Безутешная жизнь НПС

      По наглому, даже в какой-то степени, нахальному выражению его лица можно было без особого труда понять, что в текущей ситуации он имеет не просто преимущество. Он ситуацией управляет. И, по сути, чтобы я ни сказала или как ни пыталась дальше оправдаться, последнее слово все равно останется за ним.       Чего он захочет? Правды? Я и сама-то с трудом могла понять что происходит, и почему эти ублюдки так тянутся ко мне. Денег? Я ими никогда не обладала в достаточном количестве, а те крохи, что наскребла за день, и которые даже на руки еще не получила... смешно и только. Моего тела? Тут уже вероятнее, но...       Такие люди как он — с этой искоркой в глазах и ухмылочкой — явно хотят не этого. Скорее, даже не ждут какого-то вознаграждения за страшные секреты, что бедолаги пытаются сохранить. Они просто наслаждаются властью; тем, что имеют ее над кем-то в моменте. Типо, видеть моральные мучения гораздо приятнее.       — Так и будем молчать, или немного поговорим? — возвышается он напротив, чуть склоняя голову набок.       Но слова все никак не решаются покинуть поджатых губ, на что мужчина только усмехается. Его глаз кокетливо прищуривается. Второй же, скрыт повязкой.       — Я не кусаюсь... сильно, — пододвигается он, отчего сердце уходит в пятки.       И внезапно... Прямо перед лицом, разрезая воздух и наш уже плотный союз, пролетает стрела, врезаясь в дерево. Ошметки коры летят в разные стороны, заставляя таинственного незнакомца обнажить меч.       Его лицо меняется почти в доли мгновения, становясь таким серьезным, что пугает. Словно, что-то позади меня...       Я слышу... звук. И ошибкой было на него обернуться.       — Что... что это?...       Страх разрывает грудь. Мне даже на секунду кажется, что это лишь воображение больного рассудка, введенного в замешательство ранним появлением свидетеля моих ночных похождений. Но нет. Это не фантазия. Это настоящий, явно недовольный чем-то монстр... Гигантский монстр! И он грозно обрушивается своим тяжелым дыханием с каждым новым шагом. Земля под ногами будто слегка трясется, или грани моего безумия уже стерлись?       — Митачурл. Извечная проблема ночного патруля, — озаряется каким-то азартом мой случайный спутник, и почти тут же срывается с места. — Спрячьтесь, миледи. Я сам найду вас, когда закончу здесь.       Не страшась на прощанье мне подмигнуть, обернувшись к врагу спиной, он буквально испаряется в каком-то странном голубом тумане, схожем с зимней стужей. Она опускается на землю непроходимой пеленой, и я теряю обоих окончательно.       Должна была я как-то поступить иначе, нежели сейчас сорваться с места и бежать куда глаза глядят? Да конечно, ни за что!       Но то ли меня напугали последствия разговора с этим извращенцем, то ли видение существующего в этом мире настоящего кошмара. Я — простой и слабый человек, который даже себе подобному морду набить не смог... Если все же мне не повезет встретиться с этим?...       Я не хочу умирать. Не хочу... НЕ ХОЧУ!       Ноги хлюпают по мокрой земле, слегка застревая. Но сбавить темп не получается. Дрожащий ужас в груди сжимает существо с яростью, и вопит: не останавливайся, не останавливайся! Это инстинкт; животное нутро, отчаянно спасающее слабое тело.       Я поддаюсь ему, не помня ничего — ни лиц, ни звуков. Передо мной лишь виляющая дорога, быстро переходящая в бескрайние поляны, каменные бугорки, пригорки, належи камней и каких-то остаточных руин. В свете манящей Луны и ее прохладных лучей я, запнувшись, почти сразу падаю с первого выступа, больно приземляясь на ладони.       Те стираются в кровавое месиво, заставляя взвизгнуть.       Резкая, пронзительная боль катится под кожей иголками, но чувство страха перекрывает ее. Я плачу, не помня себя, и представляя в голове как монстры подобные тому будут нещадно отрывать от меня по одной конечности, или разрывать пополам, или еще чего хуже, на что способна моя больная, бьющаяся в истерике голова.       