Saudade

Перелёт из Рио-де-Жанейро во Франкфурт, а затем из Франкфурта во Флоренцию должен был занять около пятнадцати часов, включая часовую пересадку. Задержка меня не беспокоила. Напротив — она давала мне время, необходимое для того, чтобы всё обдумать и окончательно решить, что делать дальше. Место рядом со мной оказалось занято, но почти сразу после взлёта пассажир тихо попросил стюардессу пересадить его подальше. Ему хватило одного взгляда на меня, чтобы принять решение, а ей — чтобы без вопросов согласиться. В другое время я, наверное, усмехнулся бы. Во время моего прошлого перелёта мне приходилось сдерживать желание убить каждого человека в салоне. Теперь же они были в полной безопасности. Я не испытывал жажды. Не чувствовал голода. Их кровь ничего для меня не значила. Единственное, чего я хотел, — это прекратить боль. Даже если бы весь самолёт истекал кровью у меня на глазах, я бы не обратил внимания. Я игнорировал людей вокруг с той же пустотой, с какой теперь игнорировал собственное существование. Раньше я никогда не бывал в Италии. Всё, что я знал о Вольтерре и о правящем там клане, я слышал от Карлайла. У меня никогда не возникало желания увидеть их собственными глазами. Я знал лишь одно: именно они были истинной властью нашего мира. Они создавали законы и они же следили за тем, чтобы эти законы соблюдались. Основу клана составляли пятеро: Аро и его спутница, Кай и его спутница, а также Маркус. Но, как и у Марии, у них была многочисленная охрана. Именно стража обеспечивала могущество Вольтури, защищала членов клана и исполняла их волю. Большинство из них также выполняли роль охотников, потому что сами правители почти никогда не покидали свой дворец. Аро, Кай и Маркус были знакомы с Карлайлом. Друзьями их назвать было нельзя. Скорее, они относились к нему так же, как Рафаэль относился ко мне — с любопытством, смешанным с развлечением. За почти три тысячи лет существования главной проблемой Аро стала скука. Карлайл оказался первым — и единственным — вампиром, которого он встретил, отказавшимся от человеческой крови. Аро забавляла сама идея подобного существования, и он постоянно пытался сломить убеждения Карлайла. Он приносил ему истекающих кровью людей, искушал, наблюдал, ждал, когда тот сорвётся. Но люди никогда не умирали. Карлайл ни разу не убил человека. Впервые человеческая кровь коснулась его губ, когда он обратил меня — и то не ради жажды, а ради спасения. Я опасался, что из уважения к Карлайлу Вольтури откажутся убить меня. Но если до этого дойдёт, я найду способ заставить их. Они были непреклонны в соблюдении законов, а значит, я нарушу каждый из них, если понадобится. Всё что угодно, лишь бы они положили конец моему существованию. Всю дорогу я пытался не думать о Белле. Не думать о причине, по которой лечу в Италию. Поэтому вместо этого я снова и снова прокручивал в голове предстоящую встречу. Как именно я обращусь к ним. Как сформулирую просьбу. Что скажу, если они откажут. И что сделаю тогда. Первый закон — необходимость скрывать наше существование от людей — было бы нарушить проще всего. Мы были быстрыми, сильными, почти неуязвимыми. Я мог броситься под движущийся автомобиль. Мне это не причинило бы вреда, но машину смяло бы в груду искорёженного металла. Мог бы поднять её над головой и швырнуть в здание. Мог бы промчаться по улицам на такой скорости, что человеческий глаз всё равно не успел бы меня различить, поэтому эту мысль я почти сразу отбросил. Существовал и другой закон, который Вольтури соблюдали с особой жестокостью: в их городе запрещалось охотиться. Когда-то я уже убивал людей. За последние месяцы убивал вампиров. Что значила ещё одна жизнь? Я и без того был проклят. Что могло сделать меня ещё хуже? Серия убийств наверняка заставила бы Вольтури действовать. Я мог бы не убивать людей сразу — только обращать. Достаточно было бы укусить каждого встречного в Вольтерре. Их крики во время превращения неизбежно привлекли бы внимание, и наказание было бы тем же самым. Почувствовав изменение давления в салоне, я понял, что самолёт начал снижение. Весь полёт прошёл словно в тумане боли. Когда самолёт остановился, я остался сидеть с закрытыми глазами, пока остальные пассажиры торопливо покидали салон. Они толкались, вытаскивали сумки с верхних полок, раздражённо переговаривались, стараясь первыми выбраться наружу. Только когда самолёт почти опустел, а стюардессы начали нервно поглядывать в мою сторону, пытаясь набраться смелости попросить меня уйти, я открыл глаза и поднялся. Медленно занял место в конце очереди и вышел в туннель, соединявший самолёт с аэропортом. Найти терминал для следующего рейса оказалось нетрудно. Я прислонился к стене, держась подальше от солнечного света, льющегося через огромные окна, и закрыл глаза, стараясь сохранить на лице бесстрастное выражение. И всё же люди обходили меня стороной. Я чувствовал их настороженность, слышал ускоряющийся ритм их сердец, когда они проходили мимо, но игнорировал всё это, отсекая чужие мысли и голоса. Я слушал только объявления, ожидая момента, когда назовут мой рейс. Перелёт из Франкфурта во Флоренцию занял всего час, и, когда самолёт наконец приземлился, я испытал нечто похожее на облегчение. Моя жизнь уже закончилась. Просто тело ещё продолжало существовать, не понимая этого. Скоро, пообещал я себе. Совсем скоро всё закончится. Перед аэропортом зона посадки была укрыта навесом, и я вышел наружу, даже не задумываясь о том, что солнце ещё не село. Вести машину самому я был не в состоянии, поэтому поймал такси, назвал водителю пункт назначения и, свернувшись на сиденье, погрузился в собственные мысли. Белла любила меня. Почему мне понадобилась её смерть, чтобы наконец поверить в это? Что бы я ни отдал сейчас за возможность понять это раньше. Я бы выдержал всё что угодно, лишь бы остаться с ней. Сейчас, сильнее чем когда-либо, я жалел о том, что не мог читать её мысли. Если бы я умел, то знал бы, что она чувствует. Знал бы, что она не способна жить без меня так же, как и я — без неё. Если бы я только понимал это тогда… я никогда бы не уехал. В этот самый момент я лежал бы рядом с ней, слушая её дыхание, пока она спала бы в моих объятиях. Мы могли бы провести так вечность — и никакой рай не смог бы сравниться с этим. Теперь же, после её смерти… после её самоубийства… ад больше не казался мне угрозой. Не