Безутешная жизнь НПС

      В последующие дни повисло странное молчание. На миг мне показалось, что мой начальник стал не столь враждебен ко мне, сколько старался сохранять неоправданное расстояние. Он не смотрел в глаза, не обращался с просьбой как к помощнице, даже не здоровался по утрам, в короткие мгновения, в которых мы могли остаться наедине.       Не сказать что меня волновало эта дистанция... скорее, я была удивлена тем, что она вообще может быть?       Возможно, мое тщеславие было убежденно в том, что я не герой второго плана и не нпс для этого мира. И что все должно крутиться вокруг меня. Но затем осаждая себя здравым смыслом, я стала охладевать.       Дни шли медленно, как капли стекающие за окном. Дождь лил уже несколько дней. И, кажется, настроение с ним у нас было одинаковым.       — Вот же, засада...       Что плохого в том, чтобы жить так, в этом тихом уголке с работой и вполне симпатичным начальником? Кажется, ничего. Но его скрытность немного выбила из колеи. И причина была не в оправданных ожиданиях. А... во мне.       В той голове, что пока еще располагалась на плечах.       Я делаю шаг на веранду, когда точно знаю что никто не потревожит мой покой. И снова погружаюсь в эту бездну. Голова застилается страшными мыслями, пока дождь барабанит по крыше, звонким трубам и моей уже промокшей насквозь фигуре.       Я - никто. Здесь я - чужая.       Каждый, встреченный мной ранее, лишь тень прошлого, которое иногда настигает в утехах или случайных взглядах; пока настоящее, творящееся прямо в моих руках — не имеет никакого смысла.       Я не способна поменять ход истории или оставить свой след, не могу найти спокойствия куда бы не пошла или с кем бы не пребывала, даже узнать о себе я не в состоянии. Это какая-то череда идиотизма и чьей-то насмешки.       Больно. Пронзительно больно, что подкашиваются ноги и я оседаю к сырому, деревянному полу, отдающему подобным ароматом. В этой влаге кривых, ненаполненных луж я вижу кусочки своего лица. Оно будто... искажено, сломлено и сжато.       Интересно, как движется мир, где я сейчас есть. Ведь он тоже сжимает и искажает меня! Вот я гостья — обворованная торговка из Сумеру, затем искательница приключений без меча и другого оружия. А теперь... горничная. И ведь, я совсем ничего не делаю. Мир сам подстраивает меня так, как нужно ему.       Словно, я не человек. Тряпичная кукла.       Крупные, холодные капли стекают с волос, падая под ноги. Я сжимаюсь от пробирающего холода, морщусь. Но это лишь идет на пользу. Я прихожу в себя.       Где-то вдалеке гремит раскатистый гром и сверкают молнии за линией горизонта. Дождь усиливается, принося потоки ветра, что срывают виноград гроздьями. К шпалерам бегут напуганные горничные, судорожно спасая урожай.       — Не боишься простыть?       Его голос звучит громче любой грозы. Он замирает где-то сверху, но поднимать к нему глаза не хочется. Как и отвечать хоть что-то.       Как же странно. Только собираешься побыть с собой — и тут тебя прерывают, словно нарочно.       — Я ручаюсь за жизни своих работников, — недвусмысленно намекает он, навязывая разговор почти против моей воли.       — Я за них очень рада.       — Ты заболеешь.       — Да, заболею.       — Тебя это устраивает? — не унимается начальник.       — Вполне.       — Так дело не пойдет, это... помешает работе и выплате долга, — оперирует он очевидной моей слабостью.       — Не думаю, что в договоре прописывается то состояние, с которым и должна производиться отработка задолженностей должником, разве нет? — не выдерживаю я и поднимаю глаза.       Он мокрый, как мышь. И сверлит взглядом, полным недовольства. Словно ребенок, которого впервые не послушали и не купили ему игрушку.       — Вздор.       — Факты, — окончательно загоняю я его в угол. — Да и моя работа здесь временна. Нет нужды так печься о мелочах.       — Мелочах? — переспрашивает он.       Глаза его отдают странной дымкой. Будто, от чашки горячего чая на холоде. Он пронизывает, излучая сбивающую с толку ауру. Я молчу, внимая его сдержанной, обволакивающей речи.       