Одни — искры, другие — тени.

      Тишина в отделе нарушалась лишь мерным гулом станков да привычным ворчанием кого-то из «писателей кошмаров». Всё шло как всегда, размеренно и спокойно. Сы Мэн Нян была убеждена, что все должны взаимодействовать друг с другом, не создавая проблем, и при необходимости поддерживать. Потому их работа не давала осечек. Каждый был готов помочь и подстраховать другого. Менялись полотна, менялись задания, могли меняться даже сотрудники, но плавное течение процесса — почти никогда.       Паучиха, до сих пор не уходившая домой и успевшая лишь немного подремать в собственном кабинете в перерыве между пересменкой, не выглядела измождённой. Она предпочитала всё проверять лично и контролировать даже мельчайшие детали, и вместо того, чтобы переложить рутину на кого-то другого, решила обойти каждый станок самостоятельно. Неспеша изучила натяжение нитей, поправила те узлы, что могли мешать в дальнейшем, сверила наличие всех необходимых материалов и двинулась в дальний угол, где за стеллажом с готовыми кошмарами должны были находиться двое новичков, проходящих испытательный срок. В команде отдела иллюзий и кошмаров редко бывало подобное, но дел становилось всё больше, и штат приходилось расширять.       Си Е и Цин Тин обладали способностями, но никак не опытом, и именно поэтому Госпожа уделяла им особое внимание. Она не хотела упустить ничего из того, что могла вложить в их сознания, и была настроена с крайним энтузиазмом, но, немного задержавшись неподалёку из-за того, что заметила на почти готовом сукне зацепку, услышала то, что не должна была. Они говорили вполголоса, еле слышно, но в её голове каждое слово звучало как звон колокольчика.       — Она, похоже, опять не спала, — вздохнул Си Е, не отрывая глаз от своего полотна, — такие круги под глазами, что кажется, они скоро её поглотят. Я вчера задержался с другой сменой, а она как сидела за работой, так и продолжала.       — Она никогда не спит, — покачала головой Цин Тин, расправляя нить, которая того и гляди могла порваться. — Я хоть и недолго тут, но даже за это время ни разу не видела, чтобы она ела, пила или занималась чем-то ещё. Она словно тень этого места.       — Это ведь неправильно, — грустно усмехнулся дух. — Она похожа на кошмары, что мы создаём. Теперь они управляют ею, а не наоборот. Будто нити полностью окутали её.       Они ненадолго замолчали, занимаясь каждый своим делом. Какой бы «ненормальной» ни была Сы Мэн Нян, она всё равно оставалась не только главой, но и одним из лучших специалистов Департамента, а значит, допусти они хоть малейшую ошибку, могли не просто получить нагоняй, а и вовсе лишиться работы.       — Ты слышала, что говорят в других отделах? — он ещё понизил голос, но это не помогло. Девушка, стоявшая за стеллажом, разделяющим их, всё равно отчётливо улавливала каждое слово: — Про неё.       — Что? — Цин Тин меньше говорила, чем её «напарник», но в её голосе буквально сквозила неприкрытая жалость.       — Что она уже не может по-другому. Она сама стала частью своего искусства. Превратилась в совершенный инструмент, работающий без отдыха и выходных. Стоит остановиться, и наступит конец.       — Это же неправда? — девушка дрогнула, такая перспектива звучала ужасающе и пугала даже её, что уж говорить о самой Сы Мэн Нян, вдруг осознавшей, что в этих словах крылась пусть и не полная, но истина.       — Посмотри на неё. Она бледнее, чем те ленты, на которых мы получаем задания. Она почти всегда молчит. Не злится. Не улыбается. Лишь бродит среди станков или ткёт сама. Разве это похоже на жизнь?       Глава отдела так погрузилась в чужой разговор и свои собственные мысли, что сама того не заметив, задела зацепку ногтем чуть сильнее, чем это требовалось. Естественно, Госпожа быстро сориентировалась и тут же принялась поправлять это место, но вот с дырой, что образовалась в душе, разобраться было куда сложнее.       