Безутешная жизнь НПС

      Наверное, это всего лишь очередной загон. А может быть и самовнушение. Сдается мне, что Пепельник прочно запал в душу, вот и разгребаю теперь...       Ну не сюр же, а?       Сдалось обеспеченному, необремененному заботами, бытом и прочему человеку с какой-то стати стремится к всеобщему спасению? Как минимум, здесь просто нет смысла. Это же не Бэтмен какой-то! Да и ко всему остальному, тот героем тоже стал не по приколу. Были веские причины.       Ну, а у этого Рагндвира, или как там его?       Какие у него-то могут быть причины? Брат, работающий в полиции? Ну и что. Чушь. Или, может, что-то случилось с тем мужчиной на фотографии? В таком случае, он не стал бы оберегать город, а пошел драться с кем похлеще, ища возмездия. А Пепельник...?       — Интересно получается... — вылетают слова сами по себе, пока я вырываю из земли сорняки, прореживая виноградные плантации. — А о Пепельнике я совсем ничего не знаю...       Может, он и правда не так прост? Хрен бы с этим Дилюком. Он конечно милый и все такое, но вот загадочный масочник мне нравится больше. Всегда хотелось знать, что руководит этими безумцами-спасателями.       Может, кто-то убил его семью на его же глазах, или девушка пала от рук злодея, или его паук укусил... не с радиацией, конечно. Ну, допустим с пеплом? Или зажигалку проглотил? Солнцем обжегся? Ой, короче...       — Фух, пиздец тут еще рядить, мама родная...       Отчаянный взгляд оглядывает поля, тянущиеся дугой вокруг винокурни, пока со лба текут капли пота. Под палящим солнцем работа становится невыносимой. Хотя ранее я думала, что наоборот — ненавижу холод.       Странно же меняются мои вкусы в этом мире.       — Госпожа! — выбивает меня из мыслей голос хорошенькой горничной, как шаром по кеглям.       — А! — пугаюсь, почти что упав с корточек в траву.       — Ой, еле нашла вас! — запыхавшись, она останавливается и переводит дух. — Хозяин велел отыскать вас.       — Хозяин? А чего сам не пришел?       Этот вопрос ставит нпс в тупик, и она немного теряется.       — Эм... Хозяин велел привести вас к нему?       — Передайте своему хозяину, пожалуйста, что пора нести ответственность за все содеянное.       Конечно, она не поймет того, что принесет ему. Но мне этого и не нужно. Кто бы сомневался, что после нашего слегка недолгого уединения он снова начнет меня игнорировать и избегать? Обидно, знаете ли.       Вот так вот взять, значит. Приструнить (в каком-то смысле), изласкав всеми похабными методами, а потом... просто исчезнуть?! Ну он у меня... попляшет.       Я конечно и не против получать удовольствие, не привязываясь к каким-то моральным ценностям и прочему... но, все же джентльмен должен оставаться джентльменом. И хотя бы здороваться!       От досады я вырвала какой-то корешок по самое не хочу, поскользнувшись на листах и упала на землю. Белоснежные края платья замарались, отчего даже стало грустно.       — Ну блин... Платье!       Конечно, оно было слишком откровенным, но я уже успела его полюбить. Удобное, не душное в жару, а еще хорошо тянется, не утягивая корпус в захват, не позволяющий и вдоха свободного сделать. Эх, придется снова стирать.       — Ну, доброе утро, что называется, блять, — стряхиваю я остаточные катышки земли и встаю.       А вдали — мой красавец идет.       Не передать как сейчас я была рада видеть его явно недовольное лицо, контрастирующее с голубым, спокойным небом. Интересно, он зол на то, что я не послушалась и не явилась по первому зову, или же по тому, что просила передать горничную.       — Это уму непостижимо, — стоит он напротив, его лицо почти пульсирует взбухшими венками.       Возможно, это влияние жары, ибо спустя пару секунд на его лбу уже проявляется испарина.       — И не говорите, — как ни в чем не бывало, я продолжаю вырывать сорняки, склонившись.       — Вы действительно издеваетесь?       — Ни в коем случае.       — Нам нужно поговорить, вот я...       — Сбежали с позором?       Он прерывается, явно не встретив мои слова одобрением. Я замечаю эту заминку и не поднимая глаз.       — Вы продолжаете настойчиво меня игнорировать, господин Рагндвир. Я могу все понять, — говорить не очень комфортно в такой духоте, но выбора мне особо не предоставили. — Но не ваше избегание.       Почему-то ножницы и лопатка в руках становятся будто неподъемными. Я откидываю их в сторону, выпрямившись, и все же посмотрев на него. Его глаза напротив такие же притягательные.       — Я понимаю, возможно вы точите на меня зуб, по причине того, что я до сих пор не ознакомила вас с моей родословной... Но я же не машина какая-то! Можно и по уважительнее.       — С чего вас вообще заботят такие мелочи? — он будто удивился.       — Как это, мелочи? Говорить доброе утро очень важно...       — Я не про это.       Он делает шаг ко мне, переступая через огородный инвентарь.       — А... о чем тогда? — в голове вдруг становится пусто, словно я все забыла по какой-то причине. Или кто-то нарочно стер память в ответственный момент.       Его рука захватывает рюши на моем корсете, он слегка поправляет их, подбирая заодно нужные слова.       — Тебе хочется, чтобы я заходил вечером?...       Мне показалось, что в тишине что опустилась после этого глупого и абсурдного вопроса, где-то прокричала ворона, умирая со смеху. Я бы тоже по полу каталась, если бы не его серьезный взгляд.       