Обессилев от игр расшатанного ума, я прижимаюсь к ближайшему дереву, словно пытаюсь вырвать это изнутри, развидеть. Не получается. Образы застревают четкими и яркими картинками, а в нос уже ударяет запас собственной крови, усугубляя приступ.       Я проклинаю этот мир, проклинаю свою смерть и себя, что решилась на подобное. Как же я ошиблась, поверив что здесь можно будет начать новую жизнь, без боли и страданий. Хотя, на что я могла рассчитывать, являясь такой пустоголовой дурой?              Отец был прав. И кажется, весьма справедлив в отношении ко мне.       Сейчас я бы все обменяла на то, чтобы вернуться обратно. Даже в детство, где почти каждый день теряла сознание от избиений.       Мне все равно! Я хочу назад, только не здесь... я больше не выдержу...       Чьи-то руки настигают со спины, отчего я уже начинаю молиться всем известным Богам. Но... это просто человек. Он силком вырывает из объятий паники, прямо на прохладный воздух, наполненный его тихим, но слегка сбитым как от бега дыханием.       Его спокойные, но серьезные глаза напротив заставляют все внутри с силой сжаться, а слезам катиться самим по себе.       Молчание выходит лучшим лекарством и, кажется, он об этом хорошо наслышан.       — Я...! — хочу я почему-то оправдаться, но замолкаю.       Будто, ничего от меня он не ждет. Алые локоны слегка дрожат на ветру, пылая подобно глазам. Он будто единое, крепкое пламя, озаряющее темноту ночи теплым и дружелюбным огоньком. И, кажется, мое сердце тоже.       Бьющийся пульс смолкает, перестав ударять по ребрам тревожным, сходящим с ума сердцем.       И немного погодя, я вспоминаю. Я видела его! Точно! Тот парень при входе в город парусов, когда я бежала от Пепельника!...       Он не дает мыслям двигаться дальше, резко притянув к себе. На мгновение кажется, что он собирается меня поцеловать, но лицо проходит мимо почти в миллиметрах. Его руки с напором прижимают к своей груди, охватывая почти что полностью. В его объятьях я словно под огромным куполом, через который может проникнуть только свет согревающего Солнца.       А затем — на плечи падает что-то очень теплое и тяжелое. И я машинально закрываю глаза, проваливаясь в полудрему или сон. Не знаю, почему с ним так странно спокойно, будто я уже была с ним знакома когда-то? Или видела его больше одного раза... Или...       Тряска унимается наряду со стучащим в безумии сердцем.       — Долго же я тебя искал, — шепчет он, но слова растворяются в воздухе, не дойдя до адресата. — Странная женщина...       Его лицо озаряется кривоватой улыбкой, будто он не верит в то, что она сама попала в его руки после стольких попыток отыскать ее в городе и за его пределами. Удача или его новая головная боль?       — Наверное, — размышляет тот. — Это лучше чем быть в неведении, не подозревая на какую новую проблему ты набредешь. Черт...       Мужчина дрожит, прижимая ее к себе чуть сильнее, и поднимает на руки. Его тело покрывается испариной, а со рта проступает пар наряду с хриплыми вздохами.       — И какого черта, каждый раз... Вот же черт...       Он недовольно поджимает губы и покачиваясь следует к огромному зданию впереди, отчетливо виднеющемуся с высоты этих близлежащих скал. По краям его расположены десятки шпалер для виноградных лоз, оплетенные те вдоль и поперек, и пестреющие созревающими плодами. А еще слабо, но уютно моргают сотни фонариков, коими усыпаны дорожки, перегородки из крупного камня, берущие площадь здания в кольцо, а также само строение.       Если бы ей только удалось бы сейчас видеть этот коридор огней, через который ее проносил мужчина — она бы обязательно еще раз влюбилась. Но уже не в город парусов и мельниц. А в эту винокурню, заботливо проливаемую лунными слезами и мерцающую в ночи бессонными светлячками.       Пиздец. Вот проснуться и увидеть себя, окруженной десятками горничных — удача это, или очередной прикол от перерождения? Как бы то ни было, я жива. Спасибо тому чудесному спасителю, который не постеснялся помочь обезумевшей от страха мне, и даже куда-то... принес.       