Безутешная жизнь НПС

      Посреди ночи меня разбудило неоправданное и ничем необусловленное чувство тревоги. Оно было таким нестерпимо паническим, что на мгновение мне показалось что я умираю: грудь зверски быстро сжималась от агонии, пока конечности исходили судорогами.       Не сказать, что это было чем-то новым.       До подобного яркого приступа я уже сталкивалась с маленькими неудобствами, связанными со сном. Но учитывая прошлую жизнь, просто их игнорировала. Мне было не интересно, что происходит физически, когда всегда находящаяся под рукой мазь могла все починить в одно мгновение. Как волшебным заклинанием.       — Блять... как больно...       Но в этот раз все изменилось.       Я узнавала в этом чувстве что-то давнее и далекое, что с каждым прожитым днем здесь, в затерянном мире, не пересекаемым с реальностью, стало мною забываться. Что-то "оттуда".       Тело в мгновение ока будто сложилось вдвое, а затем свесилось с кровати. Пряди волос заслонили лицо, не давая возможности увидеть куда я падаю, и как-то сгруппироваться. Резкая встреча с полом разнесла по лишенной света комнате глухой стук, а с ним мой сдавленный, безмолвный крик.       В такие моменты ты понимаешь, как чертовки страшно умирать одному. А вот так совершенно неожиданно, случайно и нелепо — даже страшнее. Подготовиться к смерти нельзя, это правда. Но...       Я не хочу умирать. Снова.       Руки трясутся так пугающе, что зажмуриваюсь. Я не хочу слышать свое сбитое дыхание, или как кости запястий содрогаются об деревянную наждачку напольного покрытия. Все это... слишком пугает, унося в те минуты, когда я планировала самоубийство, прокручивая варианты, и как это произойдет. Потеряв жизнь, я чертовски сильно начала ее ценить.       Только, от фантомов прошлого это не избавило. А скорее, наоборот. Населило каждый мой шаг и мысль пеленой прошлых ошибок, не позволяя спокойно вздохнуть полной грудью.       Спустя пару минут — резко отпускает.       Пот льется градом, мешаясь со слезами и каплями крови, скатывающимися с запястий. Жизнь возвращается на привычный круг, заменяя страшные картины смерти приторно спокойной и тихой рутиной. Мягкие радужные лучи рассвета проходят через дыры в стенах, крытые стеклом; лепестки цветов, опадающие к коленям дрожат, как перед гильотиной; ветер, окрашивающий спертый воздух сладостями фруктов, бутонов и прочими манящими ароматами, касается кожи как осколки или ржавое лезвие ножа.       Тело продолжает ощущать волнение, как и сердце, вырывающееся наружу из оков объятий реберных костей.       — Б... больно...       Рука тянется к свету, когда тело наконец поддается и разжимается из судорожного клубка мышц, кожи и костей. Вся рука... в царапинах. И пугает не то, что я сильно поранилась минутой ранее.       Раны... не зажили со вчерашнего дня. Те самые, после уборочных работ.       Находя свою аптечку, я ем все что вижу и лью на кожу снадобья, не жалея. Ничего. Кровь льется также, уже начиная пачкать пол.       — Что... это? Почему? — губы дрожат от ужаса; я замираю, еле держась, чтобы не сорваться на крик.       Первое, что приходит на ум в этот момент — позвать его, своего единственного спасителя, что всегда приходит на помощь. Но тишина не нарушается ни через минуту, ни через десять. Я знаю эти истории — сказки не существует в реальности. И меня ничего не спасет.       Как я догадалась? Он бы уже был здесь.       Шум гулких шагов, что доносятся сквозь плотную массивную дверь заставляют поднять глаза на ту. Легкая паника катится едва ощутимой волной, не позволяя даже попытаться куда-то спрятаться или найти что-то для самообороны.       — Так, так...       Он прерывается, застыв в проходе.       — Ты...       В мгновение к дрожащим рукам уже притрагиваются, вертя те и внимательно осматривая.       — Дело плохо, — подытоживает знакомый извращенец, кое-как ставя меня на ноги.       — Вас послал Дилюк?       — А ты догадливая.       Он с легкостью поднимает на руки уже вымокшее в поте тело, крепко прижимая к своей груди. Я слышу как звенят его украшения где-то над своей головой.       — Но вот... весьма легкомысленная.       Несмотря на его сражающую наповал притягательную улыбку, за ней совершенно нет ни капли веселья.       — Я не расскажу вам ничего!       Ком обиды застревает где-то глубоко в глотке, не давая сделать лишнего вдоха. Он просто взял и отдал меня? После всего сказанного ранее? Просто отдал в руки местной полиции?       — Думаешь, я тут за этим?       Удивленный взгляд останавливается где-то в области его глаза.       — Что? Неужели и правда?... — он смеется, осторожно переступая через ступени крутой лестницы. — Слушай, это уже хамство с твоей стороны. И ладно, что ты думаешь что он мог так запросто тебя отдать...       Мужчина с легкостью читает мысли, вынуждая вздрогнуть.       — Но думать подобное и обо мне...       Шаги резко останавливаются. Он слегка опирается на стену, а его захват становится увереннее. Лицо напротив театрально давит обиду, показывая как сильно его то задело.              — Я ведь тебя спасать пришел.       — Что? — показалось, что послышалось.       — А ты подумала о чем? Только о допросе... — продолжает он тираду, не обращая никакого внимания на меня.       — Спасать от чего? — повышается голос, сам собой, когда я понимаю что в текущем напряжении больше не могу тянуть с получением ответа.       Он меняет выражение на более мягкое и смешливое, придвигая лицо ближе.       — Леди, вы так сильно не любите собственную жизнь?       — Да о чем ты говоришь! — не выдерживаю я, на что тут же встречаюсь с холодной стеной.       Он небрежно охватывает кровавые руки, заставляя чувствовать эту боль более ярко и отчетливее, пока дрожащие ноги соскальзывают с его пояса. Я не в силах удержаться, отчего его цепкие пальцы буквально раздирают кожу под весом тела.       — Черт! Больно!! — доносится сдавленный крик.       — Теперь картина яснее? — его лицо на непростительной дистанции уже надменно искажается ядовитой улыбкой. — Твои раны не заживают.       — С чего... ай!       — С чего я так решил?       Он намеренно отцепляет мою руку от стены и тычет той в лицо, оголяя распухшую кожу и пару полос на той, которые легли друг на друга каким-то незамысловатым крестиком.              — Узнаешь, что это?       — Ц... царапины?...       Он усмехается.       — Да, царапины, — подтверждает тот.       — И... что?...       Его улыбка начинает пугать. Я чувствую каждой клеткой тела нечеловеческую опасность.       — Эти царапины сохранились с момента нашей первой встречи.       — Ч... что?...       Он наглядно вжимает ногти в бледную кожу, отслаивая тонкий эпителий. Это похоже на едва заметный покров, который образуется при заживлении, но еще неспособный полностью защитить рану.       И таких кожиц много — на каждом сантиметре запястья. Как только тот заканчивает свои манипуляции, вызывающие неприятные ощущения, я замираю.       Вся рука исполосована свежими ранами и царапинами, что были получены мной ранее — при добыче овощей и ягод женщине из близлежащей деревни, от ухаживания за виноградом на винокурне, даже... следы борьбы с тем ненормальным из города парусов...       — Почему...? — в ужасе я начинаю рыдать.       — Ну-ну, леди. Оставим сантименты на вашу благодарность за спасение на потом.       Его поступок наконец привел в чувство. Я осознала серьезность происходящего, прослеживая проблемы и со сном в общей связи.       — Вот так. Не дергайся, хорошо? — он вновь подхватывает на руки, в этот раз касаясь аккуратнее и более бережно, и попутно стирает слезы кусочком своей формы. — Твой милый начальник не продавал тебя мне. Скорее, попросил узнать как можно с этим помочь.       — Значит, он тоже знает?       — Догадливостью не ты одна наделена, леди, — смеется тот.       — Кто-то... кто-то еще знает?       — Уже да. Навестим одного моего старого друга, но прежде проявим манеры. Мы ведь не уйдем по-английски, леди?       Прежде чем я успеваю что-то осознать, мы с моим извращенцем уже находимся в зале приема. Кажется, эта ситуация уже как-то случалась. Но на удивление, красноволосый держится молодцом. Хотя, скрывать волнение — явно не его сильная сторона.       — Если ты ее обидишь, я отрежу твою голову.       — И я очень рад тебя видеть, братец, — смеется капитан кавалерии.       Его пылающие в ревности и страсти губы спешно находят мои, обжигая меткой собственности при ухмыляющемся родственнике. И он вовсе не стесняется делать это с таким откровенным порывом и даже пошлостью. Кровь приливает к лицу, а стыд душит. И кто из них больший извращенец?!       — Ох, я вам не мешаю? — кокетничает Кэйа, даже не думая отворачиваться.       Но его названный родственник не удосуживается наградить даже коротким ответом. Лишь испепеляет глазами.       — Верну в целости и... почти сохранности.       Рука Дилюка крепко врезается в плечо моего нового спутника, почти что до хруста сжавшись. Они переглядываются некоторое время, не произнося ни слова. И будто передавая друг другу какие-то важные послания неозвученным матом.       Выглядит забавно, не считая того что у меня уже голова кружится от потери крови.       — Пока она под моим надзором — никто и пальцем не коснется, — подтверждает одноглазый, звуча вполне убедительно, но вот братец его злится как раз на это.       — Слабо верится, — наконец слышится долгожданный ответ.       — Капитанами слабаков не назначают.       — Так уверен?       — Хочешь задеть достоинство командира, обесценив все достижения? — хихикает Кэйа.       — Весьма сомнительное заявление, — намекает тот о первой части вопроса, как об ошибочном утверждении.       Достоинства у него нет.       — Ох, меня ведь это когда-нибудь добьет.       Я нахожусь по две стороны ебанного огня. И если честно — мне абсолютно наплевать на их проблемы в семье. Я буквально истекаю кровью, пачкая деревянный пол под ногами и обувь прижимающего меня к себе мужчины, на что ни первый, ни второй внимание не обращают.       Да, здесь я на правах блохи — спешу я напомнить сама себе. Но это вовсе не значит, что терпеть эти ссоры и слышимый бред личная инициатива. И потому, вновь решаюсь не терпеть.       — Я напомню, что почти умираю!...       Оба замирают, наконец опустив на меня свои глаза.       — Если вы не в силах помочь мне, то лучше опустите на землю. Я не хочу ждать завершения вашей перебранки. Я человек, а не бессмертный герой сказок...       — Простите, леди, — резко и как-то слишком громко отзывается мой извращенец, спешно покидая зал, и даже не отдавая мне и секунды, чтобы посмотреть на прощание на (уже бывшего) начальника.       Тот, по всей видимости, этому жесту также не особо обрадовался.       — Я идиот, — бросает капитан, вынося меня на свежий воздух, отчего дышать становится чуть легче.       — Это совсем не смешно...       — Да. Просто дразнить его слишком весело, леди. Но... думаю, теперь эти встречи станут чуть короче, — он спешно перевязывает мои запястья какими-то тонкими, но крепкими бинтами, на мгновение поставив на траву.       — За счет чего? — интересуюсь просто так, к слову, пока он уже медленно шагает через виноградные поля вперед, к стоящим в отдалении стражникам.       — Тебя.       Это вводит в ступор, но резкий поцелуй расставляет все на свои места.       — Знаешь, как тяжело держаться рядом? — его глаза так холодны, что поджилки трясутся, и это ничем нельзя объяснить; он просто меняется в секунду. — Особенно, когда тебя целует другой мужчина, который считает что имеет и часть от того, что сейчас в моих руках.       — Прекратите!       — А то что? — его холод слов не сочетается с обжигающими касаниями, которые почти что раздирают кожу.       — Хватит!...       