существовало мучения страшнее того, что я уже испытывал. Осознание того, что Белла убила себя, разрывало меня сильнее любой жажды. Та боль, которую я испытал в первый день, почувствовав её запах, теперь казалась ничтожной. Даже непреодолимое желание выпить её кровь — желание, сопровождавшее каждую секунду рядом с ней, — было ничем. Отчаяние и мучительное одиночество последних семи месяцев были ничем. По сравнению с этим. Её смерть стала для меня настоящей агонией. И я знал: в мире больше не существовало боли, способной превзойти эту. Как она могла любить меня настолько сильно? Я не понимал этого. Кем я был рядом с ней? Она была прекрасной — настоящей, живой, естественной. Ангелом в человеческом облике. Моя же красота была фальшивой, всего лишь приманкой хищника, ловушкой, созданной для того, чтобы притягивать жертв. Белла была доброй, нежной, самоотверженной. Всегда думала о других раньше, чем о себе. Я же был тем самым «эгоистичным придурком», которым меня назвала Розали. Мне нравилось, когда люди меня боялись. Я презирал их за мелочность, за пустоту их жизней. Даже мои лучшие поступки были продиктованы не благородством, а страхом за самого себя. Единственный раз, когда я попытался поставить чьи-то интересы выше собственных, был тогда, когда я оставил Беллу, решив, что её безопасность важнее моей потребности в ней. И к чему это привело? Пытаясь совершить добро, я уничтожил её. Даже мой отказ от человеческой крови был эгоизмом. Я не питался животными не из любви к людям. Те, кого я убивал раньше, были чудовищами — убийцами, насильниками, хищниками. Я делал это лишь потому, что не хотел быть похожим на них. Не хотел быть злом. Но мои желания ничего не меняли. Потому что я и был злом. Моё существование. Моя природа. Моё прошлое. Всё, что я делал. Всё, чем я был. Почему она этого не видела? Почему любила меня? Почему должна была умереть? Эта мысль пронзила меня с такой силой, что я больше не смог удерживать боль внутри. Стиснутые зубы уже не сдерживали звуки, вырывавшиеся из горла — хриплые стоны, почти крики, раздирающие грудь. Я снова и снова шептал её имя, дрожа и задыхаясь от этой боли. Перед глазами стояло её тело. Неподвижное. Безжизненное. — Signore, — осторожно произнёс водитель. — Siamo arrivati. Я вздрогнул и поднял взгляд. На мгновение я совершенно забыл, где нахожусь. Забыл о машине, о человеке за рулём, о мире вокруг. Водитель смотрел на меня через зеркало заднего вида со смесью тревоги и страха. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять его слова, но мысли подсказали смысл раньше. Мы приехали. Он хотел, чтобы я вышел. — Grazie, — пробормотал я и отдал ему весь кошелёк целиком. Деньги мне больше были не нужны. Выбравшись из машины, я поднял взгляд на дворец, возвышавшийся на склоне горы, а затем медленно повернулся к церкви у её подножия. Здание было древним — почти таким же старым, как сама Вольтерра. Оно врастало в склон горы, скрывая большую часть своих размеров, и снаружи виднелся лишь фасад из тёмного камня, покрытого резьбой и скульптурами. Высокие окна сияли витражами — настоящими произведениями искусства. Внутри церковь казалась ещё мрачнее. Полы и стены были выложены мрамором, тяжёлые гранитные скамьи стояли рядами без единой подушки или украшения. На стенах висели старинные гобелены, сотканные с пугающей тщательностью. На них не было ни света, ни спасения. Только ад. Скрученные в муках тела. Демоны, терзающие своих жертв. Лица, искажённые страданием. Эта церковь не обещала рай. Она лишь скрывала дорогу в преисподнюю. И это казалось мне правильным. Я сел на одну из холодных скамей, ожидая сопровождающего, который, как я знал, вскоре появится. Больше всего мне хотелось сохранить хотя бы остатки самообладания. Я не хотел, чтобы они видели мою боль. Дыша ровно и медленно, я пытался очистить разум, не думать ни о Белле, ни о причине, по которой оказался здесь. Поэтому я не сразу заметил вампира, вошедшего через скрытую дверь за кафедрой. С виду он казался совсем юным — скорее алтарником, чем бессмертным хищником, хотя я знал, что ему много веков. Я уже видел это лицо раньше. В воспоминаниях Карлайла. — Добро пожаловать в Вольтерра, — произнёс мальчик. — Вы прибыли как паломник… или желаете встретиться с Аро? — С Аро, пожалуйста, — ответил я пустым, безжизненным голосом. — Хорошо. Следуйте за мной. Он развернулся и направился к скрытой двери. Я пошёл следом. Винтовая лестница уводила всё глубже вниз, прочь от мраморного великолепия церкви и света витражей. Вскоре камень сменил отделку, и мы оказались в длинном туннеле, прорезанном прямо в толще горы. Он был холодным, сырым и слабо освещённым. Стены казались бесконечными — без дверей, без ответвлений, без малейшего намёка на иной путь. Туннель существовал лишь для одной цели. Он вёл к замку. Пока мы шли, мысли мальчика лениво скользили у меня в голове. "…жажда… надеюсь, Хайди в этот раз приведёт большую группу… молодых… свежих… а не старух, как в прошлый раз… пусть Джейн накажет её, если она снова приволочёт дом престарелых…" В другой момент подобные мысли вызвали бы у меня отвращение. Сейчас — ничего. Мне было всё равно, кого они убивали. Я знал, что Вольтури питаются часто и без ограничений. Знал, что человеческие жизни исчезают в этих подземельях ежедневно. Но я ничего не собирался с этим делать. Даже если бы захотел — не смог бы. Единственное, чего я хотел, — чтобы они так же охотно убили меня. — Подождите здесь, пожалуйста. Он указал на каменную скамью у огромной двери — первой, которую я увидел с тех пор, как мы покинули церковь. Я сел, а мальчик исчез за ней. Оставшись один, я расширил сознание, позволяя мыслям окружающих проникнуть в разум. Город оказался переполнен людьми — гораздо больше, чем я ожидал. Праздник. Завтра был день святого Маркуса — один из самых важных дней для жителей Вольтерры. Люди верили, что много веков назад святой Маркус изгнал из города последнего вампира и навсегда защитил его от зла. Если бы они только понимали правду. Никакой святой не спасал этот город. Маркус, Аро и Кай захватили его, подчинили себе других вампиров и превратили Вольтерру в сердце своего мира. Город принадлежал им. Почти каждая улица, каждое здание, каждый клочок земли вокруг находились под их властью. Люди праздновали собственное рабство, даже не подозревая об этом. Дверь снова открылась. — Аро готов вас