Saudade

Вернувшись домой, меня уже ждала семья. Все собрались в столовой. Никто не говорил, когда я медленно подошел к столу, чтобы присоединиться к ним. Все взгляды были прикованы ко мне. Наконец, я произнес слова, которых так боялся. — Нам нужно уехать из Форкса. Розали презрительно фыркнула и отвернулась, скрестив руки. Карлайл мягко сказал: — Эдвард, я знаю, что ты расстроен, но не стоит принимать поспешных решений. — Это не так. — Белла в порядке. Наш отъезд уже не изменит того, что произошло... — Нет, я знаю, Карлайл. И мне очень жаль. Но Розали была права. Она посмотрела на меня с удивлением. Это было последнее, что она ожидала услышать от меня. — То, что среди нас есть человек, подвергает опасности не только её, но и нас всех. Лучше уехать сейчас. Придумай правдоподобную отговорку, в которую поверят в больнице. Мне с Элис не нужно беспокоиться о школе. Ни у кого из вас больше нет ничего, что удерживало бы вас в Форксе. Если мы подождём — ... Я замолчал. Будущее вырисовывалось с куда большей определённостью, чем когда-либо могла увидеть Элис. Оставаться с Беллой, не подвергая опасности её и её семью, было невозможно. Рано или поздно Чарли и Рене заметили бы, что я не старею. Было известно, как тяжело ей далась бы разлука с отцом и как сильно она уже скучала по матери. Как можно было быть таким глупцом? Воображать, будто мы проведём вместе всю её жизнь, — ведь это означало бы, что ради меня ей пришлось бы отказаться от всего. Вечно оставаться в Форксе мы не могли. Люди уже начинали замечать, насколько молодо выглядит доктор Каллен. Они старели, менялись. Мы — нет. Захотела бы она каждые несколько лет начинать всё сначала в новом городе? Раз за разом обрывать связи, оставляя тех, к кому успела привязаться, — и больше никогда их не видеть? При этом, такое будущее возможно только в том случае, если я сумею не убить её. Рене и Чарли были молоды. У них впереди была целая долгая жизнь с Беллой. Им хотелось видеть, как она живёт своей жизнью — учится в колледже, выходит замуж, рожает детей. Ту жизнь, которую обычный мужчина мог бы дать любимой женщине. И снова боль от осознания того, кем я был, обрушилась на меня — Мы не можем оставаться здесь вечно, — высказал я свою мысль. — Лучше уехать сейчас. Пока я не разрушил её жизнь сильнее, чем уже успел. Элис сразу возразила: — Эдвард, она любит тебя. И я не думаю, что ты до конца понимаешь, чем это для неё обернётся. Перед глазами всплыло несчастное лицо Беллы — таким оно было в тех видениях, которые Элис пыталась мне показать: её будущее без меня. Я перебил её: — А чем это обернётся для неё, если я нечаянно убью её? Или если это сделаешь ты, Элис? Я знаю, что Джаспер чувствует себя виноватым из-за своей реакции прошлой ночью. А что, если бы мы не успели его остановить? — безжалостно продолжил я. — Как, по-твоему, он бы себя чувствовал? Это могло случиться с любым из нас. Слишком быстро. Я закрыл глаза и покачал головой. — Я не сделаю этого с ней. И не сделаю этого ни с кем из вас. Кукольное лицо Элис напряглось, стало жёстким. "Если я изменю её, тебе больше не придётся бояться, что ты её погубишь", — жестокая мысль пронеслась у неё в голове. — НЕТ! — зарычал я. — Я не позволю тебе обречь её на такую жизнь, Элис! Кулак с силой обрушился на стол. — Ты не можешь отнять у неё будущее. Ей предстоит прожить собственную жизнь — а этого не будет, если рядом окажется кто-то из нас! Ты не помнишь своей человеческой жизни, Элис, а мне она всё ещё знакома. И за возможность снова стать обычным человеком я отдал бы всё. И пусть никто из вас не пытается уверять меня, будто не чувствует того же! Будь у вас шанс вновь стать смертными — я знаю, вы бы им воспользовались. Обводя взглядом стол, встречался с каждой парой глаз по очереди, вызывая их оспорить мои слова. Один за другим они отводили глаза, признавая поражение. Посмотрев на стол, увидел перед собой дыру размером с кулак. Я даже не осознал, что сделал это. На мгновение уставился на него в изумлении. — Прости, что разбил твой стол, Эсме, — тихо сказал я. Ее уголки губ опустились, но она не ответила мне. Я встал из-за стола. — Сегодня я пойду в школу. Карлайл, тебе нужно подать заявление об увольнении из больницы. Мне все равно, что ты им скажешь, но завтра мы уезжаем. Мы поедем в Денали... А потом... Там мы сможем обдумать наши дальнейшие действия. Но сюда мы больше не вернемся. Мы считали семью вампиров в Денали, Аляска, своими кузенами. Таня, Ирина, Кейт, Кармен и Элеазар были единственными известными нам другими "вегетарианскими" вампирами. Мы жили с ними некоторое время, пока наше количество не начало привлекать внимание. Я был уверен, что они примут нас, пока не найдем другое место, куда можно переехать. Я строго посмотрел на Элис. — Элис? Она оторвала взгляд от дыры в столе и подняла на меня лицо. Ее нижняя губа дрожала. — Эдвард, ты не можешь. "Нет. Нет." — Поклянись мне... — Эдвард, я тоже люблю ее! "Нет. Не делай этого со мной. С ней..." Она снова попыталась показать мне будущее Беллы. — Поклянись мне, Элис! Ты должна оставить ее в покое! Она покачала головой. — Эдвард... "Нет! Эдвард, пожалуйста! Мы не можем