Богиня плодородия

Прошло уже три дня с последнего состязания. Раны на теле Сюэ Яна постепенно затягивались, но сердечным требовалось куда больше времени. В комнате горела всего одна свеча — для мыслей этого света было достаточно. Он ждал новостей от дяди: сегодня У Чжу должен был вернуться с земель ордена Чэнь. Юноша сидел без верхней одежды, положив ладонь на живот. Рана не болела — лишь зудела, напоминая о себе. В тот день на арене он не лгал, когда говорил, что тело не чувствует боли. Боль — это роскошь для тех, кто ещё не привык терять слишком многое. «Сяо…» Имя девы всплыло в мыслях само собой. Быть может, стоило тогда его послушать. Победой он ничего не добился, но проигрывать хоть кому-то из ордена Сянъ он просто не смел. Парень стиснул зубы, и из горла вырвался короткий, глухой выдох — почти рычание. Тишину разорвал приглушённый стук в дверь. Это был не дядя. Сюэ беззвучно поднялся, перехватил нож со стола и подошёл ближе. Подождал, пока стук повторится, — и лишь тогда резко распахнул дверь. Он застыл. На пороге, укутанный в зелёную мантию с глубоким капюшоном, стоял Сяо. Сюэ Ян молча отступил в сторону, пропуская его внутрь. Сяо быстро скользнул в комнату, будто боялся, что его заметят. Наследник ордена Чэнь осторожно выглянул наружу, бегло сканируя пустой коридор — в ночной тишине любой шорох казался подозрительным. Слежки не было, по крайней мере той, что выдаёт себя движением или звуком. Он медленно закрыл дверь, отсекая холод ночи. — Сяо… — тихо произнёс он. — Что ты тут делаешь? Сюэ прошёл через спальню к тахте и сел. — Моя матушка помогла мне устроить этот побег, чтобы я смог навестить тебя, — он потянул за край ткани и медленно снял капюшон, открывая лицо. — Ты мне не рад? — Я просто не ожидал увидеть деву ночью у себя в покоях. Сяо тем временем внимательно оглядывал комнату. Она разительно отличалась от того, к чему он привык. В памяти всплыло, с каким фанатичным, почти безумным рвением его отец готовил покои для своего фаворита Хуань Ханя перед его визитом. Сотни слуг тогда неделями расшивали золотом тяжёлые ткани, меняли мебель на ценные породы дерева и развешивали изящные светильники. Здесь же царила суровая, почти холодная сдержанность: тёмный тюль, плотный, лишённый блеска шёлк и минимум украшений. Было очевидно, что орден Чэнь привез всё это с собой — они не желали пользоваться ничем местным, подчёркивая, что их пребывание здесь лишь временная необходимость на чужой, почти враждебной земле. — Присядешь? — негромко сказал Сюэ, похлопав рукой по свободному месту рядом с собой. Сяо без лишних слов опустился на другой край тахты, стараясь не нарушать тишину. На столике перед ними не было привычного для таких покоев чайного сервиза — Сюэ не любил чай, находя его вкус слишком церемонным и пустым. Вместо него стояла простая чаша с водой, а рядом — блюдце с фруктами и хаотичная россыпь сливовых косточек. Было видно, что наследник ордена Чэнь распробовал сладость плодов, и они пришлись ему по вкусу гораздо больше, чем изысканные дворцовые угощения. Единственная свеча, догоравшая на столе, отбрасывала на стены высокие дрожащие тени. Комната тонула в мягком полумраке, который скрадывал углы. — Ты кого-то ждал? — почти шёпотом вопрошал Сяо. — Почему ты так подумал? — Не знаю… — он едва заметно улыбнулся. — Предчувствие. Сяо и сам не заметил, с какого момента они стали так легко обращаться друг к другу на «ты». С каких пор стали настолько близки? В обществе Сюэ Яна он не чувствовал себя лишним, не чувствовал себя чужим. Рядом с ним было странно спокойно — несмотря на все предостережения матушки Шэнь. Сейчас же главной угрозой были не люди ордена Чэнь, а сам император. Как он мог подвергнуть такой опасности своих гостей, отправив их на верную гибель под бычьи копыта? — Я ждал дядю, — ответил Сюэ. — Он должен вернуться с новостями. Сяо невольно перевёл взгляд на него. Это был первый раз, когда он видел мужчину обнажённым. Сюэ сидел вполоборота, в профиль, и юноша будто читал его тело, как открытую книгу: покатые плечи, покрытые старыми, выцветшими шрамами; жилистые руки, ещё не до конца сошедшие синяки; торс был туго стянут бинтами, ткань, местами