Безутешная жизнь НПС

      Предположим, что все это — правда чистой воды. И какой-то ебнутый преследователь, связанный с Бездной, и обладающий какими-то могущественными способностями и скиллами бродит по пятам, в тихую за мной подглядывая. Окей.       Допустим и то, что он имеет какой-то нехуевый интерес, судя по тому, что заспавнился прямо в Ордене рыцарей (!!), и не побоялся предстать передо мной лично, пусть и в виде магистра (который каким-то боком уже трахался со мной в другой "версии" того кабинета, но это уже опустим). Ладно.       Да черт с ним, даже эта метка на руке! Представим что ноги к ней растут все из того же сарая...       Но. У меня никак не складывается одно, очень важное:       На кой черт. Я вообще. Кому-то так сильно. Въебалась?       Ну, вот серьезно. Даже если у меня и имеется в запасе какая-то скрытая, или могущественная сила, предположим (может даже покруче чем у того же маньяка), стоит ли это того, чтобы бесцеремонно врываться в центральную базу командования, где точно можно отхватить пизды? Бред.       Не сказать, что я уверена, что непричастна к тому...       У меня еще имелись сомнения насчет собственных сил, которыми я обладала. И я не исключала варианта что лично могла что-то сделать... Или повлиять на тот разлом и его возникновение. Но, во-первых, никакие силы я не в состоянии контролировать или колдовать. Я не умею выдерживать элементальный концентрат... или как там называла то библиотекарша, в силу очевидной слабости физического тела.       Во-вторых, я не разбираюсь в заклинаниях и древних знаниях. Мои спутники неоднократно подчеркивали, что колдовство это не простое, а запретное. И сыскать его можно только в Бездне. Той самой, о которой в наших разговорах речь заходила не реже.       Третье — да мне бы было самой до усрачки страшно вызвать что-то такое, даже и не со зла. Оттуда же монстры выходят! Мне что, делать нечего больше?       Очевидно, что все это вряд ли было моего ума дело. Но иначе я просто не могу отыскать в том происшествии другого оправдания. Только если... Тот, кто все это затеял не уверен в себе на все сто процентов. Типо, понтуется и показательно насмехается, демонстрируя что в его руках вся власть и бла-бла.       И опять тупик. На кой ему что-то подобное мне? Я же никто. Не волшебница, не рыцарь. Да даже о мире-то, этом, окружающем я и знать не знаю всего. Не спорю, что обладаю чем-то интересным в виде возбуждения всего и вся. Но не думаю, что за это прямо стоит бороться, и переворачивать целые города вверх дном.       В общем, пиздец, товарищи. Что еще могу сказать. Конечно мысли эти свои я никому не доверила. Учитывая возможное могущество неизвестного существа даже над местной полицией, ненароком проскальзывает ощущение что помощи искать уже поздно и негде.       — И снова я на законном месте бездомного скитальца...       Дым выдыхается с трудом. Сигареты эти, врученные моим замечательным одноглазым другом, и правда — полное дерьмо. Даже хуже. От одной лишь затяжки уже мутит и хочется выкашлять легкие. Но с другой стороны, их крепость сойдет за какой-то дорогой алкоголь, если закрыть глаза и вообразить себе это извращение.       А почему нет?       Я тут, может, помру скоро — нужно пользоваться благами.       Но я была бы не я, если бы не встряла в очередную задницу в мирном течении дня.       Как именно? Очень просто. Протиснулась в узкий проход какого-то чердачного коридорчика, присев где место было, и угодила прямо в лапы своего старого приятеля... Да. Того, от которого я удачно скрылась ранее.       На самом деле, я даже удивилась, что так и не пересеклась с ним за все то время, что находилась в Мондштадте. И прогулки по ночам, посещение забегаловок, патрули вместе с Варкой, что докапывал вопросами... Ответ пришел сам по себе, вдруг.       А ведь в те моменты я всегда была... не одна.       — И не стыдно тебе было сбежать после нашей ночи.       Выдыхаю в его маску плотный туман крепкого дыма, устало прикрыв глаза. Когда-то он казался мне самой страшной угрозой в моей жизни. А теперь — кажется лишь милым и немного несносным любовником, с которым не срослось.       — Да, и тебе привет, — роняю я, не в силах посмотреть на него.       Это не стыд за свой поступок, не страх или смятение. Это усталость. Глубокая, пронизывающая и давящая на грудь неподъемным грузом. Мне казалось, что будучи увлеченной чем-то или кем-то я смогу обрести покой, растворившись в этом чем-то или в ком-то.       Но чем дальше вела тропа, тем сильнее я отдалялась от своего изначального маршрута. Прежняя спокойная жизнь теперь казалась мне недосягаемой.       — Почему ты спасаешь людей по ночам, и зачем при этом надеваешь эту маску?       Он помолчал, наблюдая как мое настроение медленно сменяется скукой, а там и озвученной усталостью. И погодя плюхнулся рядом, отобрав прикуренную сигарету и затушив ее об скрипнувшую черепицу.       — Тебе это знать не нужно.       — Сказал как отрезал.       — Не ерничай.       — А ты не вырывай из рук чужие вещи, — я опустила подбородок на сложенные вместе колени и посмотрела на него украдкой, сквозь сползшие локоны волос. — Вообще-то, это подарок.       Он оглядел мое лицо сквозь непроницаемую ткань. Его волосы пылали на ветру подобно пламени. И казалось, что тронь их — и обожжешься.       — Подарок? Обычные сигареты? — уточнил он, как-то бесцветно. Будто заполняя неловкую тишину между нами.       Сейчас он казался спокойным, расслабленным, даже отстраненным в мысли.       — Да. Любой подарок это ценно.       Он чуть приблизился, сделав вид что не расслышал.       — В подарок принято принимать колье и деньги.       — Я не особо этим заинтересована, — глаза мои прикрылись, как только после осевшего тяжелого облака, в нос ударил легкий и приятный ветер.       — А сигареты?       — Неважно что. Приятно, когда о тебе думают. И дарят то, что нужно тебе в моменте.       — Вот оно что, значит сигареты...       Он что-то промолвил тихо, а затем замолчал. Но тишина между нами не продлилась долго. Через мгновение его рука уже касалась моей. Он никак не прокомментировал это.       — Я все ждала, что ты вернешься.       Я призналась в этом, сама не понимая зачем. Что-то внутри оставалось недосказанным и сжимающим с непростительной силой. Обида?       — Ждала? — переспросил он, не поднимая головы.       Я почувствовала, как рука его слегка дрогнула, но едва заметно.       — Да. Ты всегда находил меня и спасал.       — Разве теперь ты в этом нуждаешься?       Наверное, зря я вообще начала этот разговор, и заикнулась о чувствах. Ибо после его ответа стало настолько плохо, что его рука уже была отшвырнута куда подальше.       — Как будто я не прав, — вздыхает он, предпринимая попытку вернуть наше нежное касание, но хрен ему там.       — Значит ты у нас следопыт? Все увидел?       — Не повышай на меня свой голос, — предупреждение, за которым следует крепкий захват ближайшего к нему запястья.       Я вскрикиваю скорее от неожиданности — его кожа как раскаленный утюг. Мама родная!       — А ты не смей говорить такие вещи!       — О том, что теперь я больше тебе не нужен?       — Я этого... не говорила...       Ну вот. Снова расчувствовалась. А ведь он был моим первым защитником здесь, и спасал в самых опасных моментах, которые я бы и не пережила бы без его помощи. Как бесчувственно с его стороны.       — И прекрати строить из себя непонятно что, — его голос, на удивление, не несет жесткости.       Только потерянность. И даже печаль.       — Я не солгала, сказав что ждала тебя.       — Трудно поверить.       — Значит не верь, — хмыкаю я, отвернувшись от него.       Сердце стучит. Так быстро, что в уши отдает. Он точно запал в душу, однозначно. И не грубостью, которую я впрочем запомнила не хуже... А чем-то... другим. Человеческим и близким, глубоким. Его самоотдачей, волей, твердостью и решительностью.       В мыслях вдруг проскользнул мой начальник с винокурни. Нет, все же — они два совсем разных человека. Как два полюса, как минус и плюс. Один — пылкий и решительный, а второй — гордый и рассудительный. Вот бы встретить человека с этим набором...       Я бы точно вышла за него замуж!       — Если не поверю, ты же тут опять плакать начнешь?       Игривость смягчает углы, буквально вынуждая сжать его пальцы в ответ! Клянусь, это все она, а не моя инициатива...       — Не начну. Из-за тебя точно не начну.       Впервые я слышу его смех. Кажется, это слишком сильно удивило, раз я нашла в себе силы повернуться в его сторону. Он по-прежнему в этой чертовой маске.       — Ты ведь не снимешь ее?       — Не мешает, чтобы целовать тебя.       — Мешает.       — Не мешает, — настаивает он.       — А я говорю, что мешает... смотреть в глаза.       Он ненадолго замолкает. Я чертовски права.       — Тебе ни к чему знать о том, кто прячется по ту сторону, — мужчина чуть склоняется, ниже; я ощущаю его дыхание на своих губах.       — А мне кажется, что не тебе решать это за меня.       Рука непроизвольно касается края твердой маски. И на мое изумление — пепельник не противится. Он покорно ждет моих дальнейших действий. Но зачем? К чему этот риск быть раскрытым? Неужели в этом есть смысл — так глупо довериться кому-то вроде меня?       Я спускаю эту маску с его лица, отбрасывая ту в сторону. Она гремит где-то в темноте позади наших спин, но... сил посмотреть в его глаза я так и не нахожу.       — И ради чего это?       — Не знаю, — не поднимаю я глаз, осматривая наши сплетенные пальцы и его вены, струящиеся под плотной, жестковатой кожей.       — Глупая...       — Курица? — припоминаю я его искрометные выражения.       Мужчина напротив замолкает, а затем сгребает в охапку, увлекая в поцелуй. Я закрываю глаза, не смея посмотреть даже на секунду. А он, ощущая сохранность своей тайны, благодарно в моменте окружает лаской и нежностью, путая мысли и воспоминания, которые успели выкрасить его образ черными и алыми кистями.       Так ли он плох, как мне казалось, или на тот момент были иные причины?       Алые локоны спадают на лицо, когда его крепкие руки усаживают меня на его подкаченные, крепкие бедра. Я все так же увожу взгляд, находя в нашей игре какое-то извращенное очарование. Притягательность и магию, если хотите.       — Ты затеяла опасную игру, — шепчет он в губы, отодвинувшись на пару миллиметров, его дыхание становится нашим общим.       — А ты и не против в ней поучаствовать, — напоминаю я, слегка приоткрывая ресницы.       Наши глаза по-прежнему не пересекаются даже мимолетным взглядом.       Напряжение растет, внутри все кружит и сжимается. Кажется, то же происходит и внутри него. Я вижу как подрагивают его руки и взбухают вены под кожей, ранее казавшейся такой неподвижной и жесткой.       — Иногда я задаю себе вопрос, почему именно ты? Но каждый раз... ты будто ускользаешь из рук в последний момент, когда я нахожу ответ. Неуловимая, бездушная и страстная потаскуха.       Это не грубость. Это ревность, которую он не может выразить иным способом. Кажется, и это часть его образа, что он так отчаянно хочет транслировать мне.       Как я поняла это?       Его голос дрожит, руки трясутся, а по коже бежит пот, растворяясь на моей ладони. Он плохо играет плохиша.       — Мне кажется, в твоих словах все больше лжи.       — В том, что ты раздаешь себя каждому встречному?       — Ты знаешь, о чем я, — голос мой струится под его кожей, оседая теплым паром на шее.       Его руки крепче прижимают к корпусу, не отдавая мне такой желанный ответ на ловкую провокацию. Я поймала его?       — Ты...       — Я сохраню и эту твою тайну, плохой мальчик.       Я не успею закрыть глаза в тот миг, как он притягивает к себе вплотную, прямо и жестко вынуждая заглянуть в его глаза. Они мелькают алыми огоньками прежде, чем утопить меня в требовательном и страстном поцелуе. Я забываюсь, теряюсь в пространстве, на секунду забывая как правильно нужно дышать. Как вообще это делать!       Голова кругом, а в нос ударяет спертый воздух истлевшего воздуха. Горячо, слишком горячо... Со спины сходит третий пот прежде, чем он отстраняет от себя на безопасное расстояние.       — Все разглядела? — задает он главный вопрос.       — У тебя... красивые глаза.       — И все?       — Что-то еще нужно сказать?...       Это... он. Это... он! Он!       Лицо покрывается непроходимой, плотной коркой подступившей под кожей крови, застилая мое прежде спокойное лицо маской невыносимого стыда и смущения.       Это... он!       — Значит, повторим?       — Нет! — отзываюсь я резко, упираясь в его грудь трясущимися руками. — Это... неправильно.       Я не помню, что лепечу ему, что пытаюсь придумать и о чем вру. Мне просто катастрофически нужно куда-то спрятаться от него, скрыться, чтобы я больше не ощущала внутри этого неконтролируемого и бешенного пожара.       — Значит, ты все-таки...       — Нет.       — Не ври...       Его крепкая рука сжимает челюсть с силой, не позволяя прятаться в темноте. Он обращает к себе, изгибая алую шейку, и приподнимает глаза к себе.       — Ты и без того знаешь слишком много моих секретов, непослушная горничная...       Хищный, проходящий насквозь взгляд обнажает самые потаенные уголки дрожащей души. Я теряюсь в пространстве, встречаясь глазами со знакомым ликом. Того, о ком не смела и думать в этот момент.       — И что, не скажешь и слова? — притягивает он почти до предела наших сжимаемых друг о друга тел.       — Я...       Он усмехается, понимая что маскировка полетела к чертям. Но, впрочем, это даже стало чем-то новым в наших тайных отношениях.       — Ты можешь меня возненавидеть или попросить сейчас уйти. И я даю слово, что больше не появлюсь в твоей жизни, — вдруг начинает он странный разговор.       Я поджимаю губы, стараясь бороться с этим нахлынувшим внутри чувством, но выходит паршиво.              — Но если я не увижу в тебе очевидных признаков сопротивления, то больше ты не посмеешь удрать от меня как в ту ночь.       — Господин Дилюк...       — Тш-ш, — он кладет палец на губы, заставляя послушно ждать конца его речи. — Ты и без того уже многое наговорила, будь уверена.       Тело сжимается под его пристальным взглядом. Инстинктивно я понимаю, о чем идет речь. Полуночный герой знает все.       — Как твои раны? — он осматривает мое тело, внимательно проходится по рукам и ногам, где уже когда-то появлялись раны; понимание этого смущает. Он точно знает все. И о Варке, и о своем горе-брате, который завлекал меня в свою постель не одну ночь.       — Они зажили, как только обновилась печать, — мямлю, припоминая слова Лизы, а также ее новую нанесенную метку.       — Выглядит сносно, — подтверждает тот, видимо успокаивая возникшие ранее волнения. — А что по поводу разлома?       Я вздыхаю, ощущая как тело тяжелеет от нахлынувших воспоминаний и налетевшей усталости из-за непонимания дальнейших действий.       — Ясно, — отвечает он.       А затем прижимает, позволяя упереться в его шею лицом. Пряди катятся с его плеч, куда-то вниз, в темноту.       — Ты утомилась сильнее, чем на винокурне.       — Да, — киваю я тихо.       — Не хочешь... вернуться?       Я чувствую, как кровь приливает к лицу, но он знает ответ. И я знаю. Мы не озвучиваем его, сохраняя это грустное таинство, деленное надвое.       — Я... хотела бы этого.       — Этого достаточно, — его голос мрачнеет, но принимает эту жестокую действительность.       Он рвется что-то сказать, но я перебиваю его.       — Я... знаю. Знаю, что ты не сможешь пойти со мной.       Как же тяжело говорить это. Почему все внутри так сильно сжимается, блять? Я уже не маленькая девочка, но... голос дрожит.       — Твоя задача — быть тут. Помогать горожанам, защищать их, быть наставником всем вскоре пришедшим игрокам.       Его руки на моей спине сжимаются крепче, а мое дыхание почему-то внезапно сбивается.       Я скажу! Скажу, и не пророню и слезинки!       — Я знаю и то, что ты всегда бы помог мне, будь рядом. Не оставил бы в дальнейшем, опасном путешествии, став настоящей защитой и опорой...       Внутри не буря, а странная холодная тишина, которую я никак не могу прогнать. Что это? Почему так непосильно сложно... Он ведь такой же как и остальные?       — Потому, ты тоже знай, что... пусть я и бестолковая и слабая, да и проку от меня немного... А еще я ужасно неуклюжая и туго соображаю... Но.       Голос стихает. Я понимаю в моменте, что на грани расплакаться.       — Я... я никогда не оставлю тебя в беде. Даже возьму в руки меч или палку. Или камень.       — Странница...       — И я не забуду тебя, если дальше... если дальше мы больше не...       — Странница.       — Я...       