принять. Я поднялся. Вампир придержал дверь, и я вошёл вслед за ним. Мы двигались всё глубже по замку: через влажные подземные переходы, под городскими улицами, затем по ярко освещённым коридорам, пока наконец не оказались в огромной круглой комнате на вершине башни. Она напоминала церковь. Та же холодная роскошь мрамора. Те же высокие стены, подавляющие своим размером. Узкие окна под самым потолком пропускали тонкие полосы света. На полу вокруг массивного слива тянулся узор, похожий на солнечные лучи. Оттуда поднимался едва уловимый, но отвратительный запах разложения. Запах смерти. Золото, вплавленное в камень, направляло взгляд к возвышению с тремя тронами. Слева сидел древний вампир с длинными чёрными волосами. Маркус. Его лицо было пустым и безразличным, словно сама вечность давно выжгла из него способность чувствовать. В мыслях не было почти ничего — только вечная жажда и смутное, механическое желание служить и защищать своих братьев. Справа находился другой. Такой же древний. Его волосы были настолько светлыми, что почти сливались с бледной кожей. Кай. Он едва удостоил меня вниманием. Его разум был поглощён нарушением закона где-то в Америке. Я не видел подробностей — только раздражение и расчёт. Он уже перебирал в уме состав охраны, решая, кого взять с собой, чтобы уничтожить виновного. Посередине сидел Аро. Он был столь же древним, как и двое других, и так же, как Маркус, носил длинные чёрные волосы. Все трое были облачены в тёмные мантии, тяжёлыми складками ниспадавшие к полу. Рядом с ними стояла охрана. Крупный вампир с холодным, презрительным взглядом — Феликс. Маленькая девушка с невинным лицом ребёнка — Джейн. И ещё одна женщина, неподвижно замершая за троном Аро, словно живой щит, — Рената. Древние выглядели… старыми. Вампиры не старели так, как люди, но время всё же оставляло на них свой след. Глаза троих покрывала мутная плёнка, а кожа казалась тонкой и ломкой, почти высохшей. Создавалось впечатление, будто одно сильное движение ветра способно разорвать их на части, рассыпать в пыль ещё до огня. Но эта хрупкость была обманом. Они были королевской семьёй нашего мира. Пелена на глазах и иссохшая кожа были лишь следствием веков неподвижности. Вольтури редко покидали замок. Людей приводили прямо сюда — в этот зал, — и столетиями древние почти не двигались. Их тела словно впитали пыль времени, утратив гибкость и привычную вампирскую гладкость. Но сила никуда не исчезла. Каждый из них был так же быстр и смертоносен, как любой другой вампир. Их зрение оставалось безупречным, а власть — абсолютной. Достаточно было одного кивка любого из троих, чтобы Феликс разорвал меня на куски. Одного взгляда Джейн хватило бы, чтобы я рухнул на пол, корчась в агонии быстрее, чем успел бы моргнуть. Но я не боялся. Я пришёл сюда именно за этим. И никакая боль, которую они могли причинить, не могла сравниться с той, что уже разрывала меня изнутри. В отличие от своих братьев, Аро выглядел почти довольным. Его мысли были оживлёнными, возбуждёнными неожиданным развлечением в виде моего появления. — Здравствуйте! — почти пропел он. — И кто же вы такой? — Меня зовут Эдвард Каллен, — ровно ответил я. — Полагаю, вы знали моего отца, Карлайла. — Ах… Карлайл. Имя прозвучало с искренним удовольствием. — Прошли столетия с тех пор, как он покинул нас. Как он поживает? — Он в порядке. Благодарю. — И всё ещё сопротивляется своей природе? Всё ещё питается животными? "А этот?.. Если он называет Карлайла отцом, значит ли это, что и он пошёл по его пути?" Аро сам не знал, какой ответ хотел услышать. Часть его желала узнать, что Карлайл наконец сдался и принял свою сущность. Другая же находила бесконечно увлекательным наблюдать, как долго вампир способен сопротивляться собственной природе. Я услышал чей-то презрительный смешок — вероятно, Феликса, — но не обратил внимания. — Да. И, как он, я предпочитаю не пить человеческую кровь. "Ещё один…" Мысль Аро вспыхнула живым интересом. "Ещё один вампир, отвергающий человеческую кровь? Поразительно. Я бы никогда не поверил, что такое возможно." Он поднялся так быстро, что человеческий глаз не заметил бы движения, и в одно мгновение оказался рядом со мной. В его глазах мелькнуло знакомое чувство — жажда обладания. Не голод. Любопытство. Желание присвоить. Он протянул мне руку. — Очень приятно познакомиться, — мягко произнёс он, ожидая, что я отвечу на рукопожатие. Медленно и намеренно, не отводя взгляда от алых глаз Аро, я убрал руки в карманы. Шок прокатился по комнате мгновенно. Я услышал его в мыслях каждого вампира — не только тех, кто стоял рядом, но и тех, кто находился в соседних залах. Я слышал всё. Человеческие мысли за пределами замка сливались в непрерывный гул, похожий на шум реки: сотни голосов текли сквозь сознание, перемешиваясь в бессмысленный поток. Но мысли вампиров были отчётливыми, острыми, ясными. Однако даже мои способности имели предел. Я мог слышать лишь то, о чём человек думал в данный момент. Если кто-то намеренно сосредотачивался на другом, он мог скрыть от меня нужные воспоминания. Именно так поступала Мария. Так же делала и моя семья, когда пыталась что-то утаить. Дар Аро был куда страшнее моего. Ему достаточно было одного прикосновения, чтобы увидеть всё. Каждую мысль. Каждое воспоминание. Каждое чувство, которое человек когда-либо испытывал. От него невозможно было ничего скрыть. Я не хотел, чтобы он увидел Беллу. Не хотел, чтобы он увидел мою семью. И уж тем более не хотел делиться с ним своей болью. Мой отказ восприняли как оскорбление. Я чувствовал раздражение, вспыхнувшее в комнате, но мне было всё равно. Так или иначе, они сделают то, чего я хотел. Вопрос был лишь в том, как именно. Добровольно… или нет. Аро медленно сложил руки перед собой и несколько секунд внимательно меня изучал. "Высокомерный мальчишка. Возможно, его стоит научить манерам. Но сначала… будет интересно поиграть." — Чем мы обязаны твоему визиту, Эдвард? — мягко спросил он. — Я пришёл просить об одолжении. — И в чём же оно заключается? Он не был оскорблён. Наоборот — заинтригован. Я чувствовал его любопытство, возбуждение, почти детское удовольствие от происходящего. Просители редко отказывали Аро. Ещё реже — осмеливались играть с ним. Если я продолжу сопротивляться, он будет наслаждаться этим всё сильнее, предвкушая момент, когда сможет наказать меня за дерзость. В