Дыхание сбивается, затрудняясь. Но ему будто становится все равно в один миг на то, что я могу погибнуть от его (необдуманных?) действий. Он просто поддается на какую-то волну страсти и возбуждения, что ударяет пулей в ранее безмятежный разум.       Его касания становятся более требовательными и грубыми. Он углубляет поцелуй, заставляя пачкаться в стекающей согретой слюне. Она бежит по краям губ, когда тот слегка отдаляется, меняя направление поцелуя.       Сил в теле не остается, но отстраняется он намного позже. Когда нижняя губа уже полностью искусана, а нити слюны между нами тянутся по подбородку.       Он проводит большим пальцем по своим губам, показательно облизываясь.       — Черт... Слишком трудно оторваться от вас, леди. И снова нам мешают.       Подошедший со спины патрульный оглашает готовность к возвращению в Мондштадт. А также, перечисляет задачи, что собравшиеся новобранцы выполнили в этом коротком походе. Я замечаю, что подчиненный капитана спешно переводит взгляд на меня, и в нем вспыхивает странный огонек.       Он слегка дрожит, а грудь начинает неистово приподниматься во вздохах.       — Я пойду следом, остальные в строй.       Мужчине явно не понравилось положение дел. Он замечает все молниеносно, сцепляя свои руки на моем теле более крепче. Второму ничего не остается, как подчиниться. Наверное, в других обстоятельствах...       Волна возбуждения рисует в голове сюрреалистичные картины каких-то непотребных оргий. Это выбивает из колеи.       — Не знал, что тебе такое нравится.       — Нравится что?       — Мне озвучить?       — Озвучь.       Мы идем следом, сохраняя приличную дистанцию от посторонних. Над головой уже мелькает шелестящий лес.       — Твой взгляд говорит о разных интересных идеях. А учитывая как грязно ты трахалась с тем слаймом, смею предположить, что ты не против и группового секса.       — Ты... совсем что ли! — задыхаясь от смущения, я почти кричу.       — А что, я где-то ошибся? Ммм-м?       Он кокетливо облизывает мне красную щечку, прикусывая ушко, вынуждая остановиться.       — Я же видел твое лицо, леди...       — Ты... ничего не видел...       — Видел. С самого начала, как только услышал твои хрипы... Думал, может какая леди в беде... А как уже вышел к поляне, понял что леди... вполне справится и сама.       Его горячее дыхание окатывает волнующим горячим дыханием, что туманит разум.       — П... прекратите...       — Что? Не говорить тебе, как он глубоко входил в тебя и как ты сладко стонала, ощущая все три члена?       Блять. Я знала, что он извращенец и любитель подглядывать, но парировать его грязные речи просто невозможно. Они все сильнее загоняют в бескомпромиссный стыд, забивая глубоко все ругательства и посылы нахуй. Но он прав в каждом из.       — Что молчим? Я могу продолжить...?       — Ты ведь из-за этого хочешь меня на допрос засунуть?       — Засунуть я бы хотел что-то другое...       — Эй!       Он смеется, пряча покрасневшее лицо в моих волосах.       — Простите, леди. Я веду себя не как достойный мужчина. Но рядом с вами... с тобой — я сам не свой. Возможно, я уже немного разгадал твою загадку, но...       Его голос сбивается. Он еле держит себя в руках, крепче вбивая свои кончики пальцев в мою взмокшую кожу.       — Это тяжелее, чем я думал.       Дорога кончается, и впереди уже возвышается город свободы. Его паруса безмолвно и как-то холодно встречают меня, напоминая обо всем, что я уже прошла в этом месте. Смогу ли я найти здесь ответы на свои вопросы снова?       — Я сделаю для тебя все. Просто позволь хотя бы иногда... быть рядом, милая странница, — он снова целует.       Мы заметно отстаем от строя, спрятавшись за широкими рядами деревьев. Он прижимает к одинокому стволу грозно, но бережно, чтобы я не упала или не соскользнула, что могло бы случится и на винокурне.       Его губы причмокивают, пока языки сплетаются в мокром, прихлюпывающем танце. Голову кружит от его глубины и чувственности, а еще нежности пальцев, очерчивающих контуры лица.       Мы непродолжительно целуемся, — по сравнению с прошлыми разами, — прежде, чем я слышу его недовольный стон. Он чувствует еще не засохшую кровь на коже. Я по-прежнему в плачевном состоянии.       — Прости, леди. Но когда мы вылечим тебя — я тебя жестко трахну.       — И не стыдно вам говорить это мне прямо в лицо?! — от его слов все внутри дрожит.       — Честно? Совсем нет.       — Это ужасно некультурно, — хриплю я, не в силах восстановить после него свое дыхание, и увожу взгляд в сторону.       — Ужасно — это не быть на месте того слайма, а лишь наблюдать со стороны, — он резко разворачивает к себе обратно, произнося все это прямо в глаза.              Краска трогает лицо.       — Оставьте это, леди, до нашей ночи. Видеть такое милое смущенное личико намного приятнее, когда оно при этом искажается в удовольствии и оргазмах.       — Вам точно не место в Ордо Фавониус...       — Думаю, все прошлые грехи уже оправданы нашей встречей, леди, — он невесомо целует в лоб, прижимая к себе и снова ступая на дорогу, что тянется через реку к городу.       — Я не планировала становится чьим-то искуплением...       — А я не планировал привязываться к кому-то по средству похоти, — он склоняется к лицу, в его взгляде мелькает огонь, испепеляющий каждый сантиметр кожи. — Но... мы в одной лодке, моя леди. И потому, давай грамотно отыграем свои роли?       Я прячу возмущение в его груди, а он улыбается.       — Так намного лучше. И не смей покидать комнату, когда мы уже будем в штабе. Я... — я чувствую как его голос становится грознее и нетерпеливее. — Я не люблю гостей.       — Гостей?       Он больше не отвечает. Лишь смотрит куда-то вперед на дорогу, поддавшись своим мыслям. До самого конца мы не роняем друг другу и слова, и расколоть его на ответ я тоже не в состоянии. Вот же ублюдок... Как же я жду вечера.       — С ума сойти! — льется сладенький и хрупкий голосок, когда в тени высоченных (прямо до потолка!) книжных шкафов, что окружают вместо стен, появляется изящный, тонкий силуэт молодой женщины. Ее большая грудь укрывается какой-то пастельной шелковой тканью, что очерчивает формы и элегантно перетекает в утягивающий корсет.       Высокие каблуки соблазнительно сочетаются с кружевными чулками, а еще... с ее мерцающими в каком-то восхищении глазами. Она не идет — парит! И прямо ко мне, все еще располагающейся на руках мужчины, ранее заявившим, что трахнет меня вечерком.       Вот это я понимаю — место приятных встреч.       — Капитан Кэйа много рассказывал о вас, но я даже не предполагала, что все так плохо... — она дует показательно свои запачканные небрежно в помаде губки — словно, размазана та не случайно — и наигранно грустит.       — Милая чаровница, нам нужна помощь немедленно, — напоминает капитан своей ядовитой миной, явно неспособный продержаться дольше.       — Вы ведь знаете, капитан... в нашем деле нельзя торопиться.       Она исчезает также неуловимо, как и ее голос, что начинает доносится с разных сторон.       — Это что-то, что не принадлежит нашему миру, — тихо мурлычет женщина.       — Ты... о чем ты, Лиза?       — О том, что сказала секундой назад.       Она взмахивает рукой, освещая воздух разрядами электричества, и открывает невидимую глазу дверь — по ее же словам. В воздухе пахнет грозой... и пьянящей сиренью.       — Ты ведь ее не видишь? — спрашивает она.       — Нет.       — А что видишь?       — Эм... ничего?       — Совсем?       — Совсем.       — Но разряды молний ты видела в моих руках, не так ли, котенок?       — Эм... видела...       — Как странно. Что-то ты способна уловить, а что-то нет. Словно, ты должна обладать силой элемента или магией, но почему-то не можешь... Как странно.       — И с чем это может быть связано?       — Трудно сказать, капитан, — подмигивает она, ухмыляясь... мне. — Но причина должна быть ближе... чем думаем.       — Зачем мне магия? Это связано с ранами?       — Напрямую, — тут же отвечает симпатичная женщина, садясь на стол, и закидывая ногу на ногу. Я вижу намного больше того, что должна. Но она лишь улыбается на это.       — А что же делать с ранами сейчас? — Кэйа задумчиво смотрит в потолок, пытаясь что-то придумать.       — Я могла бы попробовать наложить какое-то запретное заклинание, но боюсь, что это может оказать неожиданные последствия...       — И гарантий нет, — продолжает за ней мужчина.       — Да-да, именно, — вертит на пальце та локон. — Но... учитывая все изложенные вами ранее данные, Кэйа... Есть ряд предположений.       — Каких еще данных?! — краснею я, слыша их смех и видя загадочные переглядки.       — Научные, — поправляет женщина, отворачиваясь к одному из стеллажей. — Не могу быть уверена, пока не проведем тесты, но все же. Можно попытаться кое-что попробовать.       Руку обжигает такой силой, что я теряю сознание на несколько секунд. Извращенец хватает меня в свои руки так резко, что я вздрагиваю.       — Лиза!       — Да? Ты так побледнел, — они хихикает, затем указывает на мою ладонь, где от ран почти ничего не остается. — Неужели, уже умудрился влюбиться?       Она снова заливается смехом, мило смущаясь. И откашливается кротко.       — Это сняло печать — она была слабой и уже испорченной. Сейчас я поставлю новую, а позже сделаю амулет с полным щитом. Ей будет очень тяжело без подобного, — на ее заявление я вздрагиваю, мертвой хваткой вцепившись в своего единственного защитника, так и не произнесшего ни одного слова после вопроса библиотекарши. — Ну что ты? Испугалась? Милашка, я не принесу тебе много боли... Иди сюда.       Кэйа отворачивает меня в сторону, почти в мгновенье. На что ловит улыбающийся взгляд какой-то неугомонной волшебницы.       — Обойдемся в этот раз. Ей нужно прийти в себя.       — Конечно, конечно... — шепчет она. А затем тихо приближается прямо к его лицу, что-то прошептав на ушко.       Он впадает в растерянность.       — На сегодня — все, — вздыхает она с наибольшей грустью, чем прежде. — Надеюсь, этот слом печати поможет. Если что-то случится, то... приходите!       На последней фразе Лиза смеется очень загадочно, что сильно меня пугает. Мужчина чувствует это, сжимая пальцы. Он что-то знает, чего не знаю я. И я не намерена так просто сдаться и не выведать этого.       — Что все это значит?       Мы идем по каким-то верхним этажам здания, почти под кровлей. Я понимаю это по пыльному полу и заколоченным дверям — те встречаются чаще обычных.       — Я думаю, тебе пока рано это знать.       — А что за печать? Откуда она у меня? И... зачем ее нужно было снимать?       Он резко замирает, и вскоре прижимает к стене с силой. Прежнего возбуждения и страсти в его глазах больше нет. Только раздражение... и готовность чуть ли не порешать меня прямо тут, в этом темном месте.       — Леди задает слишком много вопросов, не ответив ни на один из моих.       Его руки резко отстраняют от стены, в этот раз вжав в дверь. Я вскрикиваю от глухой боли.       — Знаешь, что это за печать, милая леди? — его губы в области ушка, но его шепот только проходится льдом под кожей. — Печати Бездны.       Я... где-то слышала... это слово... Точно! Пепельник! Он говорил что-то о Бездне, и о том, что она сотворила Ад на земле. Но как я могу быть с ней связана, когда пришла из другого мира?       — Я... не понимаю...       Его руки смыкаются на шее, отчего я почти сразу начинаю хрипеть.       — Трудно не почувствовать эту метку. Не знаю, почему Дилюк не отреагировал и пустил все на самотек. Может, потому что эти ублюдки одарили тебя и таким чудесным даром сбивать с толку?...       Тело исходит мелкой дробящей существо дрожью. Я не в силах заплакать или закричать, чтобы позвать на помощь. Все сковывается странным, пронизывающим холодом, от которого нельзя увернуться.       