потемневшими от засохшей крови. Обнажённая грудь выглядела напряжённой, будто каждое движение давалось через усилие. Дева сжал пальцы, чтобы не протянуть руку — не коснуться, не проверить, действительно ли всё в порядке. Волосы тяжёлым тёмным полотном спадали на спину — та же причёска, что и при их последней встрече: собранные сверху, но не слишком строго, с прядями, упрямо выбивавшимися и обрамлявшими лицо. Шпилька в полупучке — единственное украшение. Подарок девы плодородия своему избраннику. Знал ли Сюэ, что означает этот жест? К сожалению, Сяо мало знал о традициях народа Чэнь — в императорской библиотеке не было ни одной книги об их истории. — Ты скучаешь по своим родным землям? Принц усмехнулся и опустил глаза, будто смотрел сквозь пол — туда, где остались его родные края, с горечью и тоской. Его широкие брови придавали взгляду резкость, а чёрные глаза… Сяо задерживал дыхание, ловя их боковым зрением. В этом взгляде было слишком много: упрямство, боль, насмешка над судьбой и что-то болезненно тёплое. — У меня не было другого мира, кроме того, в котором я вырос. В день, когда я родился, шёл снег. В день, когда я покинул родной край, — тоже. Думаешь, это знак? — он коротко хмыкнул. — Нет. У нас снег идёт всегда. Дева не смогла бы там жить. Чтобы выжить, там нужно родиться. Он тяжело выдохнул. — Скучаю ли я по родному краю? Да. Пока не знаешь других земель, то просто наслаждаешься тем, что есть. Когда мне было семь, отец собрал сыновей на охоту. Тогда мы разделились — каждый был сам за себя. Снег доходил почти до колен — каждый шаг давался с трудом — с нечеловеческим усилием. Я двигался осторожно, изучая лес: поломанные ветки, тёмные следы между елями и соснами. Мороз резал лёгкие, нос и щёки жгло, дыхание вырывалось короткими облачками пара. След был свежим — снег ещё не успел его запорошить. Добыча была близко. Но прежде чем я её обнаружил, услышал рык. Голодный, дикий, безжалостный медведь вышел из чащи ко мне первым. Мгновение — и воздух будто взорвался. Огромное туловище рванулось вперёд, снег разлетался в стороны. Я едва успел отскочить: меч полоснул по густой белой шерсти, но удар был слабым — зверь даже не замедлился. Огромная лапа, размером с мою голову, обрушилась и выбила оружие из рук. Железо отлетело в сторону и утонуло в снегу. Я рухнул на спину. Надо мной распахнулась пасть — ещё немного, и я стал бы лёгким завтраком. В жилах застыл страх. Оружия не было. Собрав остатки сил, я перекатился и бросился бежать. Снег хлестал по ногам, дыхание сбилось, сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Направление не имело значения — меня вёл один лишь страх. Бег продолжался до тех пор, пока я не увидел силуэт среди деревьев. Заснеженный храм. Дверь поддалась с глухим стоном. Влетев внутрь и захлопнув створку, тело сползло по дереву на пол. В груди было пусто и гулко — оставалось только судорожно ловить воздух ртом. В храме никого не было. Старое, но ухоженное здание хранило иную тишину — глубокую, тёплую, умиротворяющую. В воздухе медленно кружили крошечные огоньки, и на миг почудилось, будто это иной мир. Я поднялся и прошёл вглубь. На возвышении стояла статуя богини — её лицо было мягким, невинным. Красивее девушек встречать еще не доводилось. Колени сами коснулись пола в мольбе — без понимания, кому именно, просто со всем отчаянием, что осталось в душе. Поднявшись, я заметил на выступе нож. Он идеально лёг в ладонь — тяжёлый, увесистый, но послушный. Стоило сжать рукоять, как дыхание постепенно выровнялось. Страх не исчез, но стал иным — острым, собранным. Решительным шагом я вышел из храма. Медведь был близко — он чувствовал меня так же ясно, как я чувствовал его. Отступать было не куда. Схватка возобновилась— не на жизнь, а на смерть. Я двигался быстро и отчаянно, бил туда, куда мог — по лапам, по шее, уворачивался, падал, поднимался снова. В какой-то момент извернуться не получилось. Челюсти хищника сомкнулись. Боль вспыхнула — резкая, ослепляющая, но не успела стать криком. Я даже не сразу понял, что мой мизинец остался в снегу. Медведь отвлёкся на запах крови — и в этот миг я шагнул вперёд и вогнал нож ему в шею. Горячая кровь брызнула