Он молча протягивает мне руку, словно дает выбор. Если приму — возможно, все обойдется. Но если откажусь и упрусь — может быть, он покажет свое иное лицо. Не сказать что мне не хотелось бы немного поиграть с ним или подразнить. Такой типаж парней мне всегда приходился по душе — их забавно смущать.       Но беря в расчет упадок каких-либо сил и настроений, я просто также молча согласилась. Он помог встать с корточек и пропустил вперед, в комнату, где я временно жила. Все в ту же, где проснулась впервые.       Когда мы остались с ним вдвоем в голове появились новые вопросы, что давно волновали меня. И мне очень сильно хотелось озвучить их, но... что-то не позволяло. Может, давящее чувство со спины, где он возвышался в этом тянущемся молчании?       — Спрашивай. Я знаю, что у тебя есть вопросы.       Какой догадливый.       — По какой причине вы решили мне помочь?       Он недолго молчит, пытаясь не казаться странным.       — Я помогаю любому попавшему в беду.       — И на руках носите?       — Если нужно, — кашляет он, голос его слегка меняется в тональности из-за волнения. Но он вальяжно его скрывает за шорохом костюма, который поправляет.       — Мне кажется, вы недостаточно честны...       — И на каких основаниях вы так полагаете?       Я поворачиваюсь и встречаюсь с его пылающими глазами. Все внутри сжимается от странного волнения... нет, даже какой-то паники!       — На основании того, что для всего нужна своя причина.       — Причина для того, чтобы помочь нуждающемуся? — немного удивляется он.       Я вижу как в нем что-то борется; руки подрагивают, а глаза скользят по моему лицу.       — В таком случае, мне жаль, что ранее ты встречала только таких людей.       И вот тут грудь обжигает. Я и не полагала, что дело вовсе не в нем. Мысли снова оседают на плечи, вынуждая опустить голову и притихнуть. Школа, университет, работа, повседневная жизнь... я и не припомню когда последний раз кто-то помогал мне по доброй воле. "Просто так", без контекста.       Один коллега хотел подвести, чтобы в итоге я позволила ему овладеть телом прямо в его машине; начальник за смену картриджей и бумаги в принтере даже спасибо не говорил, считая это моей обязанностью, ну а парень... тут даже говорить не стоит.       Он жил у меня на квартире, ел только за мой счет и часто брал насильно, вынуждая испытывать боль и неудобство, лишь бы ему было хорошо. Какие тут жесты доброй воли, когда даже в людей сил верить уже не остается? Так и хочется рассмеяться в лицо, покрутив у виска. Но думается, этот мужчина точно потребует объяснений за каждое непонятое слово, и я уже не отверчусь.       — Либо ты хочешь внимания, либо... — предполагаю я, чуть склонив голову вбок.       — Либо? — ждет он следующий вариант, склоняя голову также.       — Либо... безумный?       — То есть, только два варианта?       Он делает шаг навстречу, чуть приблизившись. Он смотрит строго, но во взгляде нет ощущения призрения или обиды. Такой же как и всегда — сдержанный, немного отстраненный и спокойный.       — Есть еще один, но он абсурднее.       — И какой?       — Ну, предположим что вы в меня как-то умудрились влюбиться.       Он слегка пятится назад, уводя взгляд. В нем читается напряжение, но оно спадает вмиг, когда за окнами гремит гром.       — Это... ближе к правде...       — Что? — отзываюсь, чувствуя, что зря ляпнула глупость.       — Ничего.       — Нет, погодите! — подхожу я, не в силах мириться с такой недосказанностью между нами; может, потому то он и бегал от меня все это время?       — Лучше бы тебе не подходить.       На нем нет лица. Алые локоны дрожат от прохладного ветра, врывающегося сквозь распахнутые двери на веранду. Его силуэт, освещаемый на доли секунд яркими молниями кажется притягательным и манящим. Трудно удержаться, чтобы не поддаться на провокации такого скрытного человека, таящего за душой не одну тайну.       — Почему?       Молчание длится недолго. Его руки уже уверенно прижимают к небольшому комоду у стены, а горящие губы находят мои. Этот поцелуй... не передать.       