Что значит печать Бездны? Что значит Дилюк знал о ней и ничего не сделал? Какие еще способности? Что он, блять, несет...!       — Это моя вина, что ранее я не предал эту значения. Наверное, так будет лучше — если я закончу с этим прямо сейчас.       В его руках блестит нож — небольшой, похожий на складной военный. Он чертит им легкую алую полосу на шее, доходя острием до самого уха.       — Наверное, так будет луч-...       Резкая боль пронзает тело. Метка на руке, что ранее была снята той женщиной — снова горит. Она проходит своим светом сквозь кожный покров, заполняя темноту коридора. Глаза напротив, будто, оттаивают. Их грозность и свирепость исчезают как снег на весеннем ярком Солнце.       — Черт...       Захват шеи ослабевает. Он отпускает меня, позволяя скатиться к двери, пока сам хватает собственные локоны, роняя нож.       Его качает в стороны, как от удара чем-то тяжелым по голове.       — Черт... что я... что я хотел только что...?       Его взгляд находит перепуганный мой. Но шаг ко мне плохая идея после попытки убийства. Я тут же сжимаюсь, как от кипятка и пячусь назад.       — Не подходи!       — Я... не хотел.       — Хотел.       Он молча наблюдает, а затем резко отворачивается.       — Это Бездна, — снова озвучивает он слово, которое вводит меня не только в ступор, но и в странный мандраж. — А все это — запретные знания.       Его слова не вызывают и капли доверия. Но он не намерен отступать. А я вдруг вспоминаю о похожей вспышке агрессии у угорелого — когда он тоже чуть не задушил меня. Может ли это все было связанным между собой?       — Тебе опасно быть здесь. Но... быть за стенами Мондштадта — еще опаснее.       Тело прижимается к стене рядом, роняя на меня тень на свете Луны, что сейчас вышла из-за узких рам большого окна.       — Если Лиза не найдет причины, не узнает как можно помочь тебе...       — Зачем мне помогать?       Горькое чувство накатывает. Я снова вспоминаю все, что так хотела забыть.       — Что значит-       — Нет, послушай, — я встаю с пола, покачиваясь от пережитого испуга. — Хватит. Просто... хватит. Ты привел меня сюда, заставил встретится с какой-то садисткой, что могла быть причиной... Твоей попытки убедиться.       Он напрягается, отстраняясь от стены. Но выставленная рука останавливает попытки дальнейших действий в приближении.       — Оставь меня в покое. Хватит. Хватит!       Крышу снова сносит. Я знаю причины. Они были все такими же. Прежними.       Потерянность в месте, где тебя не должно быть; лишение всего, прошлого, будущего, настоящего; неимение и крохи представления о том, что я должна теперь делать и куда идти. И главное — почему именно я?       Я все это время судорожно боялась озвучить то, что не выходило из головы.       Мир сам хочет меня стереть.       — Я не оставлю тебя.       — Хватит...       — Даже если ты...       — Да прекрати ты уже!       Он заглушает мой истошный крик цепкими объятьями, что действуют весьма продуктивно.       — Если ты думаешь, что должна остаться совсем одна со своими проблемами, то боюсь огорчить, — он тихо смеется, лаская носом щечку. — Тебя хотят защитить как минимум двое.       — Пусти...       — Будешь плакать, как подобает принцессе, что должен спасти принц?       — Я не принцесса, — хмурюсь я, сдерживая слезы героически.       — Самая настоящая, — он невесомо целует.       Восторга это не приносит. Зато я позволяю себе сильно удивиться, когда его ладонь смыкает мою на его шее.       — Что ты!...       — Зуб за зуб, леди.       — Я не буду тебя душить, отстань!       — Твоя печать... восстановилась при приближении опасности. Все как я и предполагал.       — Так ты знал!... Это все та библиотекарша?       — Сильно напугал?       — Да.       — Иди ко мне...       Он притягивает в нежные, ласковые объятия, сводя руки вместе на поясе. Его тяжелое дыхание опускается на плечи, когда он прижимается к шее лицом. Длинные ресницы слегка щекочут кожу.       — Ставить эксперименты над живым человеком как минимум — незаконно.       — Можешь меня отшлепать.       Коридор наполняется звенящим колокольчиком смехом. Он бережно целует шею, а затем не удерживается от короткого облизывания.       — Лиза сказала, что таких проклятий нет. Когда до безумия сходишь с ума по человеку, отнимая его волю. Но существует запретная сторона вопроса, что может влиять на сознания живых.       — И... что это значит?       Он выдыхает немного судорожно, голос его дрожит.       — Значило бы, если бы ты могла этим управлять.       — А я не могу?       Мужчина ухмыляется, словно я сморозила какую-то чушь.       — Это было бы посягательство на мою невинность...       — На твою что??...       Да он тут цирк какой-то уже разводит!       — Я не понимаю этих намеков, скажи ты уже нормально!       — Ха-х, леди. Вижу, вы вне себя от ожидания нашей страстной ночи, — он проталкивает меня назад, отчего я почти падаю вместе с открывающейся дверью. Но падения не происходит.       — Блять! Ты че!?       — Поймал, — шепчут губы на ушко, когда тело касается мягкой кровати.       — Я все равно не понимаю...       — М-м?...       Он внимательно смотрит в глаза, поставив руки по обе стороны от моего лица, и чуть спустившись ближе.       — О чем ты, леди?       — Если у тебя нет доказательств на руках о моей невиновности... И ты даже не провел допроса?... А еще эти защитные метки, хотя я не могу пользоваться никакими способностями... Неужели, тебя не пугает все это? Не безопаснее ли было просто взять и запустить меня в закрытую тюрьму или подземелье, чтобы огородить от опасности себя и других?...       Взгляд напротив меняется на задумчивый — но это лишь на пару секунд.       — Умеете ли вы, милая леди, испортить момент.       Сережка склоняется ко мне вместе с парой локонов все это время, пока капитан не отодвигается, усаживаясь на кровать неподалеку от моего замершего тела.       — И что это значит?       — Значит, что вы под постоянным моим надзором.       — Это должно что-то означать.       — Непременно.       — Это не ответ.       — Хочешь подробнее?       — Как минимум.       — Тогда, чтобы добиться ответов от капитана кавалерии Ордо Фавониус — нужно что-то дать ему в ответ.       — Я ничего тебе сосать не буду.       Он смеется так громко, что я даже смущаюсь. Длится это пару минут, пока Кэйа не поднимает заплаканный взгляд прямо на меня.       — Я и мечтать не смею, но раз ты подала идею...       — Я не подавала!       Мое возмущение прерывается новой вспышкой смеха.       — П... Прости меня... Я просто впервые вижу, чтобы человек реагировал на такое одновременно злясь, смущаясь и отчаянно представляя то в голове.       — Ага, буду я представлять.       — Это не сложно.       Он прижимает к одеялу, чуть прихватив шею в нежный захват. Его глаз сверкает в лучах Луны, когда мы встречаемся взглядами.       — Это не смешно.       — Обиделась? Интересно, на что. Расскажешь?       Его флирт вызывает агрессию и странное волнующее ощущение внизу живота. Но все, что я могу продемонстрировать ему — свою злость.       — Мне нравятся девушки с таким темпераментом — горячие, своевольные...       — Ты не ответил на вопрос, — перебиваю я.       — О том, почему не посадил тебя в тюрьму?       — Именно.       — Я должен в каждом ответе быть честным?       Я уже предвкушаю, что он ответит. И дело снова будет касаться секса.       — Желательно.       — Тогда... — он наигранно думает, а затем прислоняется к ушку. — Просто я представил, как интересно за тобой бегать, словно за зайчиком на охоте...       Неужели, без пошлостей!?       — А затем крепко сжимать шейку, грубо входя все глубже и глубже, пока твоя киска будет сочится от толчков и трения, а с губ падать хриплые, мокрые стоны. И тихое: "Кэйа, еще, еще..."       А-н, нет. Показалось...       — Ты просто конченный извращенец.       — Да? — его руки разводят мои зажившие, но все еще перебинтованные запястья в стороны, и прижимают так, что мне уже не отвертеться от его внимательного и пронизывающего взгляда. — А что насчет слайма? Не ответишь, как оказалась там?       — Он... напал на меня! — выдаю я ложь, покрываясь краской.       — Люди в опасности кричат... а не стонут, милая лгунья.       Он укрывает губы пьянящим поцелуем, проходясь языком по тонкой кожице, которую тут же захватывает в плен зубами.       Его взгляд оседает тяжело и пытливо, затмевая остатки разума. Он не просто проникающий: под ним кажется, что утаить и одного маленького секрета не удастся. Он вездесущ, могуществен и безжалостен, какими бы правдами и неправдами не старайся выкручиваться.       Не трудно в такие мгновения ощутить себя подобием той пылинки, что в круговороте почти что дождя подобных ей оседает к полу, сверкая как драгоценность на свечении окон. Или даже меньше — ручная зверушка, которая идет в эти оковы целенаправленно, осознанно. Было в этом свое очарование, конечно.       Власть имущий, власть ищущий и союз, что вершит судьбу обоих сторон, дрожащий в соединении душ и тел, и извращенных мыслей. Не сказать, что он сводил с ума какими-то своими выходками или словечками, будто заготовленными на каждый случай, где можно отпустить пошлятину...              В нем влекло равно противоположное — невозможность и предположить, что в его головушке умещается помимо. О чем он думает, сейчас смотря на предмет своих наблюдений и жажды? Мечтает лишь коснуться или воспользоваться? Узнать правду и стать героем в лице жителей, что избавил от угрозы мир, или спрятать главного монстра? Или же, за этим взглядом есть что-то, что и представить невозможно тому, кто от любви знает лишь страдания и пытку?       Глаза прикрываются сами собой, не от нежности его поцелуев или твердости рук, придушивающих в порыве контроля и жесткости. Это снова усталость.       Невозможность принять того, что для удовольствия не нужны условности и разрешение от кого-то.       — Ты снова много думаешь...       Я распахиваю глаза, уставившись на него, и не сразу ощущаю, что тот уже продолжительное время не целует меня.       — Я... я просто...       — Как и тогда под деревом. У тебя такой же взгляд.       Я молча смотрю на него, осознавая что он, кажется, опять прав.       — Иногда мне хочется стать бездушной куклой и ничего не чувствовать.       — Вот как. Тогда не сможешь кончать.       — Пусть так.       Его шутка даже не встречается привычным смущением. На что капитан кавалерии ненадолго замолкает. Он словно подбирает слова, насквозь видя что ситуация не проста. Или мне так кажется?       Вообще, думать о подобном идиотизм. Какая разница кто и что говорит, если в конечном итоге это никак тебе не помогает? Старается человек, или нет — это неважно. Суть в том, что чувствуешь именно ты, тот из-за которого эти разговоры и поднялись.       — Увлекать леди в поцелуй против воли точно не моя специализация.       Его руки прижимают к груди, усаживая на свои бедра.       — Тебе же невыносимо терпеть возбуждение, — напоминаю, прикрыв глаза, и опустив в бессилие голову на его плечо. Он по-прежнему пахнет морозом и вином.       — Да, нечеловечески тяжело.       — И чего держать в себе?       — Предлагаешь взять силой?       — Ну, кому-то это не мешает же...       В голове представляется лицо моего бывшего парня из прошлой жизни.       Кэйа вдруг замолчал. И это длится долго, на что я даже отодвигаюсь, желая проверить все ли в порядке.       — Эй, ты-....       — Те, кто поступают так с девушками — должны умереть.       — Эй... ты чего?...       Он резко прижимает к себе так, что я кашляю от силы его рук. Что-то хрустит.       — Мужчина, не думающий об удовольствии женщины — это не просто позорище. Это самое жалкое животное, что может встретиться на пути. Равно и те, кто берет свое силой, не думая ни о чем, кроме себя. Это ужасно.       