его мыслях уже мелькали образы: я, скорчившийся на полу под взглядом Джейн. — Я хочу, чтобы вы положили конец моей жизни, — спокойно произнёс я. На мгновение в комнате воцарилась тишина. — Ты хочешь, чтобы мы убили тебя? — Аро действительно удивился. Самоубийство среди вампиров было редкостью. Почти все бессмертные цеплялись за своё существование с отчаянной жадностью. — Да. — И почему же мы должны оказать тебе такую услугу? Я поморщился, уловив нежелание в его голосе. — Я надеялся, что вы окажете мне эту честь… из уважения к вашей дружбе с моим отцом. — Но при этом не желаешь оказать мне честь простым рукопожатием? Его лицо приобрело почти обиженное выражение, слишком театральное, чтобы быть искренним. — Мы оба знаем, что ваши рукопожатия далеко не просты. Я прищурился. Аро развеселился ещё сильнее. — Говорят, по рукопожатию можно многое узнать о человеке. — Особенно если рука принадлежит тому, кто способен прочитать всю жизнь собеседника одним прикосновением. В моём голосе прозвучало раздражение. — Ах… значит, ты знаешь о моём маленьком даре. Он почти смеялся. — Конечно. Я равнодушно пожал плечами. Аро ненадолго замолчал. "Карлайл рассказал ему о нас. Но если я собираюсь исполнить его просьбу, мне нужно знать больше. Нужно понять, что привело его сюда." — Боюсь, не зная причины вашей просьбы, я не могу её удовлетворить, — произнёс он с притворным сожалением, медленно покачав головой. Я колебался. Был почти уверен, что не смогу произнести имя Беллы вслух, не развалившись на части прямо перед ними. Пока я пытался решить, что сказать, до меня донеслись раздражённые мысли Ренаты. В её памяти вспыхнули лица других посетителей, пытавшихся скрыть свои воспоминания от Аро. Никому это не удавалось. Рано или поздно все уступали. Я мысленно выругался. Хорошо. Если это ускорит всё остальное — пусть. Чем быстрее он узнает то, что хочет, тем быстрее мне позволят умереть. С раздражённым выражением лица я медленно вынул руку из кармана и протянул её чудовищу, нетерпеливо ожидавшему передо мной. Аро тихо рассмеялся — почти счастливо. Он схватил мою руку обеими ладонями, словно драгоценность, наклонился над сцепленными пальцами и закрыл глаза. И тогда через его разум я увидел собственную жизнь. Воспоминания детства мелькали туманными, размытыми образами, но дар Аро вытаскивал детали, которые я давно считал утраченными навсегда. Я снова увидел лицо матери. Её улыбку, озарявшую глаза. Одно из немногих по-настоящему светлых воспоминаний моей человеческой жизни. Теперь, благодаря Аро, я вновь слышал её голос — мягкий, певучий, когда она готовила на кухне. Видел каждую черту её лица с пугающей ясностью: широкие губы, похожие на мои, тонкий прямой нос, мягкий округлый подбородок, румянец на щеках. Её глаза были большими, цвета спокойного морского стекла — такими же зелёными, какими когда-то были мои собственные. По уголкам уже расходились тонкие морщинки от частого смеха. Короткие тёмно-русые волосы вились вокруг лица и обычно прятались под широкополой шляпой или шарфом. Затем всплыло лицо моего отца. Менее чёткое. Он был похож на меня нынешнего — или, скорее, я на него. Только старше, тяжелее, с редеющими бронзовыми волосами, коротко подстриженными в тщетной попытке скрыть их потерю. Кожа его была бледной, но темнее моей нынешней — след долгих часов за письменным столом. Больше всего запомнились глаза. Светло-голубые. Холодные, пронизывающие насквозь, особенно когда он сердился. Аро задержался на воспоминаниях о болезни. Я снова увидел, как умирала мать, пытаясь спасти меня. Почувствовал жар лихорадки. Услышал кашель. Затем воспоминания резко изменились. Моё обращение он почти пропустил, но внезапно образы стали кристально чёткими. Я снова встретился взглядом с янтарными глазами Карлайла. Услышал его голос, объясняющий, кем он меня сделал. И почувствовал вспышку радости Аро при виде старого друга. Он наблюдал мою первую охоту — стадо оленей, — слушал объяснения Карлайла о том, как тот научился жить за счёт животных. А потом Аро наткнулся на нечто другое. Он замер. Я снова услышал голос Карлайла — но его губы не двигались. Аро видел, как я отвечаю на слова, которые не были произнесены вслух, и в этот момент его разум буквально вспыхнул восторгом. Сначала я сам не понимал, что происходит. Я не осознавал, что слышу мысли. Карлайл — с его бесконечным терпением и почти нечеловеческой эмпатией — первым понял это, заметив, как я отвечаю на невысказанные фразы. Я видел воспоминание глазами Аро: Карлайл говорит со мной без слов, а я растерянно думаю, будто именно он вкладывает голос прямо мне в голову. Потом он показал мне окружающих людей. И я услышал их. Произнесённые слова. Непроизнесённые слова. Мысли. Осознание накрыло меня так же ясно, как в тот день. Восторг Аро становился всё сильнее. Он жил ради подобных открытий. Ради талантов. Ради необычных даров, которые можно было заполучить и подчинить себе. "Ты слышишь мысли?" — спросил он наконец, подняв глаза и встретившись со мной взглядом. "Да." "Без прикосновения?" "Да." "Как восхитительно…" Я прищурился, чувствуя отвращение к его жадному восхищению. "Для тебя — возможно." Восхитительным я бы никогда не назвал способность слышать мысли. Аро усмехнулся, явно позабавленный моим раздражением, затем снова закрыл глаза и склонился над нашими сцепленными руками, продолжая просматривать мою жизнь так, словно листал особенно интересную книгу. Он чувствовал всё. Жажду, горевшую во мне после обращения. Постоянный голод новорождённого вампира. Боль сопротивления. Он наблюдал, как Карлайл снова и снова помогает мне удержаться, делясь собственными воспоминаниями, одалживая мне свою силу в те моменты, когда моя воля начинала рушиться под тяжестью жажды. Но Аро не понимал. Для него вся эта борьба выглядела бессмысленным самоистязанием. Пока он смотрел мои воспоминания, его собственная жажда нарастала — почти нетерпеливая, раздражённая тем, что я добровольно отказывался от того, что он считал нашей истинной природой. Затем он увидел Эсме. Наблюдал, как Карлайл привёл её в семью, и я почувствовал его искреннее удивление от того, что ещё один вампир согласился существовать без человеческой крови. Но настоящий интерес вернулся позже. С чрезмерным удовольствием он задержался на моём неповиновении. Почти десять лет. Десять лет я сопротивлялся, прежде чем впервые допустил мысль об