Блять, блять!       Это он чего там себе уже надумал-то? О, нет. Только не говорите, что он меня уже в жены планирует брать.       — Так, погодите... я не о том.       — Разве не очевидно? — вдруг начал мужчина, придвинувшись так близко, что мне пришлось почти падать к какому-то кривому дереву с огромной ветвистой кроной. — Вы ведь тоже проявляли знаки.       — Знаки? Какие еще знаки!       — Внимания, естественно.       Это что еще такое? Это какого черта вообще творится? Я последние дни только и делала что пахала на этого папу Карло! Все руки и колени стерла, херача его винограды на палках, а потом и в складах. Да что он несет!?       — Вообще-то, к вашему сведению, уважаемый начальник, я даже в вашу сторону не посмотрела! Ни разу. У меня на неделе были заготовки, подготовка почвы к поливу, потом еще проверка сроков в складах, а еще я...       Он притягивает нежнее легкого ветра, одаривая мягким поцелуем. Грудь трепещет, разнося по всему телу странный, волнующий импульс. Он слегка отдаляется, издавая хриплые вздохи.       — В таком случае, просто скажи что против.       Губы еще горят от его поцелуя, как и что-то в области сердца, и совсем не хочется ему отказывать. Почему-то.       — Не хочу.       Он снова прикасается губами, отчего колени подкашиваются, а ноги ощущаются как вата.       — И еще раз, — не унимается наглец.       — Не... хочу...       Не трудно догадаться, что последовало дальше. Неугомонный, несносный, а еще очень умело целующийся хитрец. Так бы и поотрывала его милые алые волосики.       Он тут же хмыкнул, пряча ухмылку. Степени моего негодования не передать.       — Вот сразу бы так.       — Вы знаете, что принуждение не является нормой для настоящего мужчины...?       — Я бы не позволил себе такое отношения, не зная твоих предпочтений.       — Каких еще предпочтений...?       — Ну как? Самых настоящих, покровительствующих.       И тут мне и правда немного стало страшно. Но, в отличие от прошлых разов, где я молчала или пускала все на самотек, теперь я не стану замалчивать. И пойду в атаку.       — Почему вы назвали меня тогда чужестранкой? Откуда вам известно это?       Я попала в точку? Он тут же помрачнел. Неужели... он и правда?       — Странно считать иначе. Твоя речь, манеры, даже то, как ты носишь одежду — все говорило об этом, — оправдания звучат как истина, и не прикопаться.       Его лицо напротив стало совершенно непроницаемым. Виртуозно захватив плечи, он стянул кружевные рукава ниже, чуть оголив кожу. Мне это не понравилось.       — Мне не нравится такая откровенность!       — А остальное платье тебя не смущает?       — Смущает!       — И потому ты молчишь все это время? — спокойно спрашивает он.       — Ну...       А ведь и правда, прошло почти около месяца как я тут впахиваю, а о смене формы я так и не заикнулась. Странная ситуация.       — Говорю сейчас, — упираюсь я, неся чушь с уверенным лицом. — Раньше... забывала.       Рагндвир смотрит некоторое время прямо в глаза, словно ищет в них что-то. Волнение его выдают дрожащие пальцы, что тут же прячутся за спину.       — Если бы ты только заикнулась, то я в тот же день послал бы к портному свою главную горничную.       — Эм... — чувство волнения не остается незамеченным. Но на его уловки я больше не куплюсь, пока лично не увижу кто такой Пепельник.       — Это платье — уже уволенной ранее горничной. Ее параметры были меньше. А ваши... — он случайно пробегается взглядом по груди, и тут же уводит взгляд, невзначай кашляя. — Разнятся. Сильно.       — Ну здрасьте приехали... Может еще мешок бы выдали мне, чтобы...       Он не удерживается от нового поцелуя, и я чувствую спиной, что какая-то ветка воткнулась мне чуть ли не в святое место. Набравшись смелости испортить такой интересный момент, я решаюсь чутка его толкнуть.       Мужчина видимо того ну совсем не ожидал, уже приняв полную покорность своего нового зверька. И оттого, почти в мгновение повалился куда-то в кусты, заодно и ухватив за собой кричащую меня.       — Господи, вы куда!       — Хотел бы и я поинтересоваться у вас...       Лежим. Он на грязной земле, что в миг испортила его дорогущий костюм. И я — на нем. Не сказать, что я бы расстроилась, если бы замарала платье сильнее, но шов прямо на груди, что в момент разошелся надвое... немного обидно, нет?       Зато мужчине ну почти что праздник. Ну, а кто из них не обрадуется девушке, что тут же вывалила на него все самое ценное при себе?       — Если еще раз посмотрите, я закричу, — возмущаюсь я, собирая все выпавшее и прикрывая руками.       — Я... не хотел... — почти шепчет он, нервно дрожа и смотря куда-то. Ну хоть куда-то.       — Да конечно... И в тот раз тоже?       — Ты злишься на то, что я игнорировал? — он перевел глаза, захватывая руки своими.       — Нет, я не об этом...       — А мне кажется, между нами есть что-то невыясненное.       Сама не пойму, что я к этому красноволосому прицепилась. Голова уже раскалывается. Возможно, по вине прошлых отношений все отчаянно хотела какой-то отдачи или человеческого отношения от каждого, с кем случается... оно самое.       И если в случае с тем ментом-извращенцем мной руководит скорее страх и стыдоба. То с этим...       