Теперь молчу я. Да-да... и снова плачу.       Если в прошлом я могла позволить себе лить слезы из-за того, что мой парень теперь не мой. То с недавних пор и встречами с такими достойными мужчинами — плачу из-за простых истин, которые игнорировала по отношению к самой себе.       Как же тяжело порой признавать такие простые вещи, осознавая себя полной идиоткой и дурой, которая даже не может найти причину того, ЗАЧЕМ все это терпела.       — Плачь, — тихо говорит он, покрывая поцелуями висок.       — Ты первый, кто не говорит обратное.       — Мне нравится быть первым, — шутит он, бодая носом ушко и область за ним.       — Снова... твои шуточки...       — Куда без них. Я ведь говорил, что не могу сдерживаться рядом с тобой.       Наши взгляды снова пересекаются.       — Чего так смотришь, извращенец?       — Просто подумал как сильно нужно тебя трахать, чтобы ты расплакалась.       Он смеется, а я бью его по груди. Наша идиллия длится ровно до того момента, пока он не зажимает меня руками, утягивая под покрывало.       — Что ты...       — Спи.       — А как же "жестко трахну"?       — Если я извращенец, это еще не значит, что я буду брать что хочу от женщины, что дрожит в моих руках в слезах.       Уткнувшись в его грудь лицом, тихо и спокойно вздыхаю.       Его рука заботливо гладит по спине. Так нежно, что почти проваливаешься в сон.       — Спи, милая леди. Утром все будет как должно. А рассвет еще не скоро.       Мне хочется сказать ему что-то в благодарность, но теплые руки и поглаживания убаюкивают так эффективно, что и глаз даже не открыть. Вот же чертов волшебник. Не Гарри Поттер, конечно. Но вполне грамотно распоряжается моими слабостями.       — Добрых снов, леди. Не волнуйся, я буду рядом.       Может, не такой уж он и противный, этот извращенец? Странные мысли, но тем не менее, впечатление о себе он поменял. Какой бы не был его юмор, как человек он вызывает не просто симпатию, а желание хотеть вновь и вновь с ним разговаривать. И часто, на не самые простые темы. Хочется, узнать больше о чем он думает и как. И о себе, конечно.       У меня еще много вопросов: и о печати, и о магии, которая мне не досталась, и о... способности притягивать все и вся в порыве страсти... Думается, с помощью той женщины с садистскими наклонностями я найду все нужные ответы. А может, даже узнаю тайну своего появления здесь. Но... это уже позже.       Сейчас мне хочется думать лишь о его объятьях: теплых, сильных и уютных, из которых ну очень не хочется освобождаться.       Сон в этот раз был крепким. Ничего плохого не происходило, ничего не болело. Полный покой и тишина, нарушаемая изредка проскальзывающими до слуха едва уловимыми звуками. Их природу тяжело определить, они словно не имеют каких-то точных тональностей, всегда разные. То громкие, то тихие. То близкие, то совсем глушатся.       Недовольно двинувшись на мягкой поверхности, я ощущаю что на то у меня почему-то... нет сил. А еще погодя я начинаю ощущать что-то странное: дрожь по коже, как мелкий прохладный дождик; ощущение волнения, поднимающееся с самого живота до горла, которое тут же сжимается; и те же звуки, которые становятся все отчетливее с каждой секундой.       Осознав, что происходит что-то странное, чувство паники нарастает, срастаясь с волнением и прочими тревожными ощущениями, которые я не в состоянии понять на сонную голову. Благо, та начинает отходить от этого опьянения, обрисовывая картину четче.       Дрожь сменяется тряской и движениями тела по инерции к источнику, содрогания оборачиваются периодическим трепетанием как ответ на определенные касания, а звуки... это хлюпанья.       И, кажется, уже должно быть вполне понятно чего.       — Ты... со... сошел с ума?...       Слюни текут сами с собой, спускаясь мокрыми дорожками прямо к обнаженной груди, которую нахально оголили во сне. Его лицо прячется за кружевной юбкой, продолжая свои похабные игры шершавым изворотливым языком.       Я чувствую, как простынь подо мной уже насквозь мокрая. Сколько он делает это? Блять... Как... глубоко...       Голова отклоняется назад, когда кончик языка кружит вокруг взбухшего клитора, задевая маленькие складочки и укромные точки удовольствия. Страшно представить, что он способен сделать членом, когда только от мягких касаний уже хочется лезть на стену.       — Мх-ха! Из... извращенец!       Глаза закатываются в такт его толчкам во влагалище. Он проходится по стенкам, вылизывая их, а затем снова возвращается к клитору. Я чувствую, как кончаю без предварительной подготовки в виде дрожи и напряжения мышц.       Он отстраняется, облизнувшись. И хитро улыбается.       — Ты так много кончала, — его губы все в слизи, которая стекает и по подбородку. — Не думал, что ты такая чувствительная.       По моим глазам не трудно догадаться, что я уже на грани распрощаться с жизнью и улететь на небеса удовольствия.       — Грязная девочка, — его рука сжимает горло, прибивая к поверхности кровати, у меня почти срывает крышу от это грубости; и он замечает это по текущей промежности. — Тебе нравится, когда я груб?       Он вновь опускается под юбку, приподняв мои трясущиеся мокрые ноги и закинув те на плечи.       — Ах-х! П-постой!...       Глаза закатываются от смешения удовольствия — захват шеи становится грубее. А еще внутрь уже проникает два пальца, влажно скользя на всю свою длину. Стоны срываются с губ подобно скорости его движений. Мысли покидают голову, оставляя лишь его сбитое хриплое дыхание и мои грязные, звонкие хлюпы.       — Милая леди, оказывается, хранила один маленький секрет... — он ставит большой палец на клитор, начиная мучения в виде хаотичных движений — ускоренные, жмущие, мягкие, легкие, неторопливые. — Что она вовсе не леди...       Он проходится губами по соскам, легко захватывая один из, лаская и наблюдая за моим лицом.               — А необласканная, извращенная шлюшка...       В тот же момент он вырывает стон и очередной оргазм, резко войдя пальцами вглубь. Влага смачивает инструмент удовольствий, вызывая на его губах обжигающую улыбку.       — Какая грязная девочка...       — З..заткнись...       — Еще можешь говорить? Хм... Это не дело.       Хрипя, я почти что падаю в его руки, когда извращенец хватает с неожиданной скоростью и ловкостью. Оказываясь на нем, жмусь что есть сил, боясь упасть. А ему хоть бы хны. Смотрит также возбуждающе, не смея переводить с себя взгляда.       — Тебя когда-нибудь трахали на весу?       — Чт... что...       — Хах. Мне нравится твое лицо, милая леди. Жаль, придушить будет невозможно, но... В другом отношении ты меня точно запомнишь.       Горящая головка уже ощущается где-то внизу, отчего тело начинает дрожать.       — Если не хочешь упасть — обхвати пояс ногами как можно крепче. И шею, милая.       Слова доходят с опозданием, но вскоре я понимаю, что выбора не имею. Да и падать с такой высоты не особо хочется. На мои жалкие попытки ухватиться он терпеливо ждет, не забывая помочь и зафиксировать надежнее.       — Послушная кошечка, — он облизывает шею, спускаясь к ключицам, и слегка прикусывает, оставляя метку. — Ее нужно вознаградить.       Горячая головка с легкостью входит в разработанную, возможно не одним часом, дырочку, проскальзывая как по маслу. Но в этой позе все слишком узко и чувствительно, отчего вздохи и хрипы начинаются задолго до толчков.       — Ты... такая узкая, леди... Гх... Вот же черт...       Он сдержанно проскальзывает дальше, расширяя дрожащие стенки и медленно растягивая удовольствие. Держать тело на весу при таких ощущениях очень сложно с каждой проходящей секундой.       — С..стой... Мх!       — Леди... Я боюсь, что могу кончить прямо в тебя уже прямо сейчас...              — Чт...что... Блять...!       Его глубокие скользящие движения выбивают последний воздух из легких. Я не помню себя и того, как все привело к нашему сексу. Это просто неописуемое проникновенное удовольствие, вынуждающее толкаться ему навстречу и громко постанывать, хоть как-то остужая тем тот огонь и напряжение, которые перекручивают кости.       Мокрые звуки оглушают, затмевая трения кожи о кожу. А также шлепанье опускающихся телес на его упругий, уже изрядно мокрый, пульсирующий член.       — Кэйа...!       — Черт... Блять! — ругается он, ускоряясь, несмотря на сознание, что улетучивается из его рук с каждой минутой нахождения внутри пылающей плоти. — Моя леди... Гх...              — Ах! Кэйа!!       На пол проливаются горячие струйки пульсирующего оргазма, и он еле успевает вытащить, чтобы не заполнить собой щелочку в вырывающихся спазмах. С алого мужского лица катятся капли липкого пота, пока он грозно хрипит по-животному, кончая импульсивно и густо. Семя катится от самой головки по длине, спадая к полу прозрачными нитями.       — Черт... Мое имя в твоих устах... звучит неописуемо сексуально, милая леди.       Он сажает на прохладный подоконник, вновь пристраиваясь между ног.       — Ты слишком хороша, чтобы делить тебя с ним...       — Ха... ха... о чем...       — О нем.       В его поцелуе впервые проскакивает грубость. Но не ко мне. И даже не в сексуальном плане. Это жгучая, отравляющая ненависть ко всему, что может коснутся "его" вещи — ревность.              Он хлестко отвешивает шлепок по попке, оставляя мягкий розоватый след.       — Ты... совсем оборзел!       — Молчать, — шепчет он, крепко сжимая пальцами шею и прижимая ту к стеклу. — Или ты думаешь, что видеть как он трахает тебя это милое зрелище?       — Ты... не мог...       — Скиталица, — он прикусывает нижнюю губу до крови, выбивая дрожь от знакомого слова. — Я ведь говорил тебе, что ты под моим надзором?...              — Значит ты...       — Да, каждый раз когда он брал тебя или ласкал.       Он выбивает из покоя своей нестерпимой резкостью и настойчивостью, войдя неожиданно грубо. Толчки тут же неистово наращивают темп, вынуждая сжаться на поясе трясущимися ногами, исходящими в судорогах.              Глаза давно закатились, когда спинка выгнулась навстречу. Его взгляд темный и колючий, и он и не думает сбавить обороты, в прямом смысле жестко трахая все существо. Сил на хрипы нет. Рот раскрывается от резко сменяющихся ощущений, застыв в немом звуке.       — Я убью каждого, кто... кх... тронет мое...!       Яростные толчки выбивают влагу, текущую теперь на подоконник и его бедра. Мужчина прижимается к искусанным кровавым губам, уплотнив захват шейки и глубоко целует, словно оставляя последнее предупреждение —       Если хоть еще один раз кто-то посмеет доставить ей удовольствие, он превратит его жизнь в Ад. И ее. Но в отличие от тех, с кем он разберется яростно и быстро; с ее телом он будет играться медленно, заставляя умолять остановиться.       И снова, снова выбивать свое имя из дрожащих искусанных в страсти губ.       — Милая леди, — шепчет он в мои губы, ощущая как я обмякаю от пульсирующих глубоких оргазмов. — Я очень недоволен тобой...       Его горячие, обжигающие губы проходятся по шее, отставляя засосы и укусы.       — Сегодня ты... ха... не выйдешь отсюда... пока я не увижу что ты осознала... свою ошибку...              — К..Кэйа... — едва находятся силы, чтобы позвать его. Слезы удовольствия и боли катятся с щек неистово.       — Какая милая мордочка... Довести тебя до слез оказалось проще... чем я думал...       Горячий поцелуй закрепляет намерения, заставляя последние остатки здравого смысла исчезнуть. Я прижимаюсь навстречу двигающемуся телу, утопая в его касаниях и ритме бедер. Все внутри горит и дрожит. Но мне слишком хорошо, чтобы думать как я буду смотреть этому извращенцу в глаза позже.       Вот же блять.       Вот же блять, то!       Никогда не думала, что сталкер, помешанный на подглядывании, заставит меня столько кончать.