в лицо, я был весь в ней. Вытащив лезвие, ударил ещё раз. И ещё. Зверь заревел, дёрнулся и рухнул в снег. Тело ещё вздымалось, тяжело дышало. Белый мех стремительно темнел. Я стоял и смотрел, как от раны поднимается пар, как жизнь уходит из огромного тела. В тот момент мне было спокойно. Я поднял нож — и только в этот момент заметил, что на моей руке больше нет одного пальца. Сюэ Ян закончил говорить так же спокойно, как начал, будто рассказывал не о страхе и крови, а о погоде в тот день. Слова осели в тишине. Сяо некоторое время не мог вымолвить ни звука — его взгляд сам собой скользнул к руке юноши. Чёрная перчатка всегда скрывала только мизинец. Он думал, что, быть может, это какая-то традиция ордена Чэнь… но не мог представить, какой ценой тот был утрачен. Слова казались лишними. Дева положил свою ладонь на руку юноши, и тот медленно посмотрел на него. В этом взгляде не чувствовалось шока — только глухая грусть. И вдруг Сяо ясно понял, сколько одиночества было в той истории, сколько тишины и решимости — слишком взрослых для ребёнка. — Сюэ… мой милый Сюэ, — говорил он с неприкрытой нежностью в голосе. — Спасибо, что доверился мне. Сердце забилось ярче. Перед ним был человек, который тревожил, заботил, не отпускал мысли. Хотелось невозможного — обнять, прижать к себе, удержать хотя бы на этот короткий миг. Сяо никогда не позволял себе подобного — разве что в своих диких фантазиях, — но сейчас решился. Он наклонился медленно, будто боялся спугнуть само мгновение. Его дыхание дрогнуло, когда осторожно коснулся чужих губ, прикрывая глаза. Он нервничал: каждая секунда тянулась мучительно долго, сердце сжималось. Сюэ замер. Он не ожидал такого от прекрасной девственной девы. Юноша чувствовал, как его запястье сжимают, как дрожат чужие пальцы, каких сил деве сейчас это стоило. Он ответил не сразу — и эта пауза резанула деву сильнее, чем он ожидал. Он чувствовал тепло чужих губ, но не чувствовал движения навстречу. В груди что-то кольнуло — страх безответной любви. Как же это больно. Хотелось убежать, закрыться в комнате и зарыдать в подушку. Он повторит судьбу своей матушки. Не в силах сдержать слезу, она потекла по его щеке, и он уже хотел отпрянуть, но в тот же миг чужая ладонь легла ему на затылок — уверенно, бережно, словно говоря: «Останься». И Сюэ Ян ответил — очень осторожно, так же неумело. Их губы соприкоснулись снова — без спешки, без напора, просто тепло к теплу. Первый поцелуй, простой и оттого бесконечно важный. Оба смущались, как дети, оба дышали слишком часто; зубы слегка стукались друг о друга, вызывая неловкость. Принц очень бережно касался чужих нежных губ — мягких, тёплых, сладких, как спелые персики. Он выдыхал на них, заставляя деву тихо стонать в поцелуй и дрожать. Они потеряли счёт времени, но обоим хотелось, чтобы этот миг длился как можно дольше. Когда Сюэ наконец отстранился, между ними повисла тишина, наполненная сбившимся дыханием. Губы были влажными, горячими, и в теле покалывало тонким, щемящим теплом. Лица покраснели; взгляды, смущённые внезапной близостью, скользили мимо, не решаясь встретиться. Сяо выпрямился, слишком резко, пряча смущение и стараясь не смотреть на того, кто только что был так близко. Сердце всё ещё трепетало. Он вытер мокрую щёку, чтобы юноша ничего не заметил. Им нечего было сказать — и всё же расставаться не хотелось. Только теперь Сяо заметил, что его ладонь всё ещё лежит поверх чужой руки, а пальцы мягко сжимают её — аккуратно, безболезненно. В животе горело и покалывало, будто цветок расцветает. Это любовь. — Сяо. От неожиданности дева вздрогнул. Голос наследника Чэнь был тихим, чуть охрипшим — и оттого особенно манящим. Он медленно повернул к нему голову. «Красивый, желанный, любимый. Мой Сюэ… мой милый Сюэ», — мысли отзывались трепетом в груди. Округлый носик, чёрные глаза, в которых дрожал отблеск свечи, и губы — всё ещё влажные, чуть припухшие. Сяо поймал себя на желании снова к ним потянуться, но сдержался, лишь облизнув собственные. Он не отводил взгляда — и тогда заметил маленькую родинку: тёмную точку между ушком и бакенбардом. Незаметную с первого взгляда, почти тайную. Сяо задержал на ней взгляд, и