Блять, я вижу Пепельника, а не его. Неужели так хочу верить, что это и правда он?       Они ведь вообще из других миров.       Но вот тебе и разгадка.       — Жизнь здесь... нелегка, — тон его голоса поменялся, как и выражение лица. Он сделался не просто мрачным. Будто, старался бороться с чем-то, что вот-вот порывалось наружу, распахивая потаенные уголки души и сердца. Ему было тяжело и трудно держать зрительный контакт в этот момент.       В нем было просто узнать саму себя.       Когда рвешься к свободе, осознавая как крепко связаны ноги.       — Да тише вы!... Уже...       Непроизвольно затыкаю его ладошками, даже немного грубовато. На себя самого всегда тяжело смотреть.       — Я ничего от вас не жду, господи! Просто... хотя бы не прячьтесь. А то мысли посещают, всякие нехорошие.       Спустя какое-то время обдумывания, он кивнул. И ладони отодвинулись.       — Проблема не в том, — почти что рычит тот.       — А? Тогда в чем...?       Лежать на своем начальнике конечно заманчиво, но не в моменты когда он смотрит так — по-звериному. Не знаю что ему там в голову ударило: дурманящий виноград, ароматные яблоки прямо над головой или мой разъехавшийся корсет, но лицо его снова переменилось.       Он привстал, еще и со мной (сил с ума сойти)! А затем прижал так крепко, что я подумала, что выплюну ребра.       — С тобой тяжело держать себя в руках, — прошептал на ушко хриплый голос.       И тут меня осенило — это же мое проклятье. То самое, что манит монстров и нпс. Но его это как касается? Или не в проклятье дело?       — Эм... Вы это о чем вообще?       Теперь ощущать землю под собой представилось лично. Руки чувствуют холод и сырость по обе стороны от головы, пока грудь предстает в неглиже. Он впивается в глаза так грозно и проникновенно, что кожа идет мурашками.       — О том, почему не могу быть ближе. Ты ведь тоже это чувствуешь?       Только идиот не понял бы, что на пареньке хоть чайник кипяти...       — Эм... Я немного... Не поняла, — хочется дразнить, и очень жестоко.       А вот ему уже все равно. Возьмет и здесь, среди кучи грязи и сырости, если сорвется. А к тому все и ведет.       — Не стоит играть с огнем, — он снова приближается, отчего сердце пропускает удар. — Последствия необратимы.       — Я... Просто...       Его губы обжигают, увлекая в страстный и глубокий поцелуй, от которого идет кругом голова. Перед глазами все мутнеет, а внизу живота разгорается пламя. Он чувственно ласкает уязвимые точки на теле, а затем с нечеловеческой выдержкой отстраняется, одаривая плечи тяжелой тканью своей накидки.       Его крепкие пальцы сжимают подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.       — Приходи ко мне вечером. За новым платьем, — молвит, едва заметно ухмыляясь, а затем сбитым шепотом добавляет. — Чужестранка.       Сердце стучит в ушах, а лицо наливается алой кровью. Я снова вижу в нем Пепельника. Не уж то я успела в того влюбиться? Да нет же, это было бы очень легкомысленно. И глупо.       И тупо.       Просто, видимо, голова моя больная находит некое подобие очарования в той жестокости, которую он проявил... пускай и в страстном сексе. Это сути не меняет!        Это как агония или помешательство.       Типо, когда всю жизнь растешь с алкоголиком начинаешь подбирать его черты в других людях, тем самым подменяется картина мира. Алкоголик — значит, например, отец. А отец — это хорошо. Это семья и дом.       И кому уже дело до ваших подмен морали и понятий. Попробуй объясни это пострадавшему ребенку внутри.       — Ох... ну что же это в самом деле-то... — голова колит странной болью, и я кое-как поднимаюсь, последовав к ближайшему водоему, после ухода начальства соответственно, чтобы перевести дух.       Здесь чудесно и тихо, монстров нет. Только шум воды, лягушки прыгают и ветерок остужает головешку под такой высокой температурой. Плюхаюсь на траву под каким-то деревом неведомого вида и прислоняюсь макушкой. Губы еще горят как и кожа на запястьях, но совсем не хочется думать.       Ни о хозяине винокурни, ни о Пепельнике, ни о том, что скоро в мою жизнь снова придет одноглазый мент с допросами, и мне придется притворятся идиоткой, чтобы он не посадил меня или не выебал. Ладно, последнее я жду из спортивного интереса.       Но в тюрьму не хочу. Я сюда попала для отдыха и счастья, а не сроки мотать с братками. Не моя тема точно.       Ветер шелестит, а с ним приносится сладкий запах каких-то ягод, ароматы цветов и свежей травы, какие-то слегка спаленные ноты (возможно где-то Солнце что-то выжгло), и разные-разные другие дуновения, которые я не могу определить.       Что-то мокрое, что-то острое, что-то склизкое...       С ума сойти. Если бы я рассказала кому-то об этом, возможно мне бы не поверили. Интересно, как там мой недо парень... Наверное, даже не вернулся в квартиру раньше, как и обычно. Вода из крана все затопила, а я валялась как мешок, вся вздутая и некрасивая...       Пальцы тянутся к припрятанной сигарете, когда мысли снова застилаются чем-то темным. Дымок поднимается к веткам на самой большой высоте и теряется в игре маленьких лучиков и зеленых листьев.       — Да уж, и хоть живу неплохо, все равно возвращаюсь туда, где жить было невозможно. Это прикол ума какой-то? Или щедрость от пережитого домашнего насилия? Спасибо, очень мило с вашей стороны.       — Ух ты, не хотел подслушивать, — возникает над головой уже знакомый силуэт и звучит не менее знакомый голос.       — Я думала, вы уже не вернетесь.       Он хихикает, а затем склоняется прямо к лицу.       — Ну как же? Я ведь капитан, мне нужно проводить допрос, — глаз игриво подмигивает, но не находит какой-то нужной реакции, и чуть щурится. — Плохой день?       Найти собеседника в извращенце — я даже не знала, что эта возможность будет мною рассматриваться. Но в таких состояниях я всегда уязвима, поэтому не судите строго. Тут хоть с камнем заговоришь.       — Ну...       Затяг длится дольше положенного, и он медленно кладет на сигарету свои пальцы, не позволяя сделать новый после выдоха. А также, буквально вынуждает обратить внимание на лицо, что уже несколько продолжительных минут смотрит с такой проницательностью.       — Уж лучше говорить, леди, чем убиваться в этом яде.       — Лучше для кого?       Вопрос ставит в тупик, позволяя снова затянуться.       — Ты интереснее, чем я думал, — хихикает тот, прикрыв глаз и присев неподалеку, как бы невзначай примкнув к моей спине своей.       — Даже не знаю что и сказать.       — Можешь ничего не говорить, — он прижимает к себе колени и подпирает щеку, смотря куда-то вперед, в глубь дрожащего на ветру леса.       После — и правда не хочется. Может в молчании есть своя магия, как и в нужных, правильных словах? Не знаю, но именно оно часто приходится кстати. Чаще слова не передадут всей глубины и огромным исписанным текстом, а секунда тишины скажет все — и даже больше.       Конечно, порывающееся желание все ему выложить имеется. Но он — не тот человек, я — не тот человек. И обстоятельства — не те.       Моя история уйдет так же бесследно, как и все эти пепельные искорки, сжигающиеся в воздухе перед глазами. Быстро, мимолетно. Я не хочу оставлять после что-то, как бы странно то ни было.       Не каждый хочет вставить свою корявую и грязную страницу в книгу жизни мира. Нахуй надо.       Но, с другой стороны — не хочется и чувствовать это. Что ты пустое место.       — Леди, вы когда-нибудь были в пустыне? — вдруг спрашивает мой случайный собеседник.       — Пустыне? Нет.       Он усмехается, погружая пальцы в свои волосы. Я чувствую как пару прядок оседает на меня.       — Там страшно жарко.       — Ну и зачем мне туда нужно?       — Там есть и плюсы, — задумывается он, как-то по-особому меняя взгляд, словно размышляет о детстве в деревне у бабушки. — Высокие пальмы с сочными плодами, гремящие как колокольчики скорпионы под ногами, ночные бураны, осыпающие песочные волны к ногам словно золото...       Прерывать его речь как грех на душу. Я закрываю глаза, стараясь представить себе эти картины. А он продолжает.       — Среди раскаленных морей ноги утопают медленно, уходя в рябь и ей же обжигаясь; в спину бьет необузданный ветер с грозным свистом. Впереди, среди каменных руин и обломков прошлых цивилизаций, вырастают огромные пирамиды со своими причудливыми формами, фигурами, росписями... Их хочется рассматривать часами, молча внимая той истории, которую они ведают.       Он тихо смеется после, устало пройдясь ладонью по лицу и глубоко вздохнув.       — А женщины там есть? — пытаюсь немного разрядить я обстановку, слыша в его вздохе какую-то непередаваемую тяжесть.       Мужчина смеется легко и непринужденно, словно поймав мои намерения, но приняв с благодарностью, что не нужно объясняться.       — Конечно, очень много.       — Очень?       — Да, пустыня большая.       — Они в песке спят что ли?       Он снова смеется, заливаясь смехом как в последний раз. И поворачивается ко мне, чтобы встретиться взглядами.       — Может и да, — его рука касается подбородка и медленно проводит по тому невидимую линию.        Сердце немного замирает, как только я вспоминаю какую тайну обо мне хранят глаза напротив. И сглатываю нервный ком, понимая что от пристального взгляда не уйти.       — Зачем вам меня допрашивать?       — Как раз ждал этого вопроса. Но раз ты хочешь выяснить это до самого процесса...       Он что-то прикидывает и кивает.       — То расскажу сейчас.       — Я могу и без допроса рассказать, что вам нужно.       — Ох, даже так?       — Вас это вообще не удивило?       Смех снова наполняет окружающее пространство.       — Тебе сказать честно, или немного помучать? — он приближается, останавливаясь от губ так близко, что екает что-то внутри.       — По крайней мере, не надо будет далеко кататься.       Духота нарастает, хотя и рядом водоем. Я скидываю все на его дыхание. Он дышит сдавленно, горячо, и делает очень глубокие вдохи, словно стараясь себя успокоить из-за чего-то.       — Все равно придется, милая леди, — он чуть приближается, вынуждая отклоняться назад; это его забавляет. — Не все можно сделать тет-а-тет. Как и в допросной комнате.       — Это...       — Не думай о лишнем сейчас, — он почти целует, но внезапно резко отдаляется, оставив после странную призрачную пелену пустоты. — Время придет и ты все узнаешь. Но я рад, что ты готова сотрудничать, а не с позором сбегать. Это... вызывает восхищение.       Он вальяжно помогает встать с места и отряхивает, не обделяя вниманием укрытые плечи знакомым элементом одежды. Капитан ухмыляется.       — Что ж, придется постараться ускориться. А то, думается мне, у меня осталось не так много времени...       — Вы о чем?...       — Да так, — мой вопрос встречается невинной улыбкой.       — Нет, погодите, хотя бы намекните...       Отчаяние и страх от нахождения с ним дополняется странным волнением.       — Не переживайте, моя леди. Я никогда не причиню вам вреда.       — Но...!       Он кивает, а затем целует в висок — невесомо, нежно и медленно. От него пахнет морозом... и вином. Почти перед его уходом, я чуть срываюсь в направлении его удаляющейся по тропе фигуре и роняю:        — Ваша история о Пустыне... Я... Хотела бы побывать там. Думаю, там действительно так же красиво, как вы и описывали.       Его плечи дрогнули, когда тот остановился. Не поворачиваясь, он тихо-тихо отвечает:       — Я с радостью покажу ее вам, леди.       После странная пустота внутри, перемешанная с тьмой пугающих мыслей, оборачивается чем-то теплым и раскаленным, как и его чудесные описанные края. Словно, Солнце той самой Пустыни взошло над головой.       Нет, правда...       Я с ужасом осознаю, что уже как пол часа нахожусь под прямыми лучами и мне напекло. Срываясь с места, тушка кое-как достигает прохладной тени безмолвной винокурни, минуя массивные двери. Пожалуй, на сегодня хватит дальних далей и жары.       В просторной прихожей тихо ходят часы. Время движется угрюмо, тяжелой стрелкой огибая циферблат. А затем по пустому пространству разносятся мелодичные звуки нового часа. Прислуга куда-то испарилась, что наталкивало на не самые приятные мысли.       Может быть, в игре сейчас какое-то типо событие, мероприятие, и потому все сбежались на помощь? Ну, фестиваль вина? Или там, костра?... Хрен его знает.       Не чувствуя ног, тихо бреду по деревянной лестнице куда-то вверх. Мысли улетают, а платье неприятно липнет из-за пота. Вероятно, накинутая шуба... или что это вообще — дала о себе знать в такой злополучный день. Но я все равно благодарна за нее. Было любезно не оставить меня в чем мать родила, а отдать свое.       Это, знаете ли, не каждый сделает. А тут и выручил...       — Ох... какая же я потная, просто ужас...       Идти с каждым шагом все труднее и неприятнее. Шубка остается висеть на ручке в коридоре между комнатами, когда терпение окончательно лопается. Терпеть касание плотного материала к мокрое коже... Ну уж нет. Лучше я тут сразу лягу.       Ничего противнее не существует, клянусь!       И как хорошо, что ванна близко. Вот только есть проблема...       — Блять, да открывайся же ты!       Я клянусь, что дергала за все что есть и нет, вертела, переворачивала, двигала... воды нет! Я обошла каждую ручку и кнопку, что нашла в просторной комнате, осмотрела все узкие углы и щелки, да даже в ящики залезла чужие... пустота. Как будто шутка какая-то. Не иначе.       — Это прикол какой-то что ли?...       Эту ванну мне показали горничные, выдав все принадлежности, пушистое полотенце и даже выделили мне свой уголок в виде маленькой полочки... но толку то.       Усталый вздох, а за ним сползающее на пол не менее усталое тело. От бессилия хочется плакать. Эх, ну что за дуреха? Снова ничего не могу. Как же все сложно в этом мире.       — Помочь?       Мой спаситель снова рядом. Даже и не удивляюсь, когда он вновь оказывается в нужное время в нужном месте.       — Здесь сломался вентиль, — подмечает Рагндвир, что-то перекручивая над головой. — Давайте провожу в работающую ванну.       Но вместо веселого согласия он встречается с моим слегка уставшим и замотавшимся взглядом. Не задавая лишних вопросов, лишь подает руку в ответ на молчание. И я снова принимаю помощь, совсем забыв о полуобнаженном существе. Хотя и бояться нечего — мой джентльмен тактично уводит взгляд всякий раз, как ему приходится проверять плетущуюся за ним меня.       — Возьмите пару дней отдыха, — говорит он в своей спокойной манере. — Это не уйдет из жалованья.       Ответить что-то не выходит. В голове моей пирамиды и песок, а еще жара — такая противная, прямо как та, что была утром на виноградниках. Начальник снова оглядывает внимательным взглядом. И резко тормозит, из-за чего я буквально впечатываюсь в его спину.       — Ой!...       Он берет в свои руки мои и с внимательностью осматривает, будто обращает мое внимание на себя из странных, уносящих мыслей нарочно.       — Странно, что руки до сих пор не зажили...       Я вижу волнение в его глазах, не понимая опасений. Царапины? И всего-то? Но для него это словно конец жизни. Он поджимает губы, хмурясь.       — Я просто перетрудилась и появились новые, сегодня, — остудить тревогу не удается, лишь наоборот — сделать чуть ли не хуже.       — Это не шутки.       — Да, я знаю, просто...       — Вы не понимаете... — он поправляет себя.       Такой резкий тон вынуждает поднять к нему взгляд. Да он снова весь красный и сбито дышит.       — Это всего лишь маленькая ранка. Какая тут может быть тревога? Подумаешь. Через пару дней все пройдет...       Он отчаянно хочет что-то чуть ли не выкрикнуть, но тут же замолкает. Он резко дергает свои руки к себе, и спешно мчится по коридору, запустив руку в свои волосы и нервно те сжав.       О чем он думает? Почему он так переживает?... Такой он странный, Господи...       — Ванна... — сдавленно бросает он, зажигая свет и входя внутрь.       