулаком по стене. Шум прикрывал скрежет металла. Сердце Гарри бешено колотилось. Это было безумие. Чистейшее, беспросветное безумие. Даже если они выберутся из этой камеры, что дальше? Где Гермиона? Как найти её в этом лабиринте? Как пройти мимо Крэбба? Как выбраться из дома? Но альтернатива была ещё безумнее. Сидеть и слушать, как его лучшего друга пытают до смерти. Ждать, когда за ними придут. Нет. Лучше уж погибнуть, ломая двери. Лучше уж сгореть в бою. С глухим, победным щелчком, который прозвучал для них громче любого заклинания, замок поддался. Дверь дрогнула. Они замерли. Рон умолк. Даже Луна затаила дыхание. Ничего. Только их собственное сердцебиение, отдающееся в ушах. Гарри медленно, миллиметр за миллиметром, потянул дверь на себя. В щель хлынул воздух чуть менее спёртый, пахнущий сыростью, пылью и… далёким, едва уловимым запахом дыма и безумия. Они вышли в пустой, тёмный коридор. Первый шаг к свободе был сделан. Но впереди лежало не светлое будущее, а мрак особняка Малфоев, полный призраков, монстров и одной сломленной девушки, которую они должны были найти, пока не стало слишком поздно. Побег начался. Но это был побег не от чего-то, а к чему-то. К самой опасной точке во всём этом аду.