сердце дрогнуло сильнее. Такая мелочь — и такая интимная, будто предназначенная только для тех, кто смотрит с любовью. Хотелось погладить Сюэ у виска, у самого ушка… да многого хотелось, его сердце желает большего. Но сейчас ещё было рано говорить о желаниях вслух. — Да? — его голос дрожал, как тень от свечи на стене. — В моём рассказе я упоминал храм, — негромко начал принц. — Лишь потом я узнал, что это был за храм. Богиня Се Лянь отправилась за своим мужем на Мёртвые земли. Они могли прожить там долгую жизнь, встретить старость… но Се Лянь умерла слишком рано. Для народа ордена Чэнь это стало общей раной — такой, что не заживает. Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями. — Её супруг возвёл храм и только после этого отправился за ней. Многие верили, что богиня слышит их молитвы. Я не знаю, кто услышал меня в тот день и кто подарил мне нож. Могу лишь догадываться… но я всё ещё ношу его с собой. В нём скрыта энергия инь. А благодаря тебе у ножа теперь есть имя. Мин Ши. Думаю, он тебе благодарен. Сяо всегда чувствовал тихое тепло в груди, когда Сюэ говорил о его прабабушке. Было видно: народ Чэнь бережёт её память. На губах девы появилась мягкая улыбка. В ордене Сянъ нередко позволяли себе дурные слова о богине — особенно больно было слышать это из уст отца и дедушки. — Матушка говорила, что богиня Се Лянь была очень доброй, — тихо молвил Сяо. — Когда она была совсем маленькой, они часто играли вместе. Девам не позволено вести хозяйство в императорском дворце — для этого есть служанки, — но когда Се Лянь поселилась во дворце мужа, она сразу начала хозяйничать. Никогда не боялась испачкать руки — брала веник или тряпку… Матушка рассказывала, что богиня учила её готовить. Ей так это понравилось, что, когда никто не видел, она пробиралась на кухню дворца и тайком пекла булочки. Улыбка мгновенно погасла, а взгляд Сяо подернулся печалью, словно пеленой тумана. Он заговорил не сразу, будто каждое слово требовало от него огромных усилий. — Мне было около десяти, — начал он, глядя куда-то сквозь пламя свечи. — Матушка часто проводила время на кухне — это было её маленькой отрадой, редким мгновением свободы. В те годы ей уже никто не смел запретить заниматься чем-то подобным в императорском дворце. Помню, как однажды отец вошёл туда. Она как раз пекла маковые булочки, а я, затаив дыхание, наблюдал из тени, как её полностью поглощало это простое, живое увлечение. Она выглядела такой… настоящей и счастливой. Булочки напоминали ей о бабушке Се Лянь. В такие моменты она чувствовала глубокую связь с ней. Сяо на мгновение замолчал, и в тишине комнаты было слышно лишь потрескивание фитиля. — Отец взял одну булочку и попробовал. В тот миг я был так счастлив… Мне казалось, что он наконец оценит мамин труд, ведь до этого он всегда холодно отказывался от её угощений. Я смотрел на него с надеждой и детским восхищением, но он… он просто выплюнул содержимое прямо на блюдо... на остальные булочки. Сказал, что это омерзительно. Сяо тяжело сглотнул, и по его лицу пробежала тень старой боли. — Я до сих пор помню, как она из последних сил сдерживала слёзы. Как дрожали её губы, пока она стояла в гробовом молчании. После того дня она больше никогда не заходила на кухню. — Его голос сорвался, став едва слышным шёпотом. — Омерзительными были не булочки. Омерзительным было его поведение. Сюэ сильнее сжал чужие пальцы. Он видел, сколько обиды накопилось в душе девы за эти годы. И, быть может, впервые Сяо позволял себе сказать об этом вслух. В его голосе звучала боль — тихая, упрямая, глубоко спрятанная. У него не было перед глазами достойного образца мужа — и потому он будто заранее обесценивал себя, хотя в браке оба должны быть равны. Сюэ вспомнил их первую встречу: как император не позволил ему подняться с колен, и как прекрасная дева спустилась с трона и встала на колени рядом с ним. Сяо был лишён высокомерия — трон ему не подходил: слишком холодный, слишком высокий. Зато, быть может, ему подошло бы место рядом с Сюэ Яном. Они были равны — будто дышали в унисон, одной мелодией сердца на двоих. Наследнику ордена Чэнь вдруг захотелось сыграть эту мелодию на флейте. — Девы все