С губ катятся искры, вводя разум в туман агонии. Все нутро подчиняется испепеляющей, горячей пелене, накрывающей с такой силой, что нет возможности сопротивляться. Лишь попытка ответить на его напор уже пресекается новой инициативой, выбивающей последние мысли. Я бессильна перед ним.       Да и не особо хочется воспротивиться, или стать в этом безумстве героем не последнего плана. Даже и не думала, что этот типчик способен на...       Фотография позади, что так трепетно рассматривалась мною ранее летит на пол. Он замирает, распахивая глаза. Я чувствую, как мужчина вздрагивает, отстраняясь. Но рамка встречается с полом.       Стекло летит на сотни осколков, рассыпаясь по полу виртуозными, переливающимися камушками в свете молний. А когда фото прибивается к моим ногам... я кричу.       Передать эту боль невозможно. Она прибивает к земле, заставляя кровавые слезы омыть глаза и все остальное лицо.       — Эй! Не молчи! — доносятся отдаленные крики знакомого голоса, но я уже ничего не вижу и не слышу.       Передо мной непроглядная тьма и холод. Я ничего не вижу и не ощущаю. Но, почему-то, все еще могу двигаться? Даже идти. Правда, дорога эта не имеет края и конца, а холод лишь усиливается.       Резкая вспышка позади заставляет остановиться, но решиться обернуться сил так и не находится.       — Ты — ошибка этого мира, — говорит незнакомый голос, вызывая своим грохотом дрожь и замешательство. — Жалкое существо, застрявшее в сломанном теле.       — Кто... ты такой?       — Ты лишь обуза для остальных героев, и для этого мира.       Тело пронзает каким-то неведомым страхом.       — Все, что в твоих руках — это лишить себя жизни. И избавить этот мир от страданий. Умри.       — Да кто ты такой?! — оборачиваюсь, но позади снова темно.       — Умри, умри, умри... — повторяет голос.       Он вокруг, рядом, везде! Он проходит через каждую клетку тела, через каждый сантиметр, через каждый стук еще пока живого сердца.       — Умри, жалкое подобие героя. Умри, во веки избавь этот мир от грязи.       — Да пошел ты нахуй! — кричу что есть силы, и со всей дури врезаю кулаком во что-то... мягкое?       Тьма отступает, а заложенные уши снова слышат шум дождя. Кровь медленно капает на мое лицо. А его напротив омрачается ужасом и испугом.       Кажется, я только что... ему врезала.       — Ты... как?... — щека медленно распухает, а с губ напротив капают алые капельки.       Словно, он и внимания на то не обратил?       — Я... Я не хотела! — почти подскакиваю я с его рук, но он настойчиво возвращает, а вскоре и вовсе прижимает к себе на этом прохладном полу.       — Ты снова... делаешь это. Снова уходишь от меня.       От его объятий веет успокоением и безопасностью. Глаза сами по себе закрываются. И внемля его словам, я почти проваливаюсь в ощущение... дома? Пахнет костром и сырым деревом... и, кажется, чернилами.       — Почему ты не боишься, почему не трясешься и не мечешься, как в то утро? — с непониманием смотрит он, будто все творящееся все никак не может уложиться в голове.       — Потому что... мне не страшно.       — Почему?       — Я не имею понятия, я просто...       Слова не сходят с губ, хоть ощущение того что я могу ему открыться и пересиливает. О чем он подумает, узнав мою правду? Будет ли гневаться или кричать, или попытается помочь? А может, я стану ему... обузой...?       Голос из темноты снова повторяется в голове.       — Я просто чувствую себя в безопасности.       Его этот ответ не удовлетворил, но напирать тот не стал.       — Ты всегда слишком безрассудна, — шепот оседает где-то в области уха, пробежавшись теплой, щекочущей волной. — Слишком.       — Рассуждаете, словно знаете меня уже давно.       — Может быть.       Он осекается, будто осознав что ляпнул лишнего.       — Это хозяин винокурни? — перевожу я разговор, кивая в сторону фотографии, валяющейся неподалеку.       С паузой, тот отвечает. — Да.       Бережно взяв в руки фото, я с улыбкой осматриваю изображение. Оно такое же как и в первый раз, как я смотрела на него.       — Он выглядит счастливым, — замечаю я, не поворачиваясь к своему начальнику, и даже не имея представление какое сейчас у него выражение лица. — Наверное, эта работа стала для него большим смыслом жизни.       — Скорее всего, — сухо отзывается мужчина.       — Но... хоть детей у меня и нет, думаю... улыбается он не от проданной партии вин по хорошей цене.       Голос рядом утихает окончательно. А я улыбаюсь, оглядывая малышей.       — Работа... это не то, к чему обычно стремятся в поиске счастья. Нет, — палец трогает маленькие лица, бережно стирая с тех стеклянные крошки. — Счастье не в этом...       Голос дрогнул, но даже обжигающих слез мне не удалось ощутить. Почему я... плачу?       — Ты ведь все знаешь?       Его глаза потухли. А мои, заполненные непрекращающимися слезами, смотрят в ответ.       — Знаю что?       — О его гибели, — как-то сразу, резко отзывается он.       А я не понимаю о чем речь.       — Я... не понимаю, что вы...       Его рука прижимает к дверце комода, он снова напирает. В его уверенных движениях есть что-то знакомое.       — Лжешь. Почему... ты всегда лжешь?       Его лицо напротив греет теплом — но сердце не бьется как в первый поцелуй. Оно молчит, замирая как от удара чем-то тяжелым и холодным. Все внутри следует этому пронизывающему льду, вынуждая заткнуться.       Что это за странное чувство?       — Почему и сейчас? Даже сейчас...       Чувство сопротивления его словам вынуждает дернуться назад, прямо на осколки. Кучка летит в разные стороны, отбрасывая в углы комнаты едва уловимый звук. Шуршащий, приглушенный, он заполняет тишину между нашими губами.       — Да что вы все... знаете?       Горечь разливается в груди, вынуждая сжимать кулаки. Фотография скатывается прямо к нему.       — Не притворяйся.       — Это вы не имеете ни малейшего понятия о том, что говорите! — вскрикиваю так же внезапно, как и он распахивает глаза в резком, немного растерянном удивлении.       Его пальцы сжимают плечи до хруста, но в глаза смотреть он не имеет воли.       — Все эти слова, все эти поступки... Да вы все чокнутые!       Вскакивая на ноги, тело снова исходит дрожью. Но не от притяжения к нему, а наоборот. Его лицо становится невыносимым взгляду. Мне хочется чем-то кинуть, но сильнее... задеть глубже.       — Ты не даешь даже попытаться помочь... почему!? Почему...?       — Хватит! — снова оглушает комнату крик, сплетенный воедино с громом, мчавшемся с равнин.       Тело замирает посреди безумия — не только сказанного, но и всего мира, напавшего так быстро и грубо. Голову разрывают мысли и ужас, не позволяющие сделать и одного спокойного, глубокого вдоха.       Я сама не понимаю, что со мной происходит! Противоречия, страх, растерянность...       — Хватит... хватит пытаться делать вид, что вы понимаете меня.       Пальцы предательски дрожат, а слезы снова бегут сами по себе. Я знаю, что здесь, в этом мире — я лишь глюк. Я знаю и то, что рано или поздно он сотрет меня, и не хочу вынуждать кого-то страдать из-за меня.       Тот голос был прав. Я — ничто.       Я — грязь, я — пыль. Я... ошибка этого мира.       — Послушай меня! — порывается тонкий луч света через эту непроглядную тьму.       Тот голос... голос из темноты. Почему мне кажется, что он... тоже может мне быть знаком?...       — Ты — пустое место... Ты ошибка... — повторяются слова.       Они звучат из всех углов комнаты и из моей головы. И даже — из его двигающихся дрожащих губ напротив.       Нет. Нет...       Он бы... точно так не сказал.       А вот... кто-то из моей прошлой жизни...       — Хватит! — почти разрезает он все эти ужасы, напавшие со страшной силой, и вновь притягивает к себе.       Туман страха растворяется, озаряя комнату пламенем свечей. Дрожащее нутро замирает в его объятьях, вновь ощущая древесный аромат свежего, трескающегося костра и чернил.              Мех его одежд щекочет нос, вызывая непроизвольную мимолетную улыбку.       — Отсюда ты не уйдешь, не рассказав мне всей правды, — шепчет он, целуя аккуратно захваченный локон волос. — И сколько бы времени тебе бы не потребовалось на то... я буду готов ждать. Неделя, месяц, год, несколько лет.       — Вы и правда чокнутый начальник, — вдруг вырывается смешок, слезы сами собой почему-то спешно высыхают.       — В первую очередь, я тот, кто всегда придет тебе на выручку, — поправляет мужчина, и тут у меня уже кружится голова.       Что тут скажешь? Кажется, понятны причины того, что все девушки сходят по нему с ума (опять же, по его словам, лично не видела). Но... правда готова поверить.       — Я должен все знать... ты же мой работник.       — С работниками не целуются.       — С чего ты взяла?       — Вы покраснели, начальник.       — Не смотри так...       — Как? — уже чувствую я странную веселость.       — Так внимательно.       Взгляды снова пересекаются в один, единый огонек странного, общего притяжения. Противиться ему невозможно, и уже спустя пару мгновений губы снова сходятся в общем, обжигающем танце.       Он осторожен и медлителен. Но его поцелуй длится даже меньше, чем прошлый. Осторожно помогая подняться, он отряхивает кружевную юбку костюма горничной от осколков, и осматривает остальные участки на наличие ран.       — Поднимите фотографию, — наказываю я, замечая что такая важная вещь осталась без внимания.       — Я сначала должен убедиться, что осколки тебя не задели, — вертит тот мной, как юлой.       — Фотография порвется.       — И?       — Неужели вас не волнует?...       — У меня их десяток, с таким же изображением.       — Все равно!... Хоть сотни, это совсем не значит...       — Перестань нести чушь. Лучше заботься о себе, а не о мелочах, — подмечает тот, скрывая явное раздражение от поведения непослушной и легкомысленной к себе дамы.       — Чушь?!       Показательно покидая его объятья, я поднимаю фото и осторожно смахиваю с него налетевшие от ветра осколки. Она немного намочилась от капель с одежды, но оставалась вполне целой на вид.       Он следил из темноты угла, не вмешиваясь. Вплоть до момента, пока фотография не перекочевала за стекло одной из уцелевших рамок с изображениями бутылок вин и винокурни.       — Эту мы подменим чутка, — нагло хозяйничаю я в чужих владениях, меняя содержимое.       — Даже не спросишь разрешения?       — Чтобы фото поместить? Какая глупость, очевидно же что... Ох?       Его горячие губы касаются слегка обнаженного плеча, а затем перекочевывают на шею.       — Что-то вы слегка... ха... заходите за черту...       — Думаешь?       — Н... наверное...       Он одним движением прижимает к своему телу, запуская руку трусики и начиная уверенные ласки.       — Продолжай, — шепчет мужчина, заметив что фото так и не поставлено на законное место.       — Я... сейчас... хах...       Стоны льются подобно дождю за окном, а с ним и влага по бедрам, вызывая у него явное довольство. А еще понимание полного контроля над моим телом.       В голове проскакивает шальная мысль, что с братом... в методах они весьма схожи.       Тело склоняется к комоду по инерции, когда в ногах не остается больше сил. Но его крепкие, уверенные руки намертво держат исходящее в тряске нутро.       — Ты... — дыхание его сбивается, когда до слуха доносятся сбитые хрипы. — Не закончила...       Его пальцы бережно проходятся по клитору взад-вперед, слегка задевая складочки. Сначала движения плавные, немного нетерпеливые, а затем темп меняется, и пальцы очерчивают круги, заставляя тонкую кожицу хлюпать от набегающего мокрого возбуждения.       Голос кряхтит, а губы закусываются от его нечестных уловок. Но воспротивиться снова не находится сил. Чувства накаляются, обнажая пылающее пламя страсти и странного притяжения. Оно напоминает угасающему рассудку о том, кто уже встречался ранее — Пепельник.       Но он будто нарочно вырывает эти картины, огораживая собой и своими чувственными манипуляциями. Рамка падает на комод из обессиленных рук.       — Знаешь, думаю я нашел хороший способ докопаться до правды от тебя, — два пальца опускаются ко входу, игриво расширяя щелочку и играючи входя по размеру ноготка.       — Это... ах...              — Нечестно? — продолжает он мысли, целуя затылок, и запуская вторую руку в длинные черные волосы, слегка сжимая те в нежных касаниях. — Наверное, ты права. Но... я не хочу уступать ему.       Его слова бросают в жар, а нежный поцелуй окатывает ледяным душем.       Он... все знал? Про того одноглазого... Он...?       