уйти!" — Мы не можем остаться, Элис. Не рискуя убить ее. Я говорил с твердой убеждённостью. — Ты сама видела. Если мы останемся, она умрет. — Элис, — мягко сказал Карлайл. — Это его решение. Оставь Беллу Свон в покое. Я видел, как она несколько раз сглотнула. "Нет. Нет. Есть другие возможности…" — Нет, Элис, это не так! Ты сама доказала мне обратное. Сколько раз ты уже видела, как она умирает? "Но если она присоединится к нам…" — Она все равно умрет. Элис покачала головой; её чёрные, торчащие во все стороны волосы дрогнули, а золотые глаза распахнулись, полные боли. — Элис, — дрожащим голосом сказала Эсме. — Мы все ее любим. Но Эдвард прав. Мы должны уйти. — Обещай мне, Элис. Обещай, что будешь держаться подальше от Беллы. Ты больше никогда не сможешь ее увидеть. Не смотри в ее будущее, не звони ей. Обещай, Элис. Обещай мне, что позволишь ей жить своей жизнью. Мой голос сломался на последнем слове. Диким взглядом она огляделась по сторонам, надеясь найти повод для какой-то отсрочки. Ее дыхание было прерывистым, но она знала, что у нее нет выбора. Наконец, Элис прошептала: — Обещаю, — и выбежала из комнаты. — И вы все тоже? — настаивал я. Вокруг стола пробежали быстрые, напряжённые взгляды. — Я обещаю, — тихо сказала Эсме. — Я тоже, — сказал Эммет. Розали фыркнула: — Без проблем. Она молча злилась: "Это так нелепо. Вся эта суета из-за глупой маленькой человеческой девочки." Я бросил на неё яростный взгляд, но тут заговорил Джаспер. — Мне так жаль, Эдвард. Ощущались его стыд и раскаяние. — Я уже говорил тебе, Джаспер. Это моя вина. Прости, если мои слова ранили тебя. Я знал, что это так, я ранил его намеренно. Но это было необходимо, если бы означало, что Белла будет в безопасности. "Я обещаю, — подумал он. — Я оставлю ее в покое. И прослежу, чтобы Элис поступила так же." — Спасибо, — тихо сказал я. — Карлайл? Я повернулся к отцу. В его глазах читалась боль за меня. Плотно сомкнув губы, мне пришлось отвести взгляд. — Я сообщу в больнице, что мы получили срочное предложение из другого госпиталя. Также свяжусь с Таней и предупрежу их. Не беспокойся, сын — мы всё уладим. Ступай в школу. Паркуя свой Volvo на обычном месте, я старался подавить свои чувства. Не чувствовать ни отчаяния от мысли о том, что остаток моей жизни будет без нее. Ни муки от того, какую боль причиню ей, когда скажу, что мы уезжаем. Ни пустоты моих дней. Ни бесконечных, без снов ночей, которые простирались передо мной. И отчаянно старался не чувствовать любви, которую испытывал к этой хрупкой человеческой девушке. Я вышел из машины, услышав, как подъехал ее грузовик, и, прежде чем она успела заглушить двигатель, подошел к ней, открывая ей дверь пикапа. — Как себя чувствуешь? — спросил я, зная, на сколько беспокойной была ее ночь. — Отлично, — солгала она. Мы молча шли в класс, а я ломал голову над тем, что ей сказать, как сделать так, чтобы она меня отпустила. Мне нужно было, чтобы она продолжила жить дальше. Должен был уйти так, чтобы она смогла исцелиться, вернуться к нормальной человеческой жизни. И забыть чудовище, которое почти её погубило. Я наблюдал за ней весь день, ожидая, что она спросит о моей семье и о том, как у них дела, но она так ничего и не сказала. Мне хотелось спросить, насколько она злится, но слова не шли. Я замечал, как она бережёт руку, но всякий раз, когда заговаривал об этом, она лгала и говорила, что всё в порядке. Я знал, что это не так, но не стал настаивать. В конце концов, когда мы сидели в столовой, Белла спросила: — Где Элис? Я мял купленную еду - медленно крошил её, превращая в всё более мелкие крошки. Не отводя взгляда от тарелки, сказал: — С Джаспером. — С ним все в порядке? Лучше подготовить ее. — Некоторое время будет отсутствовать. — Что? Куда направился Джаспер? Я пожал плечами. — Да так... — И Элис, значит, тоже. Ее голос был тихим. Я слышал, безысходность в её голосе. — Да, сестра на время уехала. Убедила Джаспера поехать в Денали, — соврал я. Её дыхание сбилось, и она несколько раз шумно сглотнула. Плечи сжались, руки прижались к груди, будто пытаясь защититься. Ей было больно? — Рука болит? Ты бы мне сказала, если бы было так? — Кого волнует чертова рука? — сердито пробормотала она и опустила голову на стол. Я не знал, что еще сказать. Она понимала, что Элис и Джаспер уезжают. Эмметт и Розали уже были в Африке. Они вернулись только для того, чтобы поздравить Беллу с днем рождения. Белла не разговаривала со мной до конца дня. Я был уверен, что она расстроена, но не знал, как ее утешить, не усугубив ситуацию. Поэтому тоже молчал. Что можно было еще сказать? Кроме слов, которые разлучили бы нас навсегда, слов, которые разбили бы меня. Когда я проводил ее к машине, она удивила меня, спросив: — Приедешь вечером? — Вечером? Я боялся разговора, которого не мог избежать — разговора, что должен был оттолкнуть её от меня и заставить возненавидеть. Если она возненавидит меня, то перестанет меня хотеть. А если перестанет хотеть — ей будет легче двигаться дальше. Я собирался с духом, чтобы поехать с ней домой и всё ей сказать. — Я же работаю! Мы с миссис Ньютон поменялись сменами, чтобы освободить вчерашний