такие неземные? — спросил он с улыбкой, такой нежной, только для него: без усмешки, лишь искренность. Сяо улыбнулся в ответ. — А люди из ордена Чэнь все такие дьявольски красивые? — Ты считаешь меня красивым? — Хм… мне нужно рассмотреть внимательнее. Сяо подался вперёд, остановившись в каких-то десяти сантиметрах. Тонкие брови, мягкий изгиб лица, едва заметный румянец — всё это вызывало у Сюэ редкое, почти забытое чувство волнения. Он видел линию шеи — изящную, хрупкую, длинные, слегка дрожащие ресницы. Губы… тонкие, мягкие и оттого ещё более притягательные. А запах? Он как цветущий лотос: не приторный, а тихий, ускользающий, похожий на утренний воздух над водой — прохладный, чистый, с лёгкой травяной свежестью. Сяо выпрямился, оставив после себя томительное послевкусие. — Сюэ, ты очень красив, — тихо и мягко произнёс он, смущённо отводя взгляд. Юноша растерялся. Подобные слова он слышал редко — и почти всегда с ноткой яда. Иногда, во дворце отца, женщины из гарема могли ему такое сказать, но после этого они обычно добавляли: «… красив, но слаб. Красотой мир не завоюешь. Красотой людей не накормишь. Мало быть смазливым на мордашку, настоящий мужчина должен быть сильным воином. Тебе до такого еще далеко, а вот мой сын…» Но в итоге все их сыновья проиграли мальчишке со «смазливой мордашкой». — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — осторожно начал Сюэ. — Я не планировал… но тебе важно это знать. — Что? — в голосе девы прозвучала тревога. — Сяо, ты видишь меня насквозь. Тогда, перед турниром, я действительно был не в духе, но не желал смерти себе — я желал её другим. Он сделал паузу, подбирая слова. — Мне пришло письмо от отца. Всего два слова: «Храм уничтожен». Кто ещё мог это сделать, если не люди ордена Сянъ? Я хотел убить Хуань Ханя. Насадить его тело на бычьи рога. И единственное, что меня тогда остановило, — это ты. Если бы я не встретил тебя перед турниром, я бы сделал это. Сяо молчал. Слова ударили, как холодная вода. Разум отказывался принимать услышанное. Уничтожить храм Се Лянь? Он не хотел верить, что орден Сянъ мог пойти на такое. Отец бы так не поступил… но орден Чэнь почитал богиню, хранил её память, все это время они заботились о её храме — не для того, чтобы уничтожить его сейчас. Император так и не исполнил обещания — не возвёл храм Се Лянь на землях Сянъ. Мысли путались, тревога сжимала грудь. Сяо понял одно: ему нужно как можно скорее поговорить с матушкой. Он поднялся, накинул на голову капюшон и направился к двери. — Я, как никто другой, понимаю твои чувства. Но прошу тебя лишь об одном: не принимай поспешных решений. Дай мне время. Выйдя из покоев, он попытался на ходу привести мысли в порядок. Принц же остался один. Ночь казалась бесконечной. Сегодня они словно обнажились друг перед другом — показали свои сердечные раны. Они были всего лишь людьми, такими же, как миллионы других. И вдруг Сюэ отчаянно захотел уберечь Сяо от всего зла, что окружало их обоих. Если настанет миг, когда ему придётся воспользоваться ядом, как ему поступить? Дрогнет ли рука, если на одной чаше весов окажется дева, а на другой — родина и сотни людей с энергией инь? — Какие новости? — его голос изменился, приобретя холодные, отстранённые нотки. — Храм сожгли. Статую разбили. Мужчина стоял у открытого окна так тихо, что даже пламя свечи не дрогнуло в его присутствии. — Нашли тех, кто это сделал? Сюэ сжал в пальцах сливовую косточку. — Нашли. Они приняли яд и сгорели в храме. Раздался тихий щелчок — косточка треснула в его руке. Сяо просил о невозможном. Как можно сдержаться после всего, что сделали люди ордена Сянъ? У Чжу прошёл в комнату и остановился перед молодым наследником. В руках он держал нечто вытянутое, завёрнутое в плотную алую ткань. Сюэ резко поднялся. — Это подарок господина Хуа Чэна вам. Наследник Чэнь нерешительно принял свёрток. Ткань соскользнула на пол. Это был он — тот, чьё имя заставляло дрожать даже бессмертных. Эмин. Пальцы Сюэ сжалась на рукояти ятагана, и оружие отозвалось — рубиновое око открылось. Это был не просто дар. Это был призыв к действию. Тому, кто осмелился осквернить память богини Се Лянь, была выстлана дорога в ад.