Она по размеру меньше, но зато в ней есть широкие и красивые окна, выходящие на высокие и цветущие деревья. До подоконника даже долетают нежные, сладко пахнущие лепестки, а еще видно горизонт, за которое заходит уставшее Солнце. Дар речи потерять не сложно.       Мужчина прислоняется к плитке, когда я делаю пару шагов к окну. Ветер трогает волосы, когда я слегка приоткрываю старые ставни. Пыль мешается с лучиками, блестя в воздухе не хуже золотого песка в Пустыне.       Вокруг все блестит. И чистая ванна, и полосы света на стенах, и даже его глаза в отражении окон.       — Почему вы так смотрите?       Он не уводит взгляд, а ответ не спешит покинуть сомкнутых губ. Молчу, но это длится недолго. Мне хочется — ужасно хочется услышать его голос в этом моменте. Таком магическом, сверкающем загадкой и тайной. И его тайну мне тоже хочется узнать.       — Вы для меня — как самая странная книга, язык который никто не может разгадать долгие века, — отзывается, наконец, тот.       Как точно подобраны слова. Для меня он — точно такой же. И что бы нас не разделало, миры или время, характеры, жизнь и прочее, я все же уверена, что мы с ним слишком схожи.       — Я хотела поблагодарить вас, — это желание точно возникло без причины.       — За что?       Я включаю кран, попутно наполняю пустую деревянную ванну, и тихо смотрю в свое отражение.       — За все.       — Какая глупость, — вздыхает тот, осторожно закрыв дверь.       Неудивительно, что он тут собирается оставаться.       — Нет, правда. Все так, как вы тогда говорили. Мне не повезло с людьми на своем жизненном пути. Я по сути собрала всех ненормальных, у кого даже не смогла попросить бы помощи.       Тишина нарушалась лишь моим голосом. Он позволил мне излить внезапный порыв души.       — Я рада, что мне удалось хотя бы узнать, каково это... когда кто-то готов прийти на помощь, не требуя что-то взамен, или не ожидая такого же в будущем, вынуждая трястись от навязанной ответственности.       Что-то снова меня с ним на разговоры прет. Но уже все равно. Это лучше, чем молчать на доброту и человечность.              — Значит, я был прав?       Позади слышатся тихие шаги.       — Что-то типо...       — А в остальном? — он склоняется к плечам, укрывая их руками, и опуская поверх свой подбородок.       — Ну... остальное я не особо четко помню...       — Как жестоко, чужеземка.       — Я же была чужестранка?       — Это имеет разницу?       — Ну, думаю да? — прикидываю я.       — А что вам больше нравится?       — Думаю, скиталица.       — Скиталица?       — Ага.       Он хмыкает, и я чувствую как по коже прокатилась едва уловимая волна дыхания.       — Странное название...       — Прямо сильно выделяется? — уточняю, на всякий случай.       — У нас так не говорят, — он прикрывает глаза, упираясь в шею. Тело чувствует легкую тяжесть, но она не давит.       — Значит, нельзя?       — Можете сами дать название себе. Буду обращаться как удобнее.       — Самой дать название... Тяжело...       Крепкая рука ложится на вентиль, когда уровень воды достигает необходимой отметки. Мужчина что-то высыпает легкими движениями в воду, почти жонглируя разными баночками в руках.       После — вода сверкает, словно бриллианты.       — Это еще что?       — От усталости, что-то подобное лекарственным отварам.       — С ума сойти, — восхищения скрыть не удается. — А это не может навредить?       — Нет. Дозы лекарства рассчитаны и выверены в капсулах. Все в порядке.        — Вот как...       Не теряя времени, мой сегодняшний банщик тут же подхватывает меня на руки и ставит на бортик, придерживая. Ощущение такое, словно мне снова пять лет и меня моет мама.       На последней мысли картинка перед глазами вдруг дергается.       Мама.       Как долго я не вспоминала о ней с тех пор. А ведь когда она была рядом, то и семья, кажется, не так отчаянно быстро разваливалась. Помню запах ее платья и рук после мытья посуды. Помню искрящийся взгляд, когда развод с моим горе отцом был одобрен, ее подбадривающие слова, что мы обязательно уедем заграницу и откроем собственный магазин платьев.       Да...       Тогда я очень любила носить платья и все девчачье. У матери был замечательный стиль и вкус в одежде. Жаль, что она все же решила поехать в тот день к отцу за оставшимися вещами. Если бы только... если бы только она не поехала...       — Вы снова льете слезы, — подмечает коллега по ванне, почти стянув всю одежду.       — Подадите мне сигарету?       Он тут же протягивает ее, откуда-то уже зажженной. Могу поспорить, что спичек с собой у меня уже не было — последняя ушла на улице, когда я болтала с извращенцем. Но Бог с ним всем.       Делаю затяг, нервно дрожа пальцами.       — В ваших глазах много боли.       Странно рассуждать с мужчиной о подобном, стоя полностью обнаженной, еще и на бортике ванны. Но взгляд уходит к нему, роняя пару капель слез с ресниц.       Сказать ему нечего, черт возьми. Куда не плюнь, а одна история охерительнее другой. Неужели, вся моя жизнь и правда полна одного дерьма?       — Вспомнила о маме, — почему-то откровенно выдаю я, впервые не страшась показать такое уязвимое место.       Он молча смотрит в глаза, с которых все льются и льются слезы. Глаза его не меняются, оставаясь такими же спокойными, как тихий прибой в гавани. Так и хочется в них утопиться.       