день. — Ах да... Я забыл. — Так ты приедешь когда я вернусь домой? — настаивала она. — Если тебе этого хочется. Я никогда не мог отказать ей ни в чём. Ни в чём — кроме единственного, о чём она просила, а я не имел права дать. Вечности рядом со мной. Мысль об этом причиняла жестокую боль — такую, что человек, наверное, не смог бы пережить её. А ведь хотелось этого больше всего на свете: вечности, проведённой с моей Беллой, с моим ангелом. И цена была всего одна… человеческая душа. — Конечно, хочу, как всегда! — сказала она с яростью. Я не мог смотреть на нее, боясь, что от её взгляда моя воля будет сломлена. — Ну тогда ладно. Нежно поцеловав ее в лоб, ушел к своей машине, благодарный за небольшую отсрочку. Я ещё не хотел говорить ей об отъезде. Но откладывать дальше было невозможно. Пришлось поехать домой собирать вещи. Моя семья была занята — они готовили дом к нашему отъезду. Мебель была накрыта белыми чехлами, компьютеры и личные вещи были сложены в машины, готовые к отправке. Когда я пришел, дома была только Эсме. Она разговаривала по телефону, договариваясь о нашем отъезде с различными коммунальными компаниями. Я пошел в свою комнату. У самого порога была свалена груда коробок. Полки опустошались одна за другой — в них отправлялись диски, музыка, стереосистема, книги. Пальцы наткнулись на крышечку от бутылки, лежавшую в самом центре полки. Почётное место. Маленький знак того первого обеда, который мы провели вместе… того дня, когда она впервые сказала мне "да". Ноги подкосились, и я рухнул на пол, вырвавшись болезненным стоном. Зачем вообще паковать музыку? Единственной музыкой в моей жизни был звук её голоса. Книги? Единственной историей, которая имела значение, была история её жизни. Ярость вспыхнула внезапно. Коробка, которую я только что собирал, полетела в стену — диски, так бережно уложенные внутрь, разлетелись и разбились. Стереосистема от удара проскользнула через всю комнату. Диван, на котором я провёл столько ночей за чтением, оказался в моих руках — и через мгновение уже проломил стену. Из дома я вырвался стремительно, убегая прочь. Убегая от боли. Я мчался сквозь лес, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля. Дыхание рвалось наружу судорожными, почти рыдающими вдохами, но это не замедляло. Остановиться удалось лишь у того самого камня, на котором прошлой ночью мы сидели с Джаспером. Кулак обрушился на него со всей силой. Камень треснул, но сохранил форму. Я бил снова. И снова. Без остановки — пока от него не осталась лишь груда щебня. Когда ярость наконец иссякла, я сел прямо посреди обломков и уставился на свои руки. Они были целы — длинные, белые, твёрже камня. Только что это было доказано. Белле было бы лучше без меня. Белла. Она ждала меня. Глубокий вдох — и тело сорвалось обратно, домой. Одежду пришлось сменить: теперь она была покрыта пылью и крошкой разрушенного камня. Но комнату я оставил такой, какой она была. К её дому машина добралась быстро. Оставалось лишь ждать. Чарли оказался дома, но Белла всё ещё была на работе. Я постучал. Когда её отец открыл дверь, поприветствовал его спокойно. — Добрый день, шеф Свон. — Привет, Эдвард. Эм, Белла еще не вернулась домой. Я услышал его раздражение. — Нет, я так и думал. Ее машины здесь нет. — О. Понятно. "Ну, что тебе тогда нужно?" — Можно мне зайти и подождать ее? "Отлично. Именно то, что мне сейчас было нужно". — Конечно. Заходи. — Спасибо, сэр. Я медленно прошел в гостиную и сел в кресло. Чарли смотрел игру на ESPN. — У нас осталась пицца со вчерашнего вечера, если хочешь, — предложил он. Я увидел его тарелку на столе возле дивана. — Нет, спасибо. — Хорошо. Он сел на диван и вернулся к игре. Я пытался не забывать моргать и дышать, глядя в телевизор невидящим взглядом. Прислушивался к рёву её грузовика и не уловил ни мгновения самой игры. Когда, наконец, я услышал её машину, сделал дрожащий вдох и сжал кулаки, чтобы не оторвать подлокотники у кресла, в котором сидел. Дверь открылась. — Папа! Эдвард! — услышал я, как Белла позвала. Чарли посмотрел на меня, но я не ответил. Я слишком сильно сжал зубы. — Мы здесь, — позвал он. Мне нужно взять себя в руки. Медленно дышал и пытался расслабить кулаки. Я сосредоточился на звуке ее шагов. Ее запах появился в комнате раньше нее самой. Она стояла в прихожей секунду, наблюдая, как мы смотрим телевизор. — Привет, — сказала она слабым голосом. — Привет, Белла, — ответил Чарли. - Мы только что перекусили холодной пиццей, по-моему, ещё осталось. — Угу. Она не сдвинулась с порога. Я сглотнул, глубоко вздохнул, разжал зубы и заставил губы улыбнуться. Пытаясь контролировать дрожь, я посмотрел на нее. Ее вид был как физический удар. Мне так хотелось броситься к ней и прижать ее к себе. Я хотел почувствовать вкус ее губ и запах ее теплого дыхания. Я хотел поднять ее на руки и убежать с ней. Но я вспомнил о груде обломков, которую только что создал из довольно большого камня, и понял, что правильно сделал, уйдя. — Сейчас приду, — сказал я и снова посмотрел на телевизор. Смотреть на нее было все равно что смотреть на солнце. Она была яркой, теплой и полной жизни. А я был