охоте на людей. Аро смаковал это воспоминание медленно и тщательно. Он вытянул мой первый вкус человеческой крови из глубины памяти, делая его мучительно ярким и отчётливым, будто это происходило снова. Я понимал, что он делает это намеренно. Он наслаждался. Не только экстазом самой крови — тем первым ударом безумного удовольствия, который испытывает вампир, — но и моим нынешним ужасом. Моей болью. Моим отвращением к самому себе. Он снова и снова возвращался к тем годам, что я провёл вдали от Карлайла, когда охотился на человеческих монстров, оправдывая собственную жажду их преступлениями. Каждое убийство. Каждую смерть. Он видел моё лицо глазами жертв — неподвижное, прекрасное и чудовищное одновременно. Видел алые глаза, наполненные их кровью. Слышал их страх. И наслаждался этим. Затем воспоминания ускорились. Годы после моего возвращения к семье почти не заинтересовали его. Розали он счёл красивой, но бесполезной — без особого дара. Эмметта отверг почти сразу, поскольку силы в его окружении и без того было достаточно. Но потом появились Элис и Джаспер. И восторг, который Аро испытал, обнаружив мой дар, оказался ничтожным по сравнению с тем, что он почувствовал, увидев способности Элис. "Будущее…" Его мысли буквально дрожали от возбуждения. "Видеть то, чего ещё не произошло…" И в ту же секунду я увидел, как его разум мгновенно выстраивает новую картину мира. Мы с Элис стояли рядом с ним в длинных тёмных плащах — лишь чуть светлее его собственного, — с глазами цвета крови. Он уже обладал прошлым: одно прикосновение открывало ему любую память. Со мной он получил бы настоящее. С Элис — будущее.Абсолютное знание. Почти божественное всеведение. Мысль об этом опьяняла его. "Этого никогда не будет," — подумал я с яростью, внезапно осознав, какой опасности подверг Элис, позволив ему увидеть всё это. "Посмотрим," — злорадно ответил он. И тогда наступил момент, которого я боялся больше всего. Я закрыл глаза, словно это могло хоть как-то смягчить удар, но было уже поздно. Воспоминания захлестнули нас обоих. Белла Свон. Я снова увидел её впервые. Услышал её тихий, чистый голос. Увидел, как она поднимает глаза через шумную школьную столовую. Моё существование словно раскололось надвое в тот миг. Даже сейчас сердце внутри меня — давно мёртвое сердце — будто закричало от боли, когда я вновь увидел её лицо. Аро был заинтригован тем, что не мог услышать её мысли через мои воспоминания. Но это быстро перестало быть самым интересным. Я осознал, что практически раздавил руку Аро своей хваткой, пока воспоминания неслись через нас. Из моего горла вырвался глухой стон. Потому что он заставил меня снова пережить тот день полностью. Запах Беллы. Удар жажды. Момент, когда я впервые понял, насколько отчаянно хочу её убить. Аро воспроизводил всё медленно, с болезненной тщательностью. Моё чудовищное желание. Сотни способов, которые я мгновенно придумал, чтобы выманить её из класса. Убить одноклассников. Спрятать тела. Остаться с ней наедине. И наконец выпить её кровь. Он был в восторге. La tua cantante, — услышал я мысль Аро, проскользнувшую сквозь его сознание вместе с почти ревнивым восхищением. Смущённый, я не сразу понял, что он имел в виду. В тот день Белла даже не разговаривала со мной — тем более не пела. Я почувствовал его потрясение, когда сбежал из школы. Разочарование — когда всё же оставил её в живых. Затем он наблюдал, как я вернулся. Видел, как представился ей. Чувствовал моё растущее влечение, мою постоянную мучительную фрустрацию из-за того, что я не мог услышать её мысли. Я дрожал, стискивая зубы, пока он заставлял меня снова переживать то, как я влюблялся в Беллу. Он был потрясён, когда я впервые поцеловал её. Даже сейчас — в воспоминаниях — её кровь звала меня. Я пытался не думать о боли, которую причиняло мне само её присутствие в памяти Аро. Вместо этого я цеплялся за другое: за звук её голоса, за её смех, за мягкость кожи, за вкус её губ, за её запах, за сияние её глаз. Но Аро интересовало не это. Снова и снова он возвращался к воспоминанию о том мгновении, когда её кровь наполнила мой рот. К моему экстазу. К совершенству её вкуса. К тому, как её кровь разливалась по моему телу, превращаясь почти в безумие. Её аромат — такой сокрушительный сам по себе — оказался лишь бледной тенью по сравнению с настоящим совершенством её крови. Аро буквально предвкушал её смерть. Он не понимал. Не понимал, почему я остановился. Почему спас её вместо того, чтобы забрать себе. "Ты любил свою певицу?" Он поднял взгляд и удивлённо посмотрел мне в глаза. "Ты попробовал её кровь… и всё равно позволил ей жить? Впечатляет." И тогда я наконец понял смысл его слов. Певица. Голос Беллы действительно был для меня музыкой. Её сердце билось в ритме моей жизни. Слова, которые она произносила, были текстом песни, ради которой я существовал. Её запах был моим вдохновением. А зов её крови — мелодией, которой я никогда не мог сопротивляться. Жизнь Беллы была моей песней. А я — инструментом, на котором она играла. Теперь музыка закончилась. Её жизнь оборвалась. И моя больше не имела смысла. Аро продолжал смотреть. Он видел каждую секунду того лета, проведённого рядом с ней. Видел нашу любовь — чистую, невозможную, совершенную. И, глядя на это его глазами, с жестокой ясностью, которую даёт только запоздалое понимание, я наконец увидел то, чего не замечал раньше. Любовь Беллы. Она была повсюду. В её взгляде. В улыбке. В том, как она прикасалась ко мне. В том, как ускорялось её дыхание, когда я улыбался ей. В том, как бешено билось её сердце рядом со мной. И я снова скорбел — о собственной глупости, о своём упрямстве, о неспособности поверить в то, что такой дар действительно мог принадлежать мне. Он видел, как я уехал. Чувствовал месяцы моего отчаяния. С одобрительным интересом наблюдал за убийством хищника в Сиэтле, Роджера, Марии. А потом — несмотря на все мои попытки закрыться — медленно воспроизвёл последний день моей жизни. Телефонный звонок. Несколько слов, уничтоживших всё, ради чего я существовал. Он видел, как я строил планы собственной смерти. Видел, зачем пришёл сюда. Когда воспоминания догнали настоящее, Аро открыл глаза и посмотрел на меня, увидев самого себя уже внутри моей памяти. Я резко вырвал руку из его хватки и отвернулся. Обхватив себя руками, я пытался удержаться на ногах и не рухнуть прямо у его трона, пока