В груди неприятно заныло. То была не боль, её она давно не чувствовала. Горечь от собственной ничтожности заполняла собой всё естество. Да, паучиха прекрасно знала, что самодостаточна, и никогда не сомневалась в себе, но чужие слова внезапно пошатнули её вечную непоколебимость, заставив посмотреть на себя со стороны. Самым обидным оказалось то, что духи не клеветали и не злословили. Они её жалели. И это было намного хуже, чем если бы ненавидели или даже презирали.       Действительно, Сы Мэн Нян не могла вспомнить, когда в последний раз нормально ела, полноценно спала, брала перерыв не ради каких-то рабочих моментов, а ради себя. Время в Департаменте текло иначе, и она не замечала, как дни сливались с ночами, сменяя друг друга. Так проходили недели, годы, даже десятилетия. Всё преображалось, но лишь она оставалась неизменной. Всегда.       Уже давно не она держала нити, а они её. Паучиха срослась с ними в единое целое, став неразрывной частью того, что когда-то было лишь материалом. Она настолько прониклась чужой болью, воспоминаниями, желанием сделать всё идеально, что потеряла саму себя и уже не представляла, как можно было жить иначе.       Единственное, что её успокаивало, так это иллюзия, будто этот выбор она сделала сама. Её никто не принуждал. В этом был смысл её существования. Разве не лучше быть уверенной в том, что сделала всё, что могла, и не сожалеть? Чем не жизнь? Они просто не понимали. Не могли понять.       Пальцы дрогнули. Нить натянулась до предела, готовая вот-вот порваться. И тогда она машинально сделала то, что не делала уже очень давно. Отпустила.       Не слышно, как тень, паучиха вернулась в свой кабинет, к своему станку, сделав вид, что ничего не произошло. Оставив новичков в неведении о том, что их разговор слышал не просто кто-то, а объект их обсуждений. Глава отдела не говорила ни слова, но все вокруг чувствовали изменения. Атмосфера стала более тягучей, напряжённой, натянутой. Не было больше того привычного спокойствия, размеренности и странного тепла, что всегда наполняли собой отдел иллюзий и кошмаров.       Тонкие вибрации и сомнения, закравшиеся в чужую душу, и уловил золотистый шелкопряд, больше всех связанный с Сы Мэн Нян. Казалось, она нуждалась в нём. Пусть он и находился в тот момент не рядом, но не мог не ощутить бурю чувств, переполняющих его Госпожу. Пусть они и дошли до него лишь обрывочно, слабым импульсом её недовольства и злости или же чего-то подобного.       Через какое-то время паучиха почувствовала лёгкий ветерок рядом с собой. Ей не надо было даже оборачиваться, она и так знала причину. Единственным, кто рискнул бы потревожить её покой, когда аура в отделе так резко изменилась, был Джин Кан. Золотистый шелкопряд привычно опустился на её плечо и всего лишь на мгновение прижался своим пушистым тельцем к шее Госпожи, как бы говоря: «Я здесь. Я с Вами».       В своей истинной форме шелкопряд был не больше половины её маленькой ладони. И обычно предпочитал в ней и оставаться, но в данный момент был не тот случай. Перелетев на стол, на котором стоял её станок, он принял человеческий облик, оставшись при этом почти бесплотным. Такая переходная форма делала его более осязаемым, но в то же время оставляла ощущение невесомости. Он удобно устроился на краю, свесив ноги и наконец поднял на Сы Мэн Нян свои внимательные, цвета старого янтаря, глаза.       Теперь на неё смотрел совсем молодой юноша в золотистом, дорого расшитом ханьфу. Его вьющиеся, недлинные волосы окаймляли лицо словно рамкой, делая вид почти детским. Он молчал, но это молчание было настолько красноречивым, что девушка не выдержала и отвела взгляд в сторону.       Пожалуй, в настоящий момент, он остался единственным существом во всём мире, которому она могла всецело доверять. Отчего-то, при мысли о подобном, вспомнился ещё и дух летучей мыши, но его образ она быстро отогнала, как нечто абсурдное.       Тишина стояла долго. Никто из них не стремился её нарушать. Это было их хрупкое равновесие. За стеклом, что отделяло их от основного помещения, стоял размеренный рабочий гул станков и больше ничего. Прядильщики словно боялись сделать хоть одно неловкое движение. Паучиха видела их, но они её нет. Лишь чувствовали неясные колебания в воздухе, и этого было достаточно.       — Вы слышали? — Джин Кан первым заговорил. Он не боялся, что его услышат, потому что по привычке использовал именно телепатическую связь. Так было проще.       Изучив лицо своей Госпожи и природу эмоций, он довольно быстро смог предположить причину того, что её так терзало. Будучи маленьким и весьма незаметным, шелкопряд знал всё о слухах, что ходили по Департаменту. Неважно — о ком, где и когда. Он был осведомлён лучше других и умел держать язык за зубами.       Сы Мэн Нян не ответила. Она продолжала перебирать нить, но её движения стали другими. Механическими. Неживыми. Бездумными. В них не было той плавности, которой она так гордилась.       — Они не со зла. Просто глупы, — не дождавшись ответа, продолжил он.       — Знаю, — голос был ровным, безэмоциональным, как всегда. Даже сейчас, в собственном сознании, она сдерживала себя, не позволяя лишних эмоций, хотя внутри всё тряслось. Однако золотистый шелкопряд понимал её, как никто другой, и прекрасно видел, что всё это безразличие просто напускное.       Он не стал спрашивать, что она чувствовала, всё равно бы не ответила, а потому плавно перевёл разговор на другую тему, подводя её всё равно к нужным размышлениям.       — Госпожа, Вы помните нашу первую встречу? — начал он издалека.       Пальцы замедлились, но работа не прекратилась.       — Я жил на складе испорченных материалов, и никто не обращал внимания на небольшой, спутанный кокон из нитей, считая его лишь комком бесполезной паутины, не пошедшей на полотно. Но Вы не прошли мимо. Распутали, нить за нитью, и освободили маленького духа, зародившегося из ошибки. Забрали с собой. Потому что Вам не всё равно.       Она лишь вздохнула.       — На мой вопрос: «Почему Вы тратите на меня время?» — Вы ответили: «Даже запутанная нить может стать началом чего-то нового, если приложить усилия».       Джин Кан сделал паузу, давая главе отдела «переварить» то, о чём он говорил, а затем продолжил.        — Каждый кошмар, которого Вы коснулись, это распутанный узел чьей-то души. Но кто распутает Ваши?       Она замерла.       — Я не хочу, чтобы меня распутывали, — сказала паучиха спустя какое-то время. В её голосе звучала едва уловимая усталость: — Хочу, чтобы просто оставили в покое.       — Это ложь, — почти перебил её шелкопряд. Она хотела казаться отстранённой, всесильной, но он знал, что это очередная иллюзия. Морок, запутывающий чужих, но не способный сделать этого с ним.       В этот раз Сы Мэн Нян подняла взгляд на него и посмотрела ему прямо в глаза. В них мерцала досада на саму себя.       — Ты всегда говоришь мне правду. Почему?       Золотистый шелкопряд искренне, но слегка виновато улыбнулся ей и пожал хрупкими плечами.       — Потому что я — результат ваших трудов. Если я начну врать, значит, Вы старались напрасно.       На самом деле, Джин Кан был не единственным духом с истинным обликом насекомого. Существовали ещё мотыльки, бабочки, стрекозы да даже другие шелкопряды, но их происхождение отличалось от его. Он появился из толики чьей-то души, оставшейся на порванной нити, во время прядения полотна. Её скомкали и выбросили на склад, как испорченную, но внезапно оказалось, что в этом мотке завязалась жизнь, и если бы не Госпожа, он так и остался бы существовать там, без возможности выбраться и обрести форму. Он не мог её предать. Ни за что.       Девушка снова потупила взгляд. Ей сложно было долго поддерживать с ним зрительный контакт. Казалось, он видел её душу.       — Знаешь, они ведь правы. Кем я стану, если остановлюсь? Что я могу без нитей? Я их часть.       — А Вы попробуйте. Вдруг мир не рухнет без этого? Сначала на минуту. Потом на час. А там и на день.       — Но как же? Я не могу. Заявки. Сроки. Кошмары. Нити. Амулеты. Кто, если не я?       — Здесь полно других духов — справятся, съязвил помощник и усмехнулся. — Или, может, Вы правда боитесь исчезнуть?       Вот тут Сы Мэн Нян не выдержала. В её глазах вспыхнул праведный гнев. Настоящий, живой. Он считал это уже большим прогрессом.       — Ты хочешь, чтобы я сослала тебя проверять архивы? — в голосе зазвенели ледяные ноты.       — Я хочу, что бы Вы начали чувствовать что-то ещё, — беззлобно улыбнулся он, — кроме нитей.       Без дальнейших объяснений Джин Кан тихо исчез, а через какое-то время так же бесшумно вернулся. В его тонких пальцах была чашка горячего отвара. Для неё. Настой получился крепкий, чуть горьковатый, но он нёс в себе столько внутреннего тепла, что паучиха не могла не ощутить благодарности. Такой напиток обычно делали не чтобы угостить или польстить, а для себя. Взбодрить. Утешить. Успокоить.       — Спасибо, — такое простое и одновременно такое сложное слово было сказано вслух.       Шелкопряд улыбнулся и вновь принял свою истинную форму.       — Не забывайте, Вы тоже когда-нибудь сможете начать сначала.       Он взлетел и просто растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий сладковатый аромат.       Глава отдела осталась в кабинете одна. Но за стеклом всё ещё кипела работа. А в голове вертелся тот самый вопрос: «Может Вы правда боитесь исчезнуть?»       Тогда, она не ответила. Разозлилась. Больше не на «питомца». На себя. Теперь этот вопрос так и повис в воздухе, давя на неё. Он казался таким тяжёлым бременем, что хотелось сбежать куда подальше, но, увы, сбегать от самой себя было бесполезно.       Однако не одна Сы Мэн Нян находилась в смятении. Где-то на другом конце Департамента, дух летучей мыши никак не мог объяснить себе самому, отчего его вдруг так сильно накрыло тревогой. Он вроде бы уже должен был прийти в себя и адаптироваться, но с каждой догоревшей палочкой благовоний становилось только хуже.       Каждый шорох вызывал почти что приступ паники, а нервы были натянуты до предела. При этом на подсознательном уровне он чувствовал, что эмоции не его, что что-то невидимое влияло на него, но никак не мог понять, что именно и почему. Решив на что-то отвлечься, он стал присматриваться ко всем, кто был рядом.       На удивление, сама первая ночь работы Юнь Эра в Департаменте невзгод и страданий выдалась тихой и похожей на затишье перед бурей. Если бы он только знал, что именно в это время творилось, то вряд ли бы остался в своём отделе, в попытках разгадать работающих с ним духов. Было вполне логично начать искать подозреваемых именно отсюда. Среди тех, кто имел свободный доступ ко всем амфорам. Однако на деле, всё работало совсем не так, и логика не имела никакого значения.       Одно из архивных отделений, самое большое, располагалось в дальнем старом крыле. Сюда редко кто приходил, ведь в этом месте хранились давно закрытые дела и запечатанные сосуды. Лишь изредка, во время инвентаризации, что-то утилизировалось за сроком давности и добавлялось новое.       Воздух в огромном помещении был сухим, как выжженная земля, пропитанным запахом старой бумаги и чего-то горько-сладкого, напоминавшего аромат давно завядших ликорисов. Вопреки ожиданиям, пыль не лежала здесь толстым слоем, словно бы кто-то всё время приходил и смахивал её. По правде говоря, в этом не было никакой тайны: за сохранение предметов, отвечал всего лишь амулет чистоты, висевший над дверным проёмом.       Дверь архива внезапно оказалась приоткрыта. Бояться того, что это заметят, не стоило. Об этом месте и так знали далеко немногие, а уж тех, кто сюда хоть изредка захаживал, можно было посчитать по пальцам одной руки.       Именно здесь, в тишине, нарушаемой лишь нечастым скрипом половиц, родилась музыка. Еле слышная. Печальная. Словно зовущая кого-то.       Вначале это был просто шорох, который постепенно нарастал, обретал форму. Затем он превратился в звук. Он проникал повсюду, просачивался в щели и под дверь, заволакивал своим мерным тоном и манил.       Мелодию несли не инструменты, а шёпот стекла, вибрация фарфора, тихое перезванивание кристаллов. Создавалось впечатление, будто сотни амфор начали петь в унисон одну и ту же мелодию, слишком тонкую для человеческого уха.       