вампиром. Существом, принадлежащим ночи. Через минуту ее торопливые шаги замедлились, когда она направилась к кухне. Я услышал, как она рухнула на стул за кухонным столом. Хотелось пойти к ней… но к разговору, который нависал над нами, я ещё не был готов. Всё остальное казалось ложью. Единственная, ослепляюще ясная правда — я ухожу — перечёркивала всё. Из кухни донёсся тихий смешок, и глаза сами закрылись, чтобы удержать этот звук, впитать его. Что могло заставить её рассмеяться? Но это ощущалось как доказательство: она сможет пережить. Она исцелится. Белла вышла из кухни. Я приготовился к тому, что она сейчас войдёт в гостиную… но вместо этого она поднялась наверх, в свою комнату. Я остался сидеть, не в силах двинуться. Слушал, как она ходит по комнате этажом выше, и пытался понять, как сделать то, что было правильно. Как сказать ей, что нужно уйти, когда каждая клетка внутри отчаянно сопротивляется, цепляется за желание остаться? Глубокий вдох. Всё внимание на звук её лёгких шагов, когда она снова начала спускаться вниз. Щёлкнул фотоаппарат. Я поднял взгляд. Лицо оставалось неподвижной, застывшей маской. — Белла, зачем? — пожаловался Чарли. — Да ладно тебе. — Она улыбнулась так же искренне, как я раньше. Она нетвёрдым шагом подошла к дивану и села на пол перед Чарли. — Сам знаешь, мама будет звонить и интересоваться, пользуюсь ли я подарками. Обижать ее не хочется, значит, пора браться за работу! — Но меня-то зачем снимать? — проворчал он. — Потому что ты такой красавчик! И потому что, раз ты купил камеру, ты обязан быть одним из моих моделей. Я слышал, как она изо всех сил старалась звучать весело. — Если бы знал, я бы заставил твою маму купить тебе камеру, — пробормотал он под нос. Я сомневался, что она услышала его слова, но чуть не рассмеялся. — Ей, Эдвард, щелкни нас с папой. Звук моего имени, произнесенного ее губами, был как глоток свежего воздуха. Я посмотрел на нее, но она отвернулась, бросая мне камеру. Она опустилась на колени рядом с подлокотником дивана и прижалась лицом к лицу Чарли. Он вздохнул, но я слышал радость в его мыслях. Теперь, когда я действительно смотрел на нее, я мог видеть печаль в ее глазах. Я очень хотел увидеть ее улыбку. Ну, у меня было готовое оправдание, чтобы попросить ее об этом. — Улыбнись, Белла, — сказал я. Ее имя так сладко звучало на моем языке. Просто произнести его было невыразимым удовольствием. Она улыбнулась, но эта улыбка не коснулась ее глаз. Я отвернулся, чувствуя жжение в груди, стараясь не раздавить камеру, которую держал в руках. — Давайте теперь я вас вдвоем, — предложил Чарли. Я с трудом поднялся с кресла и бросил камеру Чарли. Она подошла ко мне, встала рядом, и я почувствовал тепло, исходящее от ее тела. Мне пришлось подавить желание обнять ее, зная, что никогда не смогу ее отпустить. Вместо этого я небрежно приобнял ее за плечи. Она прижалась ко мне и взяла меня за талию. Мое тело было напряжено, я боролся с желанием прижать ее, прикоснуться к лицу, поцеловать, пока вся печаль не исчезнет из ее глаз. Я стиснул зубы и попыталась поднять уголки губ в приемлемой улыбке. — Белла, давай повеселее, — сказал Чарли. Громко вдохнув, она растянула губы в подобии улыбки. — Хватит на сегодня снимков, — заявил Чарли, засунув камеру в щель между подушками дивана чтобы она больше не попала в руки. Тотчас я опустил руку и вырвался из ее объятий. Дрожа, снова сел и попытался взять под контроль свое дыхание. Белла села на пол и свернулась калачиком. Мы оба уставились на телевизор. Я выдержал сколько смог. Мне нужно было уходить. Сейчас же. — Мне пора. — Ладно, пока, — сказал Чарли, не отрывая взгляда от телевизора. Не останавливаясь прошел к машине, даже не смог обернуться. Она проводила меня. — Не останешься? — спросила она. Я стиснул зубы и проглотил слюну. — Не сегодня. Сев в машину, уехал, оставляя ее стоять под начинающимся дождем. Я не успел проехать и половины квартала, как дыхание вдруг сбилось. Лёгкие судорожно втянули воздух, который был мне не нужен. Раздался странный треск — и только тогда стало ясно: руль едва не вырвало из панели. Нога вдавила педаль газа до упора, будто скорость могла помочь сбежать от боли. Но машина была слишком медленной. Бежать можно быстрее. Я съехал на обочину и одним рывком выскочил наружу. Автомобиль остался у дороги, а я бросился в ночь… но от боли не убежать. Это уже случалось раньше. Тогда, в самом начале — в тот месяц, когда мы сидели вместе на уроках, ещё до того, как я осознал глубину своих чувств, — каждый день после школы ноги сами несли прочь, в лес, в движение. Тогда бег хотя бы приносил облегчение. Напряжение отпускало. Это было почти спасением. Теперь всё было иначе. Можно было бежать без остановки, сколько угодно, но ни расстояние, ни скорость не смогли бы залечить рваную дыру в груди. Остановился я лишь на окраине Сиэтла. Смотрел на огни города и отчаянно хотел хотя бы задыхаться. Почувствовать жжение в мышцах, в лёгких, бороться за воздух. Но вместо этого стоял неподвижно — онемевший, пустой, дышащий лишь по привычке. Нужно было возвращаться. Мы уезжали завтра… или уже сегодня? Я так и не смог попрощаться с Беллой. Просто