Сладкий стон катится вместе с мурашками по телу, когда пальцы проникают глубже, раздвигая упругие и мокрые стенки, и доходя до крайнего места, во что и упираются.       Тело дрожит всем существом, судорожно хватая воздух в его губах. Он ласково целует, сминая нижнюю губу, не позволяя себе и капли грубости. Хотя и заметно, что тот прикладывает немало сил, сдерживаясь. На секунду проскальзывает привкус металла — кажется, досталось ему прилично.       — Так горячо внутри, — его слова вызывают румянец, вынуждая почти задыхаться от стыда.       Позади сверкают молнии, грохочет дождь по крыше и крыльцу уже изрядно промокшего балкона.       — Скажи, если я доставлю неприятные ощущения.       Он бережно сжимает в объятьях, начиная ритмично входить, и параллельно целует. Его губы оставляют почти что ожоги, а пальцы так глубоко проникают, что кружится голова. Ноги ватные, и чувствовать их почти не получается. Я изнывающе дрожу, проливаясь на пол мелкими каплями, но красноволосый не сбавляет заданного темпа.       Его курс ведет к обязательному трясущемуся оргазму, что вот-вот должен накрыть чувствительное тело с головой. И я уже даже чувствую это приближение.       — Хочешь кончить? — снова слышится шепот над ушком, алеющим от каждого толчка. — Если не скажешь вслух, я остано-...       — Х... хочу.... — почти срывается с губ приглушенный крик.       Чувствую, как его лицо горит в сжигающем смущении. Скорее всего, после всего этого он точно не сможет смотреть мне в глаза, но раз это случилось... Нужно сделать все как следует.       Тело ощущает под собой теплое и мягкое одеяло кровати. Он резко задирает платье, и не теряя ни минуты касается киски языком.       Ощутив волну смущения и внезапного страха, я почти машинально свожу ноги вместе.       — Ч...Что ты!?       Он бережно раздвигает их, припадая к уже склизкому от его слюны месту и продолжает. Сопротивление длится несколько минут, пока его руки окончательно не фиксируют сводящиеся ноги.       — Я... ах... Черт... Еще ни разу... Блять!...       Остается лишь зарыться в подушки, пряча стыд. Но противиться все труднее. Руки сами собой опускаются на грудь, стараясь перебить чувственные касания внизу, что проливаются почти раскаленным металлом.              Он не дразнит и не пытает. А выражает нежность бережным и ритмичным посасыванием клитора, а также углублением языка в изведенную соками плоть.       — Ах... Я не могу... Прошу... ах...       Подобного у меня еще никогда не было, что душило стыдом и смущением. Но удовольствие будто ощущалось совершенно иначе. Более близким, ярким и трепещущим. Я вся трепетала, и так сильно, что не прекращала течь прямо на его язык. Как же стыдно то блять!       Он немного ускорился, помогая себе пальцами. И уже спустя какое-то мгновение, почувствовал как напряглись мышцы прижимаемого тела, и как резко стали сокращаться в странно быстром, пронзительном ритме. Я уже улетела далеко в облака, стараясь как-то сдержаться. Но тщетно.       — Сладко... — облизнулся он, ловя мой взгляд снизу.       А я давилась сковывающим чувством наслаждения и убивающего позора.       — Завтра договорим, — он не заставил посмотреть на себя, а лишь легонько поцеловал подобранный уже мокрый локон перед уходом. — Добрых снов, милая чужестранка...       И только когда он уже вышел, до ума вдруг дошли его слова — а какого, спрашивается, черта, он так сказал? Из всех возможных кандидатур знать это мог только один человек.

      Пепельник.

      — Мать твою! Вы же не хотите сказать, что он... Да нет... Нет! Да нет...       Тело все еще дрожит после подъема с кровати. Голова кругом — то ли от состояния физического, то ли морального, от услышанного соответственно.       — Слишком уж, они разные. Тогда... не мог же он просто ляпнуть что-то подобное случайно? Будем выяснять.       На минуту показалось, что донесся какой-то шум за дверью. Но гром за окнами отвлек внимание.       — Нужно в душ сходить, — тихо прошептал собственный хриплый голос, пока я оглядывала трясущиеся колени и мокрое насквозь платье. — Не он один получит ответы. Уж точно.