Цепляя за бока, мужчина приподнимает (извините меня, вообще не худую и легкую) тушку и опускает по колено в воду, заходя следом. И усаживает... на себя. Впрочем, подобное со мной уже кажется было, не удивительно.       Но не пристает. Держит дистанцию, приобняв за талию и упирается лицом в спину, давая возможность то ли докурить сигарету, то ли до рассказать то, что вырвалось краткой фразой.       — Она умерла несправедливо рано. Из-за урода, — продолжаю курить, чувствуя накипающий гнев.       — Давно?       — Ох... — с губ падает дым, когда лицо обременяется задумчивостью. — Наверное, уже лет пятнадцать прошло...       — Пятнадцать.       — Ага, много. Кажется, пора уже начать жить...       Его захват на талии становится крепче, все внутри замирает.       — У трагедий нет сроков давности.       Всегда порой удивляло как некоторые люди способны подобрать к тебе нужные ключи — слова, что станут отправной точкой истерики, паники... или отчаянных рыданий. Не знаю я, не знаю!       Просто, тело чует — ему можно раскрыться. Можно рассказать все до последней капли. Так почему язык дрожит, зажатый зубами?       — Я знаю, оно испепеляет.       Не знаю какими манипуляциями и фокусами, но я уже прижималась к нему грудью, пряча хныкающее лицо где-то среди копны алых волос и напряженной шеи. Он недовольно хмыкнул, напрягаясь так, словно тягал железо.       Но учитывая свое состояние — мне важнее оказать поддержку с моральной стороны вопроса. Потерпит, не умрет. Недовольно, но все же бедолага к себе прижал.       — Я ведь уже говорил о том, почему вас избегаю?       — Да, там что-то про возбуждение было, — киваю я, не стесняясь упереться носиком в шею.       — Сейчас не самая лучшая ситуация...       — Вы ведь леди не оставите в беде? Да и к тому же... сами напросились. Вас никто не заставлял лезть со мною в ванну.       — Вы бы не залезли в таком состоянии.       — Оправдания не очень.       — Правда? Я старался.       Кажется, я впервые слышала его смех. Внутри все сжалось от приятного тепла. Как же странно, что с ним я вдруг перестала думать о Пепельнике. А может и ну его нахуй, ошпаренного того? За все время он ни разу не вышел на поиски, не спрашивал ни у кого, даже письма не написал...       — Знаете...       — Вы о чем?       — Я сначала думала, что вы очень похожи с одним человеком...       — А теперь?       Его руки странно сжались, и даже, кажется, вздрогнули? Но я не обратила особого внимания,, припомнив как влияю на него.       — Теперь я понимаю, что вы совсем другой человек. Тот — такой мудак, на самом деле.       Я захохотала что было сил, ощущая прилив какого-то приятного настроения. А вот глаза моего собеседника... странно блеснули.       — Он... никогда не сравнится с вами. В вашей человечности. А еще в том, как сильно вы всегда стремитесь быть там, где человек находится в беде. Другой человек, "тот" — просто импульсивный пень, который плевать хотел на чувства других. Может он вообще из выгоды другим помогал, или денег. Конечно, он тоже выручал меня, но я бы не назвала его героем. Герои маски и плащи не носят, они... скромнее что ли...       Новый смешок почти выбивает из него рык.       — Так что да, знайте! Я больше не стану сравнивать вас, так как это уже оскорбление. И тот человек пускай гниет в тюрьме алчности и самомнения, в которую попадет из-за своей жестокости и-...!       Он накрывает губы слишком резко, будто нарочно останавливает речь. А мгновением погодя я вдруг понимаю, что мужчина прижимает ко дну ванны. Пузырьки поднимаются вверх, к поверхности, избавляя рот от лишнего ценного воздуха. Я задыхаюсь, но не могу освободиться от захвата.       Его цепкие крепкие руки прибивают к плотной древесине, и намертво фиксируют. Не пошевелиться. Тело бьется в ужасной панике, не в силах высвободиться даже для вдоха.       Что это? Снова... то самое чувство томящегося волнения и предвкушения.       Немой крик затихает, позволяя губам жестче углубить поцелуй, впуская солоноватую воду в глотку. Она обжигает... или обжигают его губы, путая мысли и ощущения, ползущие по каждому сантиметру кожи.       Распахивая глаза под водой, я вижу его напротив. Он пылает странной чувственной яростью, нетерпением и страстью, что таил где-то очень глубоко внутри тела и души. Она грубовато выливается в резкие движения и необъяснимые поступки.       Легкие обжигает, когда голову с силой вырывают к поверхности из лап удушающей мыльной жидкости. Не зная себя, жадно хватаю свежий ветерок из распахнутого окна. С волос и лица льются струи, вынуждая кашлять, чтобы те покинули и горло.       — Что вы... делаете?...       Он отталкивает непонятным поведением, но в этой загадочности есть и своя притягательность. Глаза напротив прожигают изнутри, дотягиваясь, кажется, до самых отдаленных уголков сущности. Ему хочется броситься в руки и покориться, равно также как оттолкнуть или послать нахуй.       Странный коктейль.       Но он снова молчит, вынуждая гадать о том, что в его голове. Как смотрят глаза и что в них скрыто. Как движутся руки, замышляя коварство или подлость. Или, хотят касаться без скрытых помыслов или подлянок. Просто... как мужчина, который хочет узнать женщину, к которой питает интерес.       