исчезнуть нельзя. Семья нуждалась во мне. Они делали этот шаг ради меня. И единственное, что оставалось, — хотя бы помочь им. Я развернулся и тяжело побежал обратно, к месту, которое всегда будет моим домом. Хотя видел его в последний раз. Когда я вернулся, Карлайл и Эсме уже ждали. — Розали и Эммет только что уехали, Эдвард, — сказала Эсме. Я кивнул, не понимая, о чем речь. — Элис просила меня передать тебе, что Эммет вернется за машинами позже. Он пообещал не видеться с Беллой. Я снова кивнул. Эсме больше ничего не сказала, просто подошла и обняла меня. Я прижался к ней, чувствуя себя беспомощным, благодарным за любовь моей матери. — Элис и Джаспер уже с семьей Тани, — продолжил Карлайл. - Они сказали, что у них есть дом на окраине Анкориджа, которым мы можем воспользоваться. Я просто кивнул еще раз. — Спасибо, — прошептал я, но звук не вышел. — Увидимся в Денали, — сказала Эсме, глядя мне в глаза. Она беспокоилась за меня. Я задался вопросом, что еще Элис ей рассказала. Я продолжал видеть лицо Элис, мелькающее в ее уме, но она тщательно скрывала то, о чем они говорили. "Он не переживёт её потерю. Это не продлится долго. Элис права — он вернётся." Мысли, которые Карлайл пытался скрыть от меня, прорвались через его контроль, и я посмотрел ему в глаза. — Нет. Я не вернусь. Мои губы были крепко сжаты, что отражало силу моего решения... или скрывало хрупкость моей воли. Его взгляд не колебался, хотя я чувствовал его раскаяние за то, что он позволил мне услышать его мысли. Они были твердыми, непоколебимыми. Он верил - и я вдруг понял, что остальные члены моей семьи тоже верили - что бы ни говорил, я не буду достаточно силен, чтобы держаться подальше от Беллы. Они не понимали, как сильно я её люблю. С каждой секундой, прошедшей с первого дня Беллы, потребность в ней только росла. Даже сейчас, когда я уходил, любовь становилась ещё сильнее. Но они не знали — не могли понять, — что именно этой силой я заставлял себя уйти. Её жизнь была для меня важнее всего. Её безопасность. Её счастье. Только это имело значение. Я был опасен. Чудовище, обречённое однажды убить её. Единственный способ предотвратить это, единственный способ гарантировать ей безопасность, — устранить угрозу. Семья больше не могла подвергать её риску. И я тоже. Она будет в безопасности только тогда, когда нас не станет рядом. Родители остались в гостиной, а я поднялся обратно в свою комнату. Беспорядок, который я устроил, уже был убран. Дыра в стене — залатана, полностью исчезла, словно её никогда не существовало. Я нашёл одежду, чтобы переодеться. Когда спустился вниз, родителей уже не было. Медленно прошёл к гаражу и на мгновение замер, пытаясь вспомнить, где оставил машину. Ах да. Я оставил ее на обочине дороги. Медленно побежал за ней, а затем поехал на машине в школу. Я улыбнулся, думая о том, как Белла одобрила бы мою скорость этим утром. Машина двигалась почти ползком, пока я заставлял себя ехать в школу. Я впитывал её присутствие весь день, но не мог заставить себя встретиться с ней взглядом. Вдыхал её запах, позволяя ему пропитать меня насквозь, ощущая, как холодная кожа будто согревается её светом. Она старалась не замечать пропасть, которая раскрывалась между нами, и с натянутой бодростью уговаривала друзей фотографироваться за обедом. Камера переходила из рук в руки, друзья смеялись — но Белла так и не присоединилась к веселью. Я вспомнил, какими тягучими казались дни до неё: бесконечная скука. Школа. Мелочные споры и неуверенность. Люди, которые отчаянно пытались одновременно и вписаться, и выделиться. В памяти вспыхнул её первый день… и стало ясно: я сижу именно на том месте, где тогда сидела она. За двумя столами от нас пара спорила вполголоса. Он хотел увидеть кого-то нового, она злилась, ей было больно. Пока они ругались, в её мыслях мелькали образы других парней — она уже решала, кем заменить его как можно быстрее. Желательно тем, кто заставит его сходить с ума от ревности. Вокруг меня люди начинали новые отношения и разрушали старые. Даже Майк и Джессика снова пытались стать друзьями, хотя совсем недавно расстались. Я думал о сказанных и несказанных словах. Да… люди постоянно меняются. Это должно было относиться и к Белле. Она человек. Она сможет исцелиться. Она сможет идти дальше. Забыть меня. Внезапно стало ясно: обед закончился, все поднимались со своих мест. Белла тоже встала, глядя на меня, но взгляда я так и не поднял. Я знал, что после школы ей нужно на работу. Когда она уехала, я направился к своему пустому дому. А потом — как делал уже столько ночей — побежал к её дому. Окно. Комната. Маленькое пространство, единственный рай, который мне когда-либо был доступен. Трус. Я не мог смотреть ей в лицо. Не мог произнести слова, которые должен был сказать. Сел на её кровать и снова вдохнул её запах, вспоминая первую ночь, когда оказался здесь. То отчаяние было ничем по сравнению с нынешним. Тогда я пытался понять, как сделать будущее выносимым… а потом она прошептала моё имя во сне. Попросила остаться. Замёрзшее сердце вновь закричало, когда любовь к хрупкой человеческой девочке снова наполнила меня. Она жгла каждую