Взгляд ненароком падает на немного ноющие руки. Они перебинтованы.       — Госпожа, вы в порядке? — голос над ухом возвращает в реальность. — Вы такая бледная. А еще все не приходили в себя, как бы наш хозяин ни старался вам помочь. Вы нас всех перепугали...       Глаза еще слабо видят, а тело ломит. Но успокоить такую милую нпс это мой долг как человека честной судьбы.       — Я в норме.       — Вы уверены? — вступает в нашу беседу еще одна милая горничная, но у нее волосы темнее, а еще убраны в два хвостика.       — Да, да...       — Госпожа, вы просто успокаиваете нас! — появляется третья, с короткой стрижкой, роняя скупую слезу.       И тут у меня уже режет грудь от чувства призрачной вины, что сводит челюсть — я сжимаю ее, чтобы не сорваться на вой. Они слишком милые, Господи!       — Да в норме я... просто спала.       — Спали? — удивляются все трое девушек, переглядываясь между собой.       — Да, сон. Слышали о таком? — острю я, но моя шутка остается без внимания.       Они обеспокоенно смотрят друг на друга, явно что-то не договаривая. А затем одна из них, подходя ко мне слишком близко, останавливается возле весьма мягкой кровати и едва слышно шепчет. Губы ее трясутся, а глаза наполняются слезами.       — Ваше сердце останавливалось.       — Что?...       Остальное вдруг перестает существовать для меня. Ее слова выбивают из прежнего покоя.       — На мгновение... мы все подумали, что вы погибли.       Я все еще не в силах произнести и слова. Только чувствую, как сильно трясутся руки, да и все остальное тело. Чего? Что она несет? Это невозможно... Не могла же я так сильно испугаться... или потерять много крови от каких-то царапин?!       — Господин Дилюк... он думал, что вы умерли на его руках... Он... — ее речь дрогнула, но горничная продолжила. — Но внезапно вы снова задышали.       Не помня себя и той боли, которой сейчас была подвержена плоть, я вскочила. Тонкое покрывало взметнулось к потолку, перепугав собравшихся. Начался балаган. Они не пускали меня из кровати, крепко схватив за все, что можно было.       — Пустите, я должна!...       — Вам нельзя вставать, госпожа! — кричала одна горничная.       — Ни в коем случае! — подхватывала ту вторая.       — Это может закончиться тем же, — задрожала третья, поведавшая мне об этом ужасе.       Кое-как вырвавшись — благо нпс делают слабее игроков и главных героев — я быстро нырнула в коридор, распахивая наотмашь дверь. В глазах застывшее замешательство наряду с паникой, а внутри ничего. Пустота, бездна. Куда мне бежать? Кого звать на помощь? Кто сможет помочь мне с этой бедой?...       Пепельник?...       Прямо передо мной возникает он — мой спаситель. Он кивает собравшимся, и те как по указанию волшебной палочки испаряются с его глаз.       — Я... должна идти, — оповещаю его я, но он не отступает назад, давая выхода, в отличие от всех горничных, перед кем сделать это не постеснялся. — Я должна!...       Он стоит изваянием, будто не замечая как рушится мой мир, какое отчаяние накрывает по самое не хочу, заставляя голос и тело дрожать.       — Я же сказала! — колочу я твердую грудь напротив, словно пытаюсь найти в этом какие-то ответы.       Но почему? Почему он такой равнодушный! Ему плевать?       По сути, он и знать этого не знает, а я в тот момент, кажется, снова схватила панику. Но меня можно понять — не каждый день тебе сообщают, что ты чуть не умер при непонятных обстоятельствах, и при этом уже двигал коньки в своем прошлом.       Страшно умирать? Я уже это делала. Страшнее, не знать что будет после.       — Успокойся, — наконец, нарушает он тишину. Но голос его звучит как-то странно... словно, он давит его нарочно, стараясь немного изменить.       — Тебе не понять! Кем бы ты ни был-...!       — Успокойся уже, — стоит он на своем, не позволяя мне выбежать в неизвестность.       — Отойди!       — Нет.       — Я буду драться!       — Вперед.       — Я... я не шучу же!       — Знаю.       Его спокойствие, почему-то, очень вымораживает. Но внешняя оболочка как будто вызывает сомнения. Алые глаза напротив таят тени какого-то невероятно пронизывающего беспокойства и тревоги. Но тут же застилаются холодом и крепким здравым рассудком, показывающим лишь решительность и серьезность.       — Не отойдешь?       — Удивительно, что ты... не наслышана обо мне, — вдруг меняет он тему, отводя взгляд в сторону.       Так обычно делают, когда пытаются скрыть ложь — уводят взгляд. Особенно, очень честные люди. Но ему-то с чего мне врать? Я его второй раз в жизни вижу.       — А должна?       — По крайней мере, — он закрывает дверь на ключ, и вдруг отходит к окнам, с которых льется утренний свет. — Большинство горожан твоего возраста должны чуть ли не визжать от радости, встретившись лично.       — Мне завизжать? — не понимая его намеков, выдаю я; моя нервная система дает сбой из-за непонимания своего бытия, и в добавок еще и его бреда.       Я чувствую, что по ту сторону широкой спины мелькает улыбка.       — Ну, попробуй?       — Чего вы от меня хотите? — наконец, ставлю я точки, не желая и дальше выслушивать все эти бредни. — Да, вы меня вчера спасли, я помню. Спасибо вам большое. Но зачем сейчас вся эта показуха? Или я попала не в поместье к богачу...       Я и до этого успела оценить стоимость внутреннего убранства комнаты, и дорогие картины, подсвечники, гардины. Трудно не догадаться об очевидном.       — А к лекарю?! Не пытайтесь врать, я все вижу и без того!       Когда гнев слегка утихает, с губ катится тяжелый вздох. Ребра болят от криков, и хочется окунутся в холод проточной воды, чтобы остудить этот растекающийся пожар. А собеседник, словно, что-то почуял.       Загнан в ловушку?       — Ты просто так отсюда не уйдешь, — оглашает он свой вердикт, и я понимаю к чему все шло.       — И сколько я должна?       — Миллион. Лекарства и доктора. А еще целый день простоя Винокурни.       — Сколько, блять!?       Последнее слово я с непосильным трудом не выдаю, оставляя на пережиток уже разболевшейся голове. Чтобы для сравнения — за целый день работы грузчиком мне обещали около сотни.       Это же мне сколько тут жизней впахивать придется-то!? Мама! Лучше бы уж я ночью коней двинула, блять!              — И это лишь часть, — он наконец поворачивается ко мне лицом. Все такой же спокойный, с безмятежным лицом, которое не может скрыть от меня след от мелькнувшей ранее улыбки.       — Вам смешно? — сотрясаюсь я в гневе, не веря тому, что способна послать незнакомого спасителя так скоро. Это абсолютный рекорд! Может еще втащить ему, а?       — Было бы некрасивым, будь то так, — галантно отзывается он, вдруг начав избегать зрительного контакта вновь. — К тому же, я понимаю ваше положение, и даже готов помочь с работой.       — С работой? — с недоверием прищуриваюсь я.       — С ней самой, — чуть кашляет он, по лицу видно что он очень напряжен, его руки слегка подрагивают. — Главная горничная вам все объяснит... Впрочем, на этом все.       — А как же...! — я успеваю схватить его за руку, спрятанную в какой-то очень красивой, узорчатой перчатке, и ощущаю что та насквозь мокрая.       — Не рекомендую вам, — нервно сглатывает мужчина, пытаясь вставить ключ в замок. — Бежать... Мне не составит труда отыскать вас и взыскать долг. Да и за неуплату в сроки... Проценты вы уже точно не потяните...       Что это с ним? С ума сойти. Если бы он не вызывал во мне ощущение серьезного мужчины с крепким рассудком, я бы подумала, что у него что-то не так с головой.       Или он... нервничает по какой-то причине?       Мне захотелось подразнить его, и я легонько проникла пальцами под его перчатку. И угадала.       Его взгляд, кипящий как вода в чайнике, с такой силой бросился ко мне, что я почти пробила собой пол под ногами, впечатавшись в тот от испуга. Я уже могла слышать как тяжело он дышит и видеть легкий намек на испарину на лбу.       — Вы... простыли? У вас жар!       Это было ошибкой — коснутся его лба. Он повалил меня на кровать, и притянулся так близко, что, клянусь, — я почти слилась с ним в единое целое, в какой-то непонятный общий тревожный стук сердца в груди. Кажется, это напряжение ощущалось обоими.       Но, когда я почти приблизилась к его губам, поддаваясь на провокации какой-то странной дымки возбуждения, он резко отпрянул. Вскочил на ноги, хватая себя за руку, будто отдергивая, и быстрым шагом покинул комнату.       Ахуеть. Вот это облом. Впервые вижу, чтобы меня вот так вот отшивали в этом мире. Хотя, может я и правда себя слишком переоценила? Вчерашняя ситуация на многое пролила свет. Монстры действительно не такие милые...       Взгляд бесцельно бродит по потолку, когда я остаюсь одна в странной увешанной полотнами и знаменами комнате. Вокруг царит тишина, покой. Поблескивают какие-то ордена, кубки; на ветерке из приоткрытого окна слегка дрожат флаги, фотографии в рамках, закрепленные весьма сомнительно.       Ненароком, я натыкаюсь на одно изображение на столике напротив — взрослый мужчина и двое мальчиков. Но ничего не приходит на ум от этой фотки. Может, какой-то друг семьи, дядя?       Один мальчик вообще не похож на этих двоих. Я поднимаюсь и подхожу ближе к этой рамке, поднося ее к глазам, чтобы рассмотреть.       — Хм... Наверное, главный тут, на винокурне. Может, к вечеру появится.       Я опускаю рамку как-то несвойственно бережно, будто сами пальцы не дают простой вещи встретится с поверхностью грубо. Должна ли я что-то помнить об этом? Вряд ли. Истории, не связанные с главным сюжетом всегда остаются в тени. Сомневаюсь, что эта... смогла как-то глубоко запасть в душу.       Легкие пылинки кружат на свету как светлячки над ночным полем. Я оглядываюсь на фото последний раз, на лицо странного неизвестного мужчины, отдаваясь пустым мыслям, и выхожу из комнаты.              — Да, и вот тут надо затянуть! — командует одна горничная другой, так яро поддавшись духу авантюризма при переодевании новой прислуги.       — Мама, я умираю! — вопли мчатся по коридорам, а еще, кажется, доходят и до города парусов. Я жалею всей душой, что так скоро вышла из укрытия — своей временной комнаты.       — Госпожа, потерпите! Это же всего лишь корсет! — кричат хором хорошенькие дамы, подбадривая меня своими обеспокоенными личиками, но я уже все.       — Я не хочу ваш гребанный корсет, пустите меня, я хочу домой! — обхватывая какой-то штырь от кровати, я задыхаюсь от слез и истерики.       Те по-прежнему тянут с то же силой, впихивая меня безбожно. И слышится хруст. Я что-то сломала или у меня что-то отвалилось?       — Вы ее убиваете?       А нет, это мой чертов начальник явился. Стоит в дверях, прислонив к той какой-то сверкающий поднос, и явно лыбится что есть мочи. Я чувствую шкурой!       — Господин Дилюк, у нас все готово!       И тут эти милашки — я уже с ними точно не буду в хороших отношениях — дружно толкают меня к нему. Прямо в растерянные руки, уронившие в тот же миг чертов, тяжелый поднос, оглушивший своим грохотом всех разом.       Это ужас, просто не передать словами. И не в немой паузе дело. Я тут почти в чем мать родила. И какого хрена мое платье короче, и такое узкое? Грудь почти выпадает, я извиняюсь!       — Выглядишь... неплохо, — только и может он выдать, снова уведя взгляд, его руки опять дрожат.       А я глотаю ком обиды, пытаясь вспомнить как колдовать на Вуду (у меня был наборчик в детстве, чудесные были времена). И первыми жертвами станут девицы в милых платьях. А потом — он! Обязательно!       — Стесняюсь спросить, неплохо — для кого? — режу воздух я, намекая на какую-то древнюю профессию. А он слегка краснеет.       — Для меня.       В непонятках я теряюсь, не зная что сказать. Сердечко предательски стучит. Он вальяжно ставит меня на место, поправляя выбившийся локон. И бросает что-то помощницам, веля тем провести экскурсию по всей территории.       