Фигура в центре привлекала внимание, а благодаря отражениям в самих амфорах, создавала эффект множественного присутствия. Неизвестный стоял спиной к двери. Он был слишком худым, что делало его силуэт почти что детским, слишком хрупким и уязвимым. Простое тёмное ханьфу, казалось, подобрали не по размеру, а потому оно просто болталось на нём, как вещь с чужого плеча. Бледная кожа при слабом освещении, исходящем от лампы, стоявшей рядом, казалась почти белой и неестественной. Длинные тёмные волосы шёлковым водопадом спускались с плеч и сливались с тенями. Его голова была запрокинута назад, глаза закрыты, а лицо обращено к потолку. Он словно был где-то далеко, в своём мире.       Вскинутые вверх руки, подвижные ладони, слегка согнутые пальцы — всё это выглядело так, будто юноша управлял невидимым глазу оркестром. Так он собирал разбегающиеся звуки в себе.       От всего его тела к амфорам тянулись тончайшие полупрозрачные нити. В действительности они не были материальны. Сотканные из пыли веков и застывшей тоски, именно они являлись проводниками тончайших вибраций, из которых и собиралась мелодия.       Амфоры пели. Каждая из них издавала свою ноту, и в итоге все сливались в единый ансамбль. Одни звучали чисто, без примесей, другие словно хрипели, третьи — из последних сил, будто готовились вот-вот исчезнуть раз и навсегда. Они рассказывали свои истории и в то же время подчинялись странному дирижёру, что пришёл их выслушать, что обратил на них своё внимание, вынув из забытья нечто, когда-то очень важное и дорогое для тех, кому принадлежали хранящиеся здесь воспоминания.       Внезапно за дверью послышалось мягкое, почти невесомое шуршание. Возможно, сквозняк шевельнул край свитка, лежащего на крайнем к двери стеллаже, или пробежала мышь. А может, то был праздный зевака, не удержавший судорожного вздоха.       Нити натянулись, как струны. На мгновение музыка зазвучала чуть громче, надтреснутее. И в один миг всё прекратилось. Они лопнули и безжизненно повисли. Лишь один «дирижёр» мог слышать звук разрыва, похожий на звон разбитого стекла.       Он резко обернулся и распахнул глаза, в которых зияла пустота. Создавалось впечатление, будто сама бездна вдруг решила прийти и взглянуть своим бесстрастным взглядом на этот мир. Казалось, что юноша ничего не видел перед собой, но это было лишь обманом. Он видел всё: и как мелькнула тень за приоткрытой дверью, и как задрожали теперь уже безголосые амфоры, и как затрепетали оборванные нити, что ещё не успели осесть на пол.       Лицо незнакомца стало ещё более бледным, застывшим, черты заострились и стали выразительнее. Ни одна эмоция не читалась так, словно бы он был безвольной куклой. Тонкие губы превратились в сплошную линию, а со щёк будто бы отлила вся кровь. Он не произнёс ни слова. Не попытался сделать ни шага. Было поздно. Причина неудачи, какой бы она ни была, давно исчезла.       Где-то в конце коридора снова послышался шум, а затем всё стихло. А может, это было всего лишь игрой его воображения? Он не мог знать наверняка. Только теряться в догадках и додумывать разное.       Дух недовольно выдохнул. Кто бы знал, как сильно он устал от всего и хотел уйти на покой. В каждом его жесте, в каждом движении был немой крик. Крик, рвущийся наружу, но не выходящий, остающийся глубоко в груди, разрывающий всё естество невысказанной болью.       Юноша медленно опустился на пол, среди тех нитей, что ещё не успели раствориться. Протянув руку, он коснулся одной из них, затем другой, третьей и так далее, собирая оборванную мелодию. Каждое прикосновение было бережным, почти что нежным, уважительным и трепетным. Он словно собирал в единое целое нечто дорогое, давно забытое, соединяя один конец с другим, но музыка больше не звучала.       На дверь он не смотрел. В сознании отпечатался сигнал, что кто-то, возможно, видел его таинство. Видел то, что не должен был, то, на что никто не решался: потому что не мог, а может, просто не смел.       Спустя какое-то время всё было кончено. Он плавно встал и взмахнул рукой. На ладони тут же материализовалась изысканная чёрная маска, полупрозрачная на свету, но поглощающая отражение, как поверхность глубокого озера ночью. Вернув себе «лицо», к которому так привык и без которого старался не показываться на публике, он бесшумно покинул архив, не оставив и следа своего присутствия.