клетку. Я пытался вспомнить дни до Беллы — удовольствие от учёбы, от новых знаний, спокойствие, которое находил за пианино, — но всё это было пустым. Бессмысленным. Жизнь до неё была ничтожной. Что же станет с жизнью без неё теперь? Я услышал, как подъехал её грузовик, и понял, что провёл на её кровати весь день. Собрать мужество не удалось. Хлопнула входная дверь — и я сбежал из её комнаты. Не сегодня. Я не мог сделать этого сегодня. Ещё один день. Я пообещал себе: завтра. Сразу после школы. Когда она уснула, я снова поднялся в её комнату. Провёл ночь, наблюдая за ней, не смея прикоснуться, вдыхая её сладкий запах. Представлял остаток своей жизни без неё — и зажимал рот руками, сдерживая крик, который рвался наружу. Когда утренний свет коснулся её лица, она начала шевелиться, и я метнулся прочь, не желая, чтобы она нашла меня здесь, когда проснётся. Весь день разговор прокручивался в голове. Я знал, что скажу. Знал каждое слово. И когда в конце дня я проводил её к грузовику, обеими руками ухватился за остатки мужества и повернулся к ней. — Можно я к тебе приеду? Она выглядела удивленной. — Да, конечно. — Прямо сейчас? — настаивал я, не в силах скрыть свою нетерпеливость. — Естественно, — осторожно согласилась она. — Только по дороге заскочу на почту, отправлю письмо Рене. В памяти всплыла школьная столовая — её друзья передавали камеру из рук в руки. И вдруг стало ясно, что именно лежит в конверте. Если я собирался исчезнуть из её жизни, нельзя было допустить, чтобы хоть одна моя фотография попала к Рене. Разрыв должен быть полным. Окончательным. Чтобы она смогла забыть чудовище, нужно было стереть себя до конца. У неё оставались снимки. У неё был диск с моей фортепианной музыкой, записанной для неё. Нельзя было оставить ей ничего, что напоминало бы обо мне. Ничего — ни следа, ни доказательства того, что я когда-то вторгся в её жизнь. Семья уже ушла. Навсегда. Теперь должен был уйти и я. Если она должна принять это, ей нельзя оставлять ни единого материального напоминания. Я потянулся вперёд и выхватил конверт с сиденья. Пришлось наклониться совсем близко — и на мгновение самообладание едва не дрогнуло. Её тепло обжигало. Мышцы напряглись до боли, лишь бы удержаться на месте. — Лучше я сам отправлю. Все равно быстрее тебя приеду. Я хотел увидеть ее улыбку. Мне нужно было запомнить ее счастливое лицо. Я попытался улыбнуться ей, но это была жалкая, полуулыбка. Скорее гримаса. Я не могу уехать. Я не могу остаться. — Ладно. Она не улыбнулась мне. Я помчался к ее дому и снова забрался к ней в комнату. Вынул из ее плеера CD, который дал ей. Потом увидел конверт из фотолаборатории и перелистал фотографии внутри. Там не было ни одной моей. Я задался вопросом, куда она их положила, и осмотрелся, пока не нашел ее альбом. Когда я открыл его, оттуда на меня смотрела моя фотография. Мои дрожащие пальцы провели по словам, которые она написала под фотографией: Эдвард Каллен, кухня Чарли, 13 сентября. Я вытащил свои фотографии из металлических креплений, удерживавших их на страницах. Портить её книгу не хотелось, поэтому я не стал трогать листы с моим именем, написанным её рукой. Осторожно вскрыл конверт, в который она запечатала снимки и письмо для Рене, — и забрал оттуда остальные фотографии. Коробка с билетами во Флориду лежала на столе; её я тоже схватил. На мгновение мелькнула мысль о магнитоле в её грузовике, но сделать с этим ничего было нельзя. Что ж. Больше я не оставлю ничего. Я сдвинул кровать и с силой вырвал несколько досок пола. Под ними оказалось небольшое пространство. Туда я спрятал фотографии, билеты и диск. Мне нравилась мысль о том, что хоть что-то от меня будет рядом с ней, даже если она никогда об этом не узнает. Будто я всё ещё смогу хранить её сон, быть рядом, пока она спит. Доски легли на место. Кровать я вернул обратно. Потом нашёл новый конверт и подписал его на имя Рене. Затем написал записку Чарли — что мы с Беллой ушли прогуляться в лес. Я доехал до угла, бросил письмо в почтовый ящик и вернулся к дому Беллы как раз вовремя, чтобы услышать приближающийся звук её грузовика. Я вышел из машины, когда она выбралась из кабины, с сумкой на плече. Перехватил её рюкзак и быстро закинул обратно в салон, а затем потянулся к её руке. — Пойдем прогуляемся. Ее сердце билось сильно и тяжело. В нем не было того волнения, которое я привык слышать, когда прикасался к ней. Это был звук страха. Она наконец-то испугалась меня? После всего этого времени? Я надеялся, что да. Это облегчило бы ей задачу. Но не мне. Ничто не могло облегчить мне задачу. Ее шаги были тяжелыми, когда я потянул ее в лес, окружавший дом. Она явно не хотела сопровождать меня туда. Я не зашел далеко. Мы все еще могли видеть дом, слышать машины на улице. — Ладно, давай поговорим. Она звучала зло. Я прислонился к дереву, не в силах удержаться на ногах. Я смотрел на нее. Как я мог сказать то, что должен был сказать? Как я мог заставить свой рот произнести слова, которые фактически положат конец моей жизни? Моему смыслу жизни? Я смотрел на нее, вдыхал ее запах, видел край повязки, торчащий из-под рукава ее рубашки, и вспомнил, почему это было необходимо. — Белла, мы уезжаем. Мои слова были ровными, без эмоций. Она выдохнула дрожащим дыханием. — Почему сейчас? Еще один год... Я прервал ее. — Белла, время пришло. Да и вообще, сколько можно сидеть в Форксе? Карлайл с трудом на тридцатилетнего тянет, а утверждает, что ему тридцать три. Все равно пришлось бы трогаться... Мои оправдания были неубедительными. Я знал, что мы могли бы остаться еще на несколько лет, если бы... Ее лицо побледнело. — "Мы" означает..., — Я заставил себя произнести эти слова. — Мою семью и меня. Белла медленно покачала головой. Я ждал, пока она заговорит. Каждая секунда, проведенная с ней, была благословением, даже сейчас. — Ладно, — сказала она, задыхаясь от слез, — я поеду с вами. — Нет...