Он стал моим первым, настоящим мужчиной, в которого я поверила. Первой опорой, поднявшей меня на ноги и заставившей жить несмотря ни на что. Только увидев это пламя жизни, эту волю и самоотверженность я задумалась о ценности своей жизни.       Вот оно.       Вот то, на что я не могла найти ответ, почему продолжала жить все это время. Это был он, Дилюк. Человек, научивший жить вопреки всему дерьму и сложностям, что предстают на пути. Я увидела в нем то, чего не хватало мне. И может, хоть капельку этой смелости смогла найти внутри себя. Или притвориться, что могу не хуже бороться.       И путь не со злом снаружи, но внутри.       — Странница, — шепчет он нежно, аккуратно повернув мое заплаканное лицо в свою сторону. — Тебе очень не идет, когда ты плачешь.       Его глаза... едва заметно поблескивают влагой. На что я уже рыдаю на его груди, ощущая как он грустно смеется.       — И все-таки ты та еще дура.       Настойчиво киваю, соглашаясь с каждым словом, и разбрызгивая текущие в отчаянии слезы.       — Но ты знала, что я пришел попрощаться, так?       Мы молчим некоторое время, обнимая друг друга и смотря в глаза. Он не решается нарушить тишину, а я не могу успокоиться. Ну в самом то деле, я же не убиваю его или не держу на руках умирающего! И чего на меня нашло...       Но он такой... хороший.       Будь у меня такой парень в той жизни, я бы никогда не совершила глупости. Никогда.       — Ты уже нас тут почти похоронила...       — Ну, а как!       Он тихо смеется, согревая мое сердце изнутри и нежно целует, отодвигая в стороны все локоны с лица. Моя дрожь глухо прячется в его ласковых движениях, вскоре исчезая без следа. Я поддаюсь вперед, отвечая и касаясь его рук своими, и чуть сжимая те.       — Здесь грязно и пыльно, — шепчет он в губы, не уводя глаз от меня.       — Бывало и хуже, — хныкаю в ответ, не обращая внимание на окружающее пространство.       — В твоем репертуаре, — вздыхает мужчина, а затем фиксирует меня на себе чуть крепче, захватывая цепкими пальцами упругую и мягкую кожу ягодиц. — Но, впрочем... кто я такой, чтобы не слушаться своей женщины.       Краснею. Он самый настоящий дьяволенок с ангельским сердцем. Если бы только обстоятельства были немного другими...       — Не перестанешь плакать до начала? — интересуется он, нежно оглаживая попку, и чуть спускаясь к области бедер, захватывая в ласки и их.       — Думаю, не смогу...       — Ты слишком чувствительна. Даже не даешь и шанса побыть грубым.       — А ты им был?       — Я им остаюсь, — хмыкает он, приблизившись к губам.       Его руки проникают под юбку, начиная теплые касания на животе и чуть выше, на ребрах.       — Или хочешь казаться, — прикусывая я губы прямо перед ним.       — Не тебе судить, не правда ли?       — Нечестно...       — Тайны хранить сложно, скиталица. И иногда ложь или уловка — единственный выход.       Он говорит это так легко, словно уже и сам не различает истину от приукрашенной. Может, виной тому эта гребанная маска за нашими телами? Она стала его второй кожей, но я чувствую настоящую начинку. И она не острая. Она горькая, но безумно манящая.       — Я обязательно найду тебя, где бы в Тейвате не потерялся твой след, — роняет он небрежно, когда наши губы снова соприкасаются в легком, невесомом поцелуе. — Так что, не отвертишься, милая горничная. Твой долг еще не уплачен.       — А там еще много осталось? — игриво интересуюсь, находя в его глазах знакомые огоньки.       — Не выплатить и за целую, безутешную жизнь такого жалкого нпс.       — Замолчи, — кусаю его нижнюю губу я.       Мы прижимаемся к какой-то шершавой стенке, увлекаясь в более уверенный, грубый поцелуй. Его пальцы перемещаются на спину, жестко срывая хлипкие конструкции молний и замков. Обнаженная спина обжигается ночным холодом, а в его рот тут же прилетает недовольство.       Его взгляд говорит сам за себя. Не на богача сейчас точно следует точить зуб. Он купит ей любое платье. И не только.       — М-м!       Он ухмыляется, и снова прижимается.       Ткань поддается и лопается на части. Пару железных язычков молний отлетает в стороны, оголяя и поясницу. А следом хрупкое, прозрачное убранство расходится по швам и спереди. Я впервые предстаю перед ним полностью такой голой. Если не считать ванных утех некогда на винокурне.       — Наверное, я не смогу сдержаться, — он зубами снимает с себя единственную перчатку и тут же сжимает грудь. — Точно не смогу...       — Не сдерживайся, — шепчу я в этой темноте, понимая что узкий чердак скоро станет нашем последним ложем в городе, из которого я вскоре уйду. И может, навсегда.       — Уверена? — его язык захватывает сосок в плен, вырывая первый стон.       Он ласкает его бережно, проходясь по вершинке горячим кончиком, и облизывает чересчур усердно.              — Ха... Дилюк... М-м...       — Нравится? — он играючи прикусывает мокрую крайнюю кожицу, наблюдая за реакцией; ему нравится видеть, как мое тело поддается на провокации, а голос начинает менять тон.       — Д-да...       — Хм, — он кротко целует, протискивая внутрь моего разгоряченного рта свой язык с тянущимися вниз нитями слюны, и играет в очень крышесносящую игру.       Мы ласкаем друг друга, передавая эту жидкость во рту. И почти сразу он отстраняется, позволив той стечь с губ прямо на обнаженную грудь. Я подрагиваю, ощущая как стягивается все внутри.       — Я помню, как ты реагировала тогда. И все ждал момент, как смогу это повторить.       Брюки ослабляются высунутым ремнем, который уже через некоторое мгновение погодя оказывается моими крепкими наручниками. Он связывает так умело и ловко, что внутри проскальзывает чувство странной раздраженности. На ком это он там так натренировался?       — Долго тренировался? — не сдерживаюсь, прикусывая губы в кровь, пока его руки крепят меня к потолку. Бог знает за какой гвоздь ему удалось припаять этот кожаный предмет гардероба.       — Ревнуешь? — шепчет он на ушко, опаляя кожу с новой силой.       Тело дрожит, когда он подтягивает меня выше, заставляя привстать с его колен. Чувствую себя разделанной тушкой кабанчика на каком-то комбинате. Это повод возбудиться?       — Не думал, что это окажет обратный эффект, — он облизывает ушко, а затем прикусывает, пока ремень, обрамляющий его тело и служащий креплением для меча, сползает следом.       Он наматывает его частично на руку, оставляя незамысловатый кончик свисать, и начинает хрустеть тем в разработке. Он растягивает его, сминает, складывает и вытягивает. И только добившись какого-то нужного состояния, обращает взгляд в мою сторону.       — Это для меня? — спрашиваю, догадываясь о его очевидных намерениях.       — К счастью.       — Да что ты?       Первый легкий удар вызывает неприятную волну волнения из-за неожиданности и мягкой боли. Я морщусь, пока он внимательно рассматривает лицо и место соприкосновения ремня и кожи.       — Б... больно! — хныкаю я, сжавшись в этом захвате, руки начинают покалывать и неметь над головой.       — Да. Так и нужно, — его язык снова касается уха, но другого; он проталкивает влажный кончик в ушную раковину, одаряя соседнюю ягодицу новым ударом.       — Ах!       — Стонешь? Уже?       — Замол... чи...       Он хмыкает, продолжая нежные удары. Кожа алеет, сливаясь одним цветом с моим лицом, с которого ко всему прочего сыплются и стоны. Я выгибаюсь, пытаясь высвободиться, но тщетно. Этот извращенец не оставил и шанса на побег.       — Непослушная горничная, — он ласкает грудь, продолжая мучить мою задницу хлесткими ударами, слезы льются с новой силой, когда он прикусывает нежную кожу.       — Ах!... Б-бо...!       Когда по коже бегут первые капельки крови, он нежно облизывает ту область, отбросив ремень. Я уже обессилено свисаю, приняв всю испытанную боль и странное щекочущее удовольствие внизу живота. Безумие. Не мазохистка же я...?       — Вижу, — лижет он, а затем раздвигает ноги, устраивая меня в странной позе.       Его пальцы ритмично входят в уже насквозь мокрые складки, начиная ласковые и неспешные движения. Я чуть расслабляюсь, выдохнув от прожитого напряжения. Задница еще ноет, но вкупе с этими ласками и касаниями будто не ощущается так ярко.       — Мм-м, — срывается с губ тонкий, ласковый стон.       Он улыбается, чуть ускоряясь, но не переходя в грубость. Как только я кончаю, он чуть приподнимает мою ногу, приложив к своему боку, и чуть приобнимает.       — Хорошая девочка, — его пальцы снова ласкают клитор, продолжая заданный темп.       Голова откидывается назад, а грудь вздрагивает. Я теряюсь в ощущениях и мокрых звуках снизу. Тело тонет в ласке и неконтролируемой неге. Оно поддакивает, двигаясь навстречу и отдаваясь во власть нашего тайного союза.       Когда я кончаю второй раз, он неспешно размазывает собранную влагу по области киски, живота и бедер. А затем резко выпускает из захвата ремня. Я лечу в его руки и расслабляюсь, ровно до того момента, пока не ощущая как знакомая кожаная конструкция уже не оседает на шее.       — Ночь только началась, должница, — шепчет пепельник, прижимая к себе и грубо трогая участки тела: шею, грудь, плечи и бока.       Это похоже на извращенную игру, которую мы так долго хотели перенести из мыслей друг друга.       — Ха... Теперь с придушиванием?       Он не отвечает, а резко прибивает к полу, входя пульсирующим членом в самую глубь влагалища. Я срываю голос, захрипев, пока он уверенно и с усердием прорывается внутрь, находя неуловимый и грубый ритм. Я никогда не занималась таким жестким сексом, блять!       Стоны мешаются со скрипом половиц и наших ездящих по той тел. Его животный рык обрушивается грозно, вырывая из нутра писк и полную покорность. Рука наматывает ремень, сжимая тот на тонкой, бледной шее. Я чувствую, как внутри дрожат легкие, не в силах сделать лишнего, неразрешенного им вдоха.       — Ха... блять... Нравится, когда тебя используют так?       — Д-да... — безмолвно кричу я, смотря на него покоренной дикой волчицей.       Он ускоряется, не предавая значению моему скорому оргазму. Изнывающие сокращениями и судорогами стенки продолжают натираться так жестоко и равнодушно. Слезы застилают глаза, и я почти не в силах увидеть какое сейчас у него животное выражение лица.              Внутри все горит. Я чувствую, как знакомое ранее чувство расплавленной магмы обживает несчастную дырочку, брызгающую нашей соединенной воедино влагой. Блять. Я снова... кончаю от этого непотребства?       Черт.       Как же хорошо!       — Грязная горничная, — рычит он на ушко, а затем касается лбом моего, терроризируя взглядом и не позволяя увести свой. — Смотри на меня.       Хлесткая пощечина, капли крови и увлеченный поцелуй, сопровождаемый стонами и новыми оргазмами. Он кончает внутрь, не вынимая. И продолжает свои грубые толчки. Я умираю от этих ощущений и его дыхания. Я готова остаться в этом Мондштадте, блять!       Мне уже плевать на чертовых сталкеров и Варок. Блять! Черт!       — Ощути, что ты теряешь, милая шлюшка, — кусает он ушко, а затем целует очень чувственно. Я на грани потери сознания.       Это слишком хорошо...       Толчки внезапно ускоряются, он пододвигает меня к себе, входя глубже. Ладони шлепают ягодицы, вынуждая завизжать от боли и убивающего все живое внутри удовольствия.       — Ха..хаа! — воплю я, понимая что дохожу до точки болючего и проникновенного нечто.       — Грязная, течная сучка, — шепчет он и резко входит по самый предел, ощутимо промяв матку.       Эту боль я запомню надолго, а с ней и этот оргазм, заложивший уши и заставивший свет перед глазами ненадолго потухнуть. Он крепко обхватил мое тело в этой страшной судороге, где контролировать я не могла ничего, от слова совсем. А затем, нежно успокоил мягкими поцелуями, захватывая израненные губы.       — Кажется, я нашел хороший способ брать с тебя части долга, — его губы касаются груди в непринужденных и легких касаниях, он тяжело хрипит, находя мои измученные глаза. Его плечи тяжело вздымаются, а грудь жмется от порывающегося пульса и срывающихся вздохов. — И да...       Он по-звериному ухмыляется, приблизившись настолько, чтобы шепот услышала лишь я. Кожей и плотью.       — Право на отказ нет.       — Эй, что это ты ерзаешь, — недоверчиво хмыкает Варка, наблюдая как я некомфортно еложу по стулу напротив него.       — Упала с кровати во сне... — вздыхаю, понимая что страдать буду весь наш ближайший путь.       — А я уже обрадовался, что нашла себе хорошего любовника.       Он смеется громко и оглушающе, продолжая собирать наши вещи в рюкзак. А мне не до смеха. Ведь я, кажется, и правда его нашла.       Блять.       Как же болит зад!