Не животный, а немного... другой.       Где на первые места выходят не инстинкты, а что-то более не платоническое, глубокое. Или же, я ошибаюсь?       — Я ведь говорил, — повторяют губы напротив. — Обо всем, что вы со мною делаете.       Резкий захват и я уже поверх бедер. Грудь показывается из воды, замирая прямо напротив его лица. Стыд почти закладывает уши.       — Каждый раз... когда вы рядом, скиталица, мне хочется рвать на себе волосы, лишь бы прийти в чувство, и убрать с глаз похабные картины...       — Их... так много?       Вокруг становится душно, отчего голос предательски дрожит и садится.       — Очень.       Прикусывая нижнюю губу, я чувствую напряжение, завязывающее внизу живота плотный, крепкий узел. Грудь подрагивает, но он не убирает глаз с моих. Он смотрит проникновенно, почти в самую суть. Это даже страшнее, чем быть сейчас в его власти полностью раздетой.       — Я буду просить прощения за каждый раз, когда трогаю вас без спроса, но... иногда здравый смысл стирается, оставляя лишь оглушающий звук сердца, — он хрипло рычит, приближаясь к вершинках и чуть прикусывая каждую из, между ними тянется горячая мокрая нить слюны.       С губ срывается тихий стон, не в силах быть утаенным на его поступок.       — Просто... простите мне то, что я не в силах держать. Больше не в силах.       Шершавый язык, играя, касается кончика соска, рисуя его окружность. Ванна наполняется тихими вздохами, а руки, мирно лежащие на его плечах, впиваются в плотную рубашку. Если бы он был раздет, то следов от ногтей точно было бы не избежать.       Волна пробегается по телу, когда он берет в плен другую грудь, повторяя манипуляции. Он медлит, чувственно лаская уязвимые места, а затем сжимает мягкую плоть, придвинув их друг к другу, и все наблюдает.       То, что оказывает наибольшее влияние становится центром его дальнейших действий.       — Ха... — тихо срывается с губ, когда язык захватывает один из сосков, погружая в рот и начиная посасывать.       Давление сильное, что почти втягивает мягкую кожицу глубоко, и выгибает спинку навстречу.       — Ч...черт... Хах...       Он не останавливается, проделывая те же манипуляции с оставшейся без внимания соседней вершинкой, лаская обе по очереди. И когда те уже блестят от тягучей слюны и краснеют, отстраняется.              — Вы такая же сладкая, как и в ту ночь, — шепчет обольститель, вынуждая вспоминать непотребства того дня.       Ему нравится эта игра. И понять это весьма просто — по огонькам в глазах... и твердому бугорку, который увеличивается все больше с каждой минутой его соблазнений.       — П... прекратите говорить так...       Его длинные пальцы покидают перчатки и погружаются под воду. Я чувствую, как он вводит их внутрь, слегка раздвигая стенки и внимательно проверяя те на наличие смазки. Под водой это тяжелее определить... но не ему.       — Уже вся мокрая...       Он входит не резко, но плотно и почти до самого основания. Крик катится с губ, все тело дрожит от внезапной горячести и пульсации. Его руки еле держат бедра, стараясь не причинять боли.       — Ха... ах!       Глаза закатываются лишь от легких толчков, когда по воде бегут волны. Он ритмично двигается, захватывая соски по одному и влажно посасывает их, втягивая, а затем прикусывая.       Смесь удовольствий сносит крышу, заставляя судорожно цепляться за бортики ванны, ища опоры. Он ритмично входит, погружая горячий член все глубже. Мысли стираются ластиком. Я не в состоянии сдержать пошлые стоны, которые ранее не знала.       — Ха... Х...Хорошо...       — Мх... скажи... еще...       — Х..хорошо... Мхф...!       Слова прерываются вскриком от касания головки к самой матке. Ноги сводит, когда он выходит полностью и со сдержанной резкостью погружается в то же положение. Волны странных покалываний усыпают тело.       Все горит, вынуждая кусать губы в кровь. Он наслаждается реакцией, не уводя взгляда. А я уже почти теряю сознание, двигаясь в его такт под непроглядной толщей розоватой воды.       — Мх... Я... черт...       — Ну же, скиталица. Самое время кончить, — он резко поднимается из воды, упираясь внутрь грубо в этом положении и с той же грубостью целует.       Мокрые от слюны соски упираются в его рубашку, пока он играет с дрожащим языком во рту своим и двигает бедрами. Все внутри сжимается с новой силой, вырывая у мужчины новый рык. Он прикусывает нижнюю губу, а затем лижет ее, вмешивая в поцелуй металлический привкус крови.       Мы сливаемся в странном танце страсти, ощущая общую волну нежности и притяжения. Он глубоко входит, чуть приподнимая мои дрожащие бедра мученицы, и с азартом опускает, насаживая на свое прекрасное горячее достоинство.       Я почти воплю, чувствуя обжигающие слезы. С ними приходит и оргазм, прокатываясь от самых нижних мышц, сокрытых в воде и до самых сосков, затвердевших и тут же изошедших тряской.       Руки уверенно притягивают к себе, пряча лицо в промокшую насквозь рубашку.       — Ха... Завтра... сменим твое платье...       Воспоминания обрываются. Тело обмякает в объятьях после сладкого плена. Только хриплые вдохи льются подобно воде, вышедшей из краев.       Он по привычке прижимается к влажной, мягкой от горячей воды шее, а затем медленно облизывает.       — Все такая же... сладкая.