Там, куда мы отправляемся, людям не место. Где бы она ни была, это было подходящее место для меня. Где бы я ни был, это было неподходящее место для нее. Она повторила мои мысли, мои чувства. — Мое место рядом с тобой. — Белла, я тебе не пара. Она должна была это понять. Должна была понять, в какой опасности она находилась со мной. Должна была понять, что ее жизнь будет лучше без монстра, который угрожал ее разрушить. — Чепуха! Ты самое лучшее, что есть в моей жизни. Могла ли она действительно в это верить? Она только начала жить. Я должен был позаботиться о том, чтобы у нее была жизнь, которую можно было бы прожить. Я стиснул зубы и прорычал: — Наш мир тебе не подходит. Ее сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. — Инцидент с Джаспером - ерунда, самая настоящая ерунда! Она всегда реагировала неправильно, притягивала опасность к себе, вместо того чтобы убежать. Это была далеко не ерунда. Мой брат пытался убить ее. Я чуть не убил ее, бросив через всю комнату. — Да, верно, чего-то подобного и стоило ожидать. — Ты же обещал! — она пыталась подобрать слова. — Помнишь, в Финиксе обещал не бросать... — Пока тебе это на пользу, — я снова прервал ее, напомнив ей мои точные слова. — Нет! Это из-за моей души, верно? — крикнула она мне. Я сжал кулаки, застыл в напряжении, борясь желанием уступить ей. Я никогда не мог устоять перед тем, чтобы дать ей то, чего она хотела. — Карлайл объяснил, и мне все равно. Да, представь, все равно! Моя душа принадлежит тебе... И сердце, и жизнь! Я выдержал натиск её слов. Боль, которую они причиняли. Её душа принадлежала мне? Я не мог отнять у неё это. В этом и была проблема. Если бы я остался — отнял бы. Рано или поздно. Если бы у меня была душа, я бы отдал её ей без колебаний… но это всё равно не стало бы честным обменом. Моя душа — если бы она ещё существовала — была бы искривлённой, изуродованной злом прошлого. Злом того, чем я являюсь. Слова, которые нужно было произнести сейчас, причинят ей боль. Но, возможно… если она поверит, что я больше не хочу её, ей будет легче отпустить. Я заставил себя приготовиться. Сказать самую большую ложь в своей жизни. — Белла, я не хочу, чтобы ты со мной ехала. Я не мог отвести взгляд от ее лица, мои глаза были зажмурены, голос жестким, тело дрожало от боли, которую причиняла эта ложь. Она повторила мои слова. — Ты… не хочешь... меня... знать? Она звучала сбитой с толку. — Да. Мы долго смотрели друг другу в глаза. Могла ли она увидеть ложь в моих глазах? Могла ли она услышать мое желание взять свои слова обратно? Умолять ее простить меня за то, что я даже подумал об этом? Я затаил дыхание, ожидая ее следующего аргумента. — Ну, это всё меняет, — удивила она меня. Как могло пройти столько времени, прежде чем она поверила, что я люблю ее, если сейчас она так легко приняла мое предательство? Верила ли она когда-нибудь, что я на самом деле люблю ее? Я же все время ей это говорил! Как одно маленькое предложение могло заставить поверить, что мне все равно? Что я не хочу ее? Что я не буду хотеть ее до конца своих дней? Я пытался сказать ей, что она ошибается. Я любил ее. Я действительно любил ее. И всегда буду любить. Именно поэтому я не мог остаться. Я любил ее настолько, что хотел защитить ее от себя. У меня не было сил посмотреть на нее, когда произнес: — Конечно, я всегда буду любить тебя... По-дружески... Но то, что произошло в твой день рождения, доказывает: пришло время перемен. Потому что я... Я пытался придумать оправдание, которому она поверила бы. — ...устал притворяться. Белла, я не человек! Невозможно было снова стать человеком. Ей нужен был человеческий мужчина, способный дать ей человеческую жизнь. Я всё же обернулся — нужно было ещё раз увидеть её лицо. — Прости, что я позволил нашим отношениям зайти слишком далеко. — Пожалуйста, не делай этого. Она всё ещё хотела меня. Значит, нужно было заставить её возненавидеть. Она должна была жить дальше. Я знал, как легко она во всём винит себя, поэтому развернул прежние слова против неё. Губы сжались в жёсткую линию, когда я произнёс эту жестокую ложь — каждое слово рвало горло. — Белла, ты мне не пара. Эти слова были кощунством. Она была воплощением добра. Была воплощением всего хорошего и чистого в этом мире. Она смотрела на меня с открытым ртом, ее лицо побледнело. Через мгновение она нашла свой голос. — Если... если ты правда так хочешь... Я заставил себя