он принимал решение. — Хорошо, — хрипло произнёс я, заставляя себя снова поднять на него взгляд. — Теперь вы знаете. Я ждал. Надеялся, что всё наконец закончится. Но Аро лишь задумчиво улыбнулся. — Нам нужно время, чтобы всё обдумать. Карлайл — мой старый друг, и последствия убийства его сына… — он развёл руками почти с притворным сожалением. — Полагаю, сначала мы должны рассмотреть все обстоятельства. Разочарование обрушилось на меня тяжёлой волной, хотя удивления я не испытал. — Феликс, — лениво произнёс Аро, — покажи нашему юному другу место, где он сможет подождать, пока мы обсудим его просьбу. Я почувствовал удивление Феликса ещё до того, как тот двинулся с места. Аро назвал комнату почти на другом конце замка. Обычно просителей держали поблизости. Так было удобнее. Феликс — огромный вампир, даже крупнее Эмметта, — смерил меня презрительным взглядом и коротко указал на дверь справа. Он вёл меня по длинным каменным коридорам, тускло освещённым так же, как туннели под церковью. Наконец он открыл дверь комнаты с видом на площадь перед дворцом. Я сразу подошёл к окну Стал смотреть вниз, пытаясь угадать, сколько ещё они заставят меня ждать. Но сперва я даже не понял, на что именно смотрю. Внизу словно текла река крови. Красный цвет затапливал город, переливался через крыши, стекал по стенам, растекался по улицам под серебристым светом луны. На мгновение мне показалось, будто сама Вольтерра утонула в крови своих жертв. А затем я вспомнил. День Святого Маркуса. Город был украшен красным. Красные знамёна свисали со стен. Алые ткани покрывали балконы и окна. Люди, заполнявшие улицы, тоже были одеты в красное — плащи, платья, обувь, даже шляпы. Праздничная толпа смеялась и двигалась под стенами замка, не подозревая, что находится в самом центре логова чудовищ. Как отвратительно. Я знал, что Вольтури наслаждаются этой иронией. Я хотел услышать их обсуждение. Хотел понять, какое решение они примут. Но мысли Вольтури терялись в бесконечном шуме сотен человеческих разумов, окружавших замок. Я сразу понял, что это было сделано намеренно. Аро прекрасно знал пределы моего дара и специально велел Феликсу увести меня так далеко, чтобы я не смог различить их мысли среди общего гула. Поэтому мне оставалось только ждать. И думать о Белле. После вторжения Аро в мои воспоминания образ её был мучительно живым — ярче, чем когда-либо за все месяцы разлуки. Моя Белла. С глазами цвета растаявшего шоколада. С тихим, загадочным разумом, который навсегда оставался закрыт для меня. С её сладким смехом, добротой, грацией, мягкостью души. С её прекрасным голосом. С её любовью — тёплой, бесконечной, незаслуженной. Я отчаянно хотел увидеть её снова. Хотел сказать ей правду. Признаться, как сильно я лгал. Как она была для меня всем. Как я любил её больше собственной жизни, больше вечности, больше самого себя. Обхватив руками плечи, я пытался удержать внутри боль, раздиравшую меня на части. Моя Белла. Любившая меня сильнее, чем я когда-либо заслуживал. Теперь она, несомненно, была в раю. Её ангельская доброта должна была перевесить грех самоубийства. Я не верил, что какой-либо создатель мог обвинить её в том, что произошло. Это была моя вина. Моя слепота. Моя глупость. Как я вообще мог оставить её? Почему не понял раньше? Но даже сейчас я не знал, как должен был поступить иначе. Мысль о вечности в её объятиях по-прежнему манила меня — даже сильнее теперь, когда эта возможность исчезла навсегда. И всё же я не мог вынести цену, которую ей пришлось бы заплатить за такое будущее. Я снова увидел её глазами Элис. Красные глаза. Глаза убийцы. При одной этой мысли из моего горла вырвался сдавленный звук, похожий на рыдание. Нет. Я всё ещё не мог этого вынести. Не существовало будущего, которое не было бы чудовищным. Без неё жить было невозможно. Но и забрать её жизнь — тоже. Превратить её в монстра. Сломать её душу. Украсть её человечность. Всё это было одинаково невыносимо. Какой бы выбор я ни сделал, конец всегда оставался одним и тем же. Белла была мертва. Мертва из-за меня. Я бы выпил её кровь. Или случайно раздавил бы её своей силой. Или превратил бы её в убийцу. Или ушёл бы… заставив её броситься со скалы. В ярости я хотел закричать в небо. Потребовать, чтобы Бог забрал свои слова назад. Изменил её судьбу. Позволил ей прожить человеческую жизнь, никогда не узнав о монстрах, населявших её мир. Я смотрел, как над Вольтеррой поднимается солнце. Тёмно-красный цвет улиц постепенно становился ярче, превращаясь в густой пурпурный оттенок — почти такого же цвета были глаза Беллы в видении Элис. Я резко отвернулся, не в силах больше смотреть. Дверь открылась. В комнату вошёл Феликс. Он окинул меня презрительным взглядом и произнёс почти шипящим голосом: — Аро желает видеть тебя. Наконец. Испытав почти болезненное облегчение от того, что решение принято, я вернулся в круглую залу, где меня ожидали Аро, Кай и Маркус. И как только вошёл — сразу понял ответ. Я презрительно усмехнулся. — Значит, вы всё-таки решили. — Было бы такой… потерей позволить тебе умереть, — мягко произнёс Аро. — Ты покинул семью Карлайла, но мы могли бы помочь тебе. Могли бы снова придать твоему существованию смысл. Он улыбался тонко и осторожно, тщательно подбирая каждое слово. Но скрыть свои мысли от меня он всё равно не смог. Я видел себя в его разуме. Рядом с ним. В длинном тёмно-сером плаще. С глазами цвета крови. Рядом с тронами Вольтури. Теперь в зале появилась ещё одна охранница — Челси. Она внимательно наблюдала за мной, и почти сразу я почувствовал её дар. Нечто невидимое потянулось к моему сознанию, пытаясь связать меня с ними странным, неестественным образом. Ощущение было отвратительным — словно по коже ползали сотни муравьёв. Чем сильнее я сопротивлялся, тем сильнее становилось это покалывание. Я вздрогнул и мгновенно закрылся от неё. Несмотря на свои слова, Аро хотел помочь вовсе не мне. Я холодно посмотрел ему в глаза. — Давай. Начинай. — Если ты останешься здесь, — продолжил он всё тем же спокойным голосом, — возможно, со временем обнаружишь, что в мире существуют и другие вещи, ради которых стоит жить. "Смерть одного человека — не причина отказываться от бессмертия. Люди всегда умирают." — Нет. Я был настолько переполнен яростью, что это короткое слово прозвучало почти как рычание. Поняв, что я слышу его мысли, Аро снова попытался спрятать