***

Император никогда не спал в одной комнате с императрицей. Они жили в разных частях императорского дворца. Со стороны богини Шэнь допускались только люди из ордена Бовэ — посторонних сюда не пускали. Когда Сяо проходил мимо ночной стражи, ему кланялись. Для людей их ордена было честью находиться рядом с богиней: в их жилах текла цветочная кровь, расцветавшая в присутствии божества. Нередко именно они становились долгожителями. Сяо постучал пару раз, но ответа ждать не стал и сразу вошёл в покои матушки. Шэнь лежала на кровати, но не спала. В руках она держала рукопись Хуань Ханя — ту самую, что тот подарил деве на банкете. Она опустила рукопись и посмотрела на сына. — Что стряслось в такой поздний час, дитя моё? Сяо взобрался на кровать, выхватил рукопись из её рук и отшвырнул в дальний угол. — Храм. Храм Се Лянь уничтожили! Он не говорил — он кричал. В крике смешались ярость и боль. Шэнь смотрела на сына, не моргая, словно пыталась понять по его лицу — шутка это или правда. Затем медленно отвела взгляд и уставилась в одну точку. Прошла целая минута тишины. На её лице шок сменился печалью, а печаль — злобой. — Кто посмел? — Ло Бинхэ отправил это послание своему сыну. Она резко вскочила, подошла к шкафчику, достала сосуд с вином и пиалу, села на стул и наполнила её. Выпила залпом, даже не поморщившись. Сяо всё ещё сидел на кровати, не сводя с неё взгляда. Он понимал её чувства. Такой поступок был плевком не только на могилу богини плодородия, но и на могилу её родной бабушки. — Ло Бинхэ, говоришь… — медленно произнесла она. — Значит, он подозревает орден Сянъ, а не своих людей. — Я не знаю, как думает император Ло. Но его сын думает именно так. — А доказательства у него есть? Сяо поднялся и подошёл ближе. Её сомнения и недоверие были понятны — они не возникли на пустом месте. Шэнь слишком давно не видела Ло Бинхэ; их последняя встреча была болезненной. И всё же что-то подсказывало ей: он бы так с ней не поступил. Не посмел бы. Хотя бы ради того, что когда-то было между ними. Она снова наполнила пиалу и быстро осушила её. — Если это кто-то из ордена Сянъ, то без приказа императора они бы на такое не решились. Каково это — жить под одной крышей с человеком, который ненавидит тебя, твой орден и твою семью? С человеком, который ест хлеб с твоей земли, дышит твоим воздухом, а потом уничтожает храм твоей бабушки? — Да я его своими руками, сукина сына, убью! — вырвалось у неё. — И не посмотрю на то, что он твой отец. Он будет землю грызть, по которой Се Лань ходила, ублюдок! — Матушка… Сяо всё понимал. Он всегда был понимающим мальчиком — настолько, что порой становился удобным для окружающих. Что ему теперь делать? Пойти против отца? Довериться Сюэ Яну? — Через пару дней пройдёт последний турнир. Твоему избраннику лучше бы к нему подготовиться. Мало ли что задумал император. О нашем разговоре никому не говори. Тут даже у стен есть уши. Она налила себе ещё вина, но пить не стала — просто смотрела на донышко пиалы, погружённая в мысли. — Люди ордена Чэнь слишком уважали богиню Се Лянь, они бы так не поступили. — Ты знаешь об их уважении только со слов Сюэ Яна. Здесь нельзя верить никому. Я вижу, что он тебе нравится, но не завязывай себе глаза этими чувствами. — Я понял, — удобный ответ для удобного мальчика.

***

— Система, если это сделал Иль Хо, то в твоей новелле станет на одного героя меньше! — Система не нашла ничего по вашему запросу. — Система, это же сделал не он? — ОШИБКА. ОШИБКА. ОШИБКА.