кивнуть. Мне хотелось просить у нее прощения, сказать ей, что хочу, чтобы она была со мной навсегда. В моей голове пронеслись видения Элис. Белла, бледная, как и сейчас, но холодная и жесткая, с горящими алыми глазами. Черт тебя дери, Элис! — подумал я. Я видел другие ее видения Беллы, снова бледной и холодной, но на этот раз неподвижной и безжизненной. Видения Элис были ясными. Это были единственные два варианта будущего, доступные ей, пока я был в ее жизни. Я не мог допустить, чтобы любое из этих видений сбылось, она должна была быть в безопасности. В безопасности от меня. Я вспомнил ее бледное лицо в другом видении, на этот раз увиденном не глазами Элис, а глазами человеческого монстра. Меня охватил страх при мысли, что с ней может что-то случиться. Она притягивала опасность, и я был не единственным, кто угрожал ей. — Если можно, я бы хотел попросить об одолжении, — умолял я ее. — Все, что угодно. Все, что угодно, сказала она. Она сделала бы для меня все. Она была угрозой для самой себя. Мне нужно было, чтобы она сделала все, чтобы обеспечить себе безопасность. — Не смей творить глупости! Поняла? Мой голос был теперь жестким. — Ты понимаешь, что я говорю? Будь в безопасности. Пожалуйста. Ради меня. Она кивнула. Ее глаза были глубокими озерами, в которые я мог бы смотреть вечно. Я мог бы стоять там, не двигаясь, вечность, просто для удовольствия смотреть на нее. — В первую очередь я думаю о Чарли, — сказал, почувствовав необходимость объясниться. — Ты единственный близкий ему человек. Береги себя хотя бы ради него. Ради меня. Она снова кивнула. — Хорошо. Она будет беречь себя. Она пообещала. — Я тоже кое-что пообещаю. Я собрался с духом, чтобы сделать то, что должен был сделать. Обезопасить ее от меня. — Обещаю, что это наша последняя встреча. Я не вернусь и страданий тебе больше не причиню. Ты сможешь жить полноценной жизнью, будто никогда меня не знала. Меня не должно было существовать. Я был чудовищем, которое должно было умереть ещё в 1918 году. Перед глазами встала её жизнь — такой, какой она могла бы быть, если бы я исчез тогда, когда следовало. Светлое, счастливое будущее. Будущее с семьёй. Настоящая жизнь. Я видел её — сияющую, расцветающую, с ребёнком под сердцем. Представлял её улыбку, меняющуюся с годами. Лицо, на котором появятся тонкие линии мудрости. Её — красивую даже в возрасте, спокойную, живую. Я улыбнулся ей, любя этот образ. Желая этого для неё. — Не переживай. Ты человек, а память у вас словно сито. Время залечит все раны... — А как с твоими воспоминаниями? — прохрипела она. — Ну... Я не мог ей лгать. Мои воспоминания о ней были запечатлены в моем теле. Я никогда не забуду тепло ее прикосновений, сладость ее поцелуев, ее чистый, милый смех, доброту, ее нежную грацию и то, как она дарила мне свою любовь. — я-то, конечно, не забуду. Но мне подобные... мы умеем отвлекаться. Важно, чтобы она думала, что я тоже пойду дальше. Я отступил назад, борясь с желанием бежать — к ней или от нее. — Ладно. Мы больше тебя не побеспокоим. На ее лице отразилось потрясение. — Элис не вернется, — пробормотала она. Я смотрел на нее, не в силах отвести взгляд. Любить Беллу было так легко. Хотя я не помнил, как любить, все происходило так естественно: обнимать ее, целовать, любить. Расстаться с ней было как для человека пытаться дышать под водой или добровольно положить руки в огонь. Это казалось неправильным, неестественным. Но я знал, что так было правильно. — Нет, — ответил я ей. — Они ушли. Остался один я, чтобы попрощаться. - Элис тоже ушла? — ее голос был ровным. Как будто она не понимала. - Она хотела задержаться, но я убедил: полный разрыв будет менее болезненным. Я остановился, чтобы еще раз посмотреть на нее. - Прощай, Белла. - Подожди! Она потянулась ко мне. Я не мог позволить ей коснуться меня. Не смог бы вынести ее руки на себе, ее объятия. Это сломало бы меня. Я схватил ее за запястья, прежде чем руки коснулись меня, и крепко прижал их к бокам. Я коснулся губами ее лба и еще раз вдохнул ее запах. - Береги себя! Я бежал. Бежал быстрее, чем её взгляд мог уследить, — в лес, прочь. Часами. Без остановки. Не видя дороги, потому что глаза были переполнены только одним — ею. Я бежал, не нуждаясь в дыхании, не чувствуя запахов, кроме её запаха. Последний вдох всё ещё хранил её в лёгких. Если бы я не был уже мёртв, умер бы сейчас — от боли, разрывающей сердце. Горы поднялись впереди, и я взлетел по ним легко, всё выше и выше, пока внезапно не оказался на краю вершины — у обрыва, над лесом, через который только что мчался. Колени подогнулись, и я рухнул вниз. Тело содрогалось от невыносимого горя, которому ещё не было голоса. Пальцы впились в камень, вырывая в нём борозды. Кулаки сжались так, что скала превращалась в пыль. Глаза не могли плакать. Но сердце — могло. Наконец я сломался. Голос дрожал. Из горла вырвался высокий, жалобный вой. Крича от боли, я раскачивался на коленях, оплакивая конец своей жизни — конец единственного, ради чего стоило существовать. Я оплакивал потерю единственной девушки, которую когда-либо любил… единственной, которую буду любить. Единственной девушки в мире. Белла.