их глубже. — Ты не должен так поспешно отказываться от вечности. Возможно, если подождёшь, то передумаешь. Дай нам шанс помочь тебе. А если позже ты всё ещё захочешь умереть… мы сможем вернуться к этому разговору. Но даже теперь я всё равно услышал то, что он пытался скрыть. "Служи мне." "Стой рядом со мной." "И называй меня хозяином." Я тихо зарычал, и Аро сразу понял, что я снова услышал его мысли. Его желание заполучить меня становилось всё сильнее. Он ещё не произнёс свой окончательный ответ вслух, но я уже знал, каким он будет. — Боюсь, ваши способности слишком ценны, чтобы позволить им исчезнуть, — спокойно сказал Аро. А затем снова попытался убедить меня: — Если ты недоволен своей судьбой, присоединяйся к нам. Мы найдём применение твоим талантам. Разве ты не хочешь остаться? В тот же миг мысли Челси усилились. Я почувствовал, как её дар снова тянется ко мне, пытаясь оплести моё сознание чем-то невидимым и липким. "Останься." "Останься с нами." Жжение под кожей стало почти болезненным — будто тысячи раскалённых игл медленно впивались в тело. Она сосредоточилась сильнее, явно не понимая, почему её способность не действует. Я проигнорировал её. Что бы она ни пыталась сделать — это не работало. Медленно покачав головой, я уже думал только о том, как уйти отсюда. Мне придётся нарушить несколько законов. — Ты ведь понимаешь, что всё равно это сделаешь, — равнодушно произнёс я. — Не без причины, — впервые заговорил Маркус. Его голос звучал устало и почти безжизненно, но за словами скрывалось другое. Зависть. Я услышал её отчётливо. Зависть к моей решимости умереть. К тому, что у меня всё ещё оставалась цель. За его вечной скукой я почувствовал древнюю боль — пустоту после потери своей пары, пережитую настолько давно, что она уже превратилась в часть его сущности. И тут я снова ощутил прикосновение дара Челси. Она потянулась к Маркусу своим разумом, и почти мгновенно его безразличное желание умереть ослабло, уступая место привычной преданности Аро. Когда я повернулся к выходу, за моей спиной раздался тяжёлый вздох Аро. — Какая жалость… Хорошо. Они не собирались избавить меня от страданий добровольно. Значит, придётся заставить их. Как я и предполагал с самого начала. Я шёл по каменным коридорам замка, лихорадочно перебирая в голове варианты. Нужно нарушить закон. Сделать что-то настолько чудовищное, чтобы Вольтури были вынуждены меня уничтожить. Я представлял, как разрушаю их замок. Камень за камнем. Стену за стеной. Особенно ту, что находилась прямо перед тронным залом. Я видел, как кирпичи и мрамор с грохотом осыпаются вниз, на ничего не подозревающих людей, заполнивших площадь. Как утреннее солнце врывается в зал. Как кожа Вольтури начинает сиять и мерцать, превращаясь в ослепительную кристаллическую оболочку, раскрывая миру их истинную природу. Пусть люди наконец увидят монстров, которым поклоняются. Но нет. Они находились слишком высоко. Даже если стены рухнут, люди не смогут разглядеть достаточно. А Вольтури успеют скрыться прежде, чем солнечный свет коснётся их. Как бы заманчиво ни было уничтожить их логово, этого оказалось недостаточно. Разоблачить удалось бы только меня самого. Ну и пусть. Может быть, стоило показать людям силу настоящего чудовища? Я почти усмехнулся про себя, представляя, как швыряю автомобили по улицам Вольтерры — так же легко, как когда-то мечтал бросить Майка Ньютона в стену. Но, выглянув из узких окон замка, я увидел, что из-за праздника движение транспорта в центре города перекрыто. Все машины остались далеко за пределами старых улиц. Ещё одна задержка. Ещё одно препятствие. Раздражённо сжав зубы, я продолжал искать выход. Похоже, умереть мне не удастся, не забрав с собой человеческие жизни. И эта мысль переставала казаться мне отвратительной. Наоборот. Меня почти привлекала идея показать людям, что именно они празднуют. Настоящего вампира. Не гипсовую куклу, которую они сожгут на площади в конце шествия. Не легенду. Не сказку. А реальное чудовище. Я мог бы прыгнуть прямо в толпу. Швырять людей о стены, как когда-то мечтал швырнуть Майка Ньютона. Ломать шеи, дробить кости, слышать крики. Чувствовать, как человеческие тела ломаются в моих руках. Но потом в голову пришла другая мысль. Если я всё равно собирался стать монстром в их глазах… почему бы не пойти до конца? Почему бы наконец не поддаться своей природе полностью? Семьдесят лет. Семьдесят лет прошло с тех пор, как я в последний раз пил человеческую кровь — если не считать того мгновения, когда кровь Беллы оказалась у меня во рту после укуса Джеймса. И теперь чудовище внутри меня подняло голову. Заинтересованно. Жадно. Да. Серия убийств — достойный конец. Эта мысль показалась почти правильной. Логичной. Моя жизнь могла закончиться именно так, как и должна была закончиться жизнь любого монстра — кровью и смертью. Я уже уничтожил единственного человека, который действительно имел значение. Остальные ничего для меня не значили. Если я убью их… Если наконец перестану сопротивляться… Если поддамся жажде, которая жила во мне всё это время… Тогда весь мир увидит настоящее лицо ужаса. Приняв решение, я покинул замок и вышел на улицы Вольтерры. Жертв вокруг было более чем достаточно. Город уже проснулся окончательно: узкие улицы шумели от голосов, красные флаги колыхались между зданиями, а воздух был наполнен запахами человеческой крови, горячего камня и приближающегося праздника. Но солнце всё ещё оставалось низко, и высокие дома по обе стороны улиц скрывали меня в тени. Моя кожа пока не могла выдать меня людям. Я знал, что Феликс следует за мной. Его приказы были простыми: наблюдать, но не вмешиваться. Аро видел мои намерения ещё в тронном зале. Если бы речь шла об обычном вампире, Вольтури никогда не позволили бы ему устроить убийства прямо в их городе. Но со мной всё было иначе. Аро хотел, чтобы я убил. Хотел увидеть, как я наконец поддамся своей природе, признаю себя чудовищем и выпью человеческую кровь. Если ему не удалось сломать Карлайла, то он хотя бы надеялся одержать победу надо мной. Я остановился под тёмной аркой, прислушиваясь к мыслям проходящих мимо людей. Они были счастливы. Взволнованы. Ждали начала праздника и вечерних гуляний. Семьи с детьми, пожилые пары, туристы, впервые приехавшие на День Святого Маркуса, молодёжь, уже предвкушавшая вино, музыку и танцы — их мысли сливались в один