Обреченно следую за одной из, краем глаза замечая, как начальник меня раздевает почти что, своими глазенками. Зыркаю, вводя его в смятение. И тут же ударяюсь об косяк, сменяя свое хихиканье на вой. Теперь лыбится он. Карма, что сказать.       На удивление, территория действительно внушительна. Это уже не говоря о подземных складах и погребах, где подходит вино. Все аккуратно и удобно устроено, видно что люди, что организовывали весь этот бизнес кропотали над ним, как над младенцем.       И эта бутылка в руках... язык неизвестен, как и прежде. Но все равно красива. С ума сойти. Если подумать, наверное, стоит она нехуево...       Кто-то пихает меня сзади в этот же момент, и я роняю бедную дорогую стекляшку. Весь пол заливается алой жидкостью, а я вздрагиваю, представляя сколько это будет стоить.       — Ебанный...       — Ох, извините? Вас не задело? — позади слышится чей-то бархатный голос.       — Да... ерунда, — отмахиваюсь я, уже наклоняясь за крупными осколками.       Те мигом впиваются в мягкую, еще до конца незажившую плоть, когда чья-то наглая рука вторгается в пространство бедер, начиная те ритмично оглаживать.       — Не думал, что придется снова сюда возвращаться... Но... Костюм тебе весьма идет.       В возмущении, я подскакиваю, и уже лечу хлесткой пощечиной, как меня тут же оглушают прижатием к шкафу с вином и нагло целуют. Рука так и не находит адресованной щеки, будучи прижатой рядом с лицом.       Это он! Тот придурок, который все видел. Почему... Как он нашел...       Сознание медленно меркнет, когда его пальцы начинают проникать под белье, а жаркий поцелуй лишь усиливает свой напор. Он так силен, хотя и не сказать что внешне похоже.       — Еще умудряешься думать? — наигранно недовольно цыкает, а затем подхватывает за бедра, грубее прижимая к стенке, ноги оплетают его пояс от страха падения. — Вот, гораздо удобнее будет входить.       Его губы снова накрывают с какой-то морозной жгучестью, унося мысли в далекие дали. Блять. Снова это щекочущее чувство, что уже было у меня с Пепельником. Это же не один из главных... Черт.       — Ну же, милая горничная, поможешь мне тут все убрать?       Он надламывает какую-то конфету и с тем же усердием пропихивает ее в рот. Я недовольно ворчу, проглатывая что-то. И тут же, в миг, моя окровавленная рука начинает исцеляться. Он крепко переплетает пальцы, как только следов раны не остается.       — Я весьма галантен сегодня, ради тебя, миледи...       Тяжелое дыхание оседает где-то на ушке, вызывая волну мурашек. Он фиксирует тело надежнее, оглаживая оголенные бедра из-под задравшейся юбки. И снова проникает пальцами куда не звали.       С губ от его касаний уже падают тихие вдохи.       — Нравится? Ты уже такая мокрая...       Он гладит носом шею, цепляя временами участки своим горячим языком, и резко прикусывает мочку, вызывая вскрик.       — Не хочу делиться такой принцессой, ни с кем, — шепчет он, проникая глубже, в текущую горячую плоть, его голос едва не дрожит. — Мне интересно узнать кто ты такая и откуда пришла. Думала, сможешь просто удрать без последствий?...       Он подпирает тело бедрами, дерзко опуская лиф платья и оголяя налившуюся возбуждением грудь. Она подрагивает темно-алыми сосками.       — Придется тебе немного рассказать мне о себе, прямо сейчас.       Крик заглушается ладонью, когда его горячий рот припадает к вершинке. А пальцы ускоряют темп, беспорядочно с разными темпами расширяя киску и играясь с ней изнутри. Голова в огне, тело в агонии. Это снова... не те ощущения, что передавали монстры и нпс.       Блять.       Блять!       — Ну что, уже готова сознаться во всем, милая горничная, — тяжело дышит он, растягивая от мокрого дрожащего соска до влажных своих губ тонкую нить слюны.       Он смотрит в глаза прямо, с кокетством и странной, пытливой хитринкой. Он словно лис, от которого не знаешь что ждать.       — П... постойте... — исхожу я в неземном удовольствии, уже смачивая его пальцы и пол под нами текущей без остановки влагой.       — М-м-м? — тянет он, облизывая вторую грудь, и чуть прикусывает нетронутый ранее сосок. — Кажется, ты слишком громко стонешь, миледи...       Его большой палец ласкает клитор, пока он посасывает грудь. Я схожу с ума, выгибаясь навстречу, и молюсь лишь бы сюда не зашел кто-то. А ему, кажется, вообще плевать.       Он продолжает с большей страстью, наваливаясь и орудуя своими шаловливыми пальчиками как велит сердце (или что по тверже в брюках).       — Ты уже кончаешь, — замечает он, чувствуя как в мягкой глубине начинается бурная реакция на его манипуляции. — Так мило...       Резкий толчок наполняет холодный погреб протяжным стоном, а мое тело судорогами и тряской. Я почти падаю без сил, но он успевает меня ухватить в объятья, позволяя прийти в себя после столь бурной реакции тела на одни лишь пальцы.       — Я хочу стать точно лучше того слайма... — смотрит он серьезно, вызывая сжигающее смущение. — Жаль, мы не одни.       Как только он опускает меня, поддерживая руками и прикрывая спиной, в дверь стучат и входят пару горничных. Он флиртует с теми, болтая ни о чем, пока его рука нежно растирает мое запястье. Я утыкаюсь в его спину, ощущая чужое напряжение и... недовольство.       И когда горничные уходят, понимаю почему.       — Облом, — лыбится он, хохоча. — Ну, по крайней мере, я тебя нашел. А это уже... пол дела.       Его губы снова захватывают в горячий плен, словно возмещая все то, что могло бы случится будь мы одни в более уединенном месте. Язык проскальзывает внутрь, сплетаясь с моим дрожащим от столь наглого жеста. А мужчине это как повод для очередной улыбки.       Он настырно учит непотребству, пачкая рты чужими слюнями и игриво прикусывает губы.              — Ха... ха... — дышит он, чуть краснея. — Ты точно в моем вкусе, миледи.       Напоследок облизнув грудь, а следом и мое покрытое потом лицо, он прикусывает ушко и шепчет.       — Надеюсь, ты здесь задержишься... надолго.       Заботливо поправив задранное платье, и прикрыв все места, что не должны видеть чужие, он щелкает пальцами и снова как из под земли вырастают горничные. Он велит им убраться, а меня тащит хрен знает куда, подхватив на руки.       — Мило, что он одолжил тебе свою комнату...       — К... кто? — хриплю я, не в силах говорить.       Все тело ноет и исходит от странного наслаждения, что не заканчивается и минутами позже.       — Как кто? Мой любимый братец.       Он лыбится во все зубы, заходя со мной в какую-то комнату с большим столом, на подобие столовой. И, блять, угадайте кто там.       — Что ты тут забыл? — обрушается голос, полный ненависти.       — Да так, помогал твоей горничной, — кивает он в мою сторону, а я умираю от стыда от его ебанутого поступка.       Ты че, совсем? — выражает мой взгляд, а его это только забавит.       Красноволосый уже отнимает меня из его рук, смотря так, будто я должна была драться там с ним за свою честь. Хотя, вряд ли он догадывается. Их неприязнь немного другая... Что-то более масштабное.       — Следи за ней лучше, — говорит он, но прежней шутливости уже нет, одноглазый действительно серьезен.       — Не твоего ума дело, это точно.       — Думаю, теперь и моего, — обнадеживает новый открытый мною любовник и машет на прощание рукой. — Еще увидимся миледи, у Ордо Фавониус есть к тебе вопросы.       Мужчина, что сжимает меня уже до неприличия, напрягается. Я чувствую это. Он ОЧЕНЬ недоволен. И даже не знаю больше чем — приходом "братца" или какими-то там вопросами ко мне. Что такое Ордо Фавониус? Типо, другая винокурня? Хотя, стойте... женщина из деревеньки близ Мондштадта что-то говорила про патрули... Может, это и есть организация, что следит за порядком?       Дырявая моя голова... Ничего не запоминаю. Хотя...       Блять, мусора. Здесь их еще не хватало!       — Еще этого не хватало, — шипит под нос мой начальник в такт моим мыслям.       Уже мы вместе смотрим на дверь — он со злостью, а я — с беспокойством. И полным ахуем от ситуации.