непрерывный поток ожидания и радости. И среди этого потока мне нужно было выбрать того, кого я убью. Я не знал, кого выбрать. Стоит ли поступить так же, как когда-то — искать тех, кто уже был чудовищем? Тех, чьи руки уже запятнаны кровью? Или сделать своё проклятие окончательным и бесповоротным? Убить невинного. Ребёнка. Мой взгляд остановился на семье с двумя маленькими девочками. Одна из них случайно посмотрела в мою сторону и встретилась со мной глазами. Тёмно-карими. Сияющими от восторга. На ней, как и на остальных в городе, было красное платье, а длинные тёмные волосы удерживал яркий алый бант. Я увидел, как её улыбка медленно угасла. Как страх вытеснил радость. Она прижалась к руке отца, инстинктивно почувствовав опасность. Я отвернулся. Нет. Не ребёнок. Она была слишком похожа на Беллу — на ту юную Беллу, за которой я наблюдал в Финиксе, когда Джеймс охотился на неё. Я резко сжал зубы. Значит, взрослый. Я двинулся дальше между зданиями, продолжая искать. И тогда почувствовал знакомый разум. Хищник. Почти такой же, как я. Мужчина прятался в тени узкого переулка, двигаясь среди толпы легко и осторожно. В его мыслях мелькали кошельки, часы, сумки, чужие карманы. Карманник. Сегодня он собирался только воровать. Но раньше он убивал. Я видел это в его памяти. Пока он высматривал свою добычу, я начал преследовать его. Он вытащил кошелёк из кармана мужчины впереди себя и быстро скользнул обратно в тень. Я оказался у него за спиной прежде, чем он понял, что рядом кто-то есть. Наклонился ближе. Слушая биение его сердца. Вдыхая запах крови. И тут же почувствовал отвращение. Табак. Пот. Дешёвый виски. После Беллы этот запах казался грязью. Её аромат всё ещё жил в моей памяти слишком ярко — сладкий, чистый, сводящий с ума. Мысль о том, что вкус этого человека окажется у меня во рту, внезапно стала почти невыносимой. Тихо зарычав на самого себя, я отвернулся. Я не мог убить ребёнка. Не мог убить убийцу. И не мог заставить себя пить кровь человека, который вызывал у меня лишь омерзение. Тогда кого? Я остановился перед витриной магазина и случайно увидел своё отражение. Монстр. Холодное лицо. Чёрные глаза. Существо, которое разрушало всё, к чему прикасалось. И в тот момент я понял простую вещь. Единственная жизнь, которую я действительно хотел забрать, была моя собственная. Белла никогда не одобрила бы убийство человека. Даже теперь. Даже после смерти. Значит, придётся нарушить закон иначе. Подняв взгляд к безоблачному голубому небу, я вдруг вспомнил нашу поляну. Солнце на её коже. Её смех. То, как она смотрела на меня тогда — без страха. Решение пришло мгновенно — мне нужно лишь выйти на солнце. Сейчас было ещё слишком рано: улицы оставались затенёнными, а лучи не достигали центра города. Поэтому я решил ждать. Как ту гипсовую куклу-вампира, которую люди собирались провести по улицам перед сожжением. Когда солнце поднимется достаточно высоко, я выйду на свет. Площадь перед часовой башней идеально подходила для этого — слишком открытая, слишком людная. Там меня увидят все. А внутри башни был коридор, где я мог дождаться полудня. Пока я шёл туда, я слышал за спиной мысли Феликса. Презрение. Насмешку. Он считал меня жалким из-за того, что я так и не смог убить человека. Я игнорировал его. Феликс был всего лишь инструментом. Когда всё начнётся, именно он станет орудием моей смерти. И это было единственное, что имело значение. Я занял место под башней и приготовился ждать. Постепенно площадь заполнялась людьми. Сначала медленно. Потом всё быстрее. Пока наконец не превратилась в бескрайнее море красного цвета. Люди толкались, смеялись, выкрикивали что-то друг другу, возбуждённо переговаривались в ожидании начала парада. Они пришли посмотреть на смерть вампира. И даже не подозревали, что сегодня перед ними действительно сгорит настоящий вампир. Я. Я стоял в тени небольшого коридора под башней с часами, ожидая, когда колокол прозвонит час. Мой час. Мои глаза закрылись, когда я оплакивал человеческую девушку, чью жизнь я разрушил. Не имело значения, что я не видел её месяцами, что я был на другом континенте, когда она умерла. Я убил её так же верно, как если бы сам выпил её кровь. Не было смысла бороться с судьбой, и я был монстром, избранным судьбой, чтобы положить конец её жизни. Я сопротивлялся изо всех сил, но, будучи марионеткой, я поступил так, как предписала судьба. Судьбой Беллы было умереть, а моей — стать причиной ее смерти. Я не стал зацикливаться на последних семи месяцах страданий - они больше не имели значения. Вместо этого я вспомнил прекрасное лето, которое провел с моей Беллой. Ожидая своего часа в укрытии, я переживал заново каждую минуту. Каждую секунду, проведенную с ней. Демон, удостоенный любви ангела. Ее аромат был чарующим, лучше самого сладкого цветка, более соблазнительный, чем вода для человека в пустыне, и более необходимый для моей жизни, чем воздух для человека. Одно только ощущение ее дыхания на моей коже придавало смысл моему существованию. Теперь моя возлюбленная была мертва. Я убил ее. Мне оставалось только последовать за ней, но я не имел и толики надежды на воссоединение с ней. Я был вампиром, убийцей, бездушным монстром, а мой ангел, несомненно, был в раю. У меня же не было ни единого шанса попасть в рай. Нет, лучшее, на что я мог надеяться, — это забвение. Когда мое тело разорвут на куски и сожгут, я перестану существовать. Мои страдания закончатся в один короткий момент боли. Так должно быть. Агония, в которой я жил месяцами (и, что еще хуже, я страдал сейчас, зная, что она мертва) делала мысль об огне, который положит конец моей жизни, желанным освобождением. Я расстегнул рубашку, почувствовал, как она соскользнула с моих плеч и упала на землю у моих ног. Я глубоко вздохнул, снова представив себе ее лицо, ее шоколадные глаза, ее шелковистые волосы, вкус ее губ. Ее присутствие в тот момент ощущалось настолько реальным, что я слышал, как она зовет меня по имени, и шум толпы казался бессмысленным по сравнению со звуком ее голоса, зовущего меня по имени, зовущего меня домой. Эдвард! — звал ее голос, и сладость этого звука вызвала улыбку на моих губах. Эдвард! Звонок на часах пробил час. Был полдень, и яркое солнце стояло прямо над моей головой. Я сделал шаг из темноты в солнечный свет. Я поднял лицо, и свет ослепил мои глаза, когда я раскрыл руки и принял свою смерть.