Нефритовая игла

      Глядя на почерневшие, гниющие в речной жиже стебли и тучи комаров, кружащих над стоячей водой, У Янь сжал кулаки. Великая река забрала почти все, оставив его семье лишь страх перед голодной зимой. У Янь полдня провел на коленях, роясь в иле, пытаясь спасти хоть что-то, а вечером долго пересчитывал оставшуюся медь. Денег едва хватало на налог, но он все же отложил несколько монет. Вернувшись в хижину, он услышал плач новорожденной дочери, от чего сердце его дрогнуло. Мокрая одежда и волосы липли к телу, влажный воздух сдавливал грудь. В кулаке он сжимал медный колокольчик, который был подарком, купленным в городе всего три дня назад, когда колосья еще золотились под солнцем.       Девочка пришла в этот мир в шестой день шестой луны, когда небо над западом замерло в ожидании «Малой жары». В тот день воздух был чист, и У Янь, окрыленный рождением дочери, отдал последние монеты за медный колокольчик. Он верил, что Сяошу принесет лишь доброе тепло, но на третий день, когда пришло время первого купания младенца, небо почернело, и река, взревев, вышла из берегов.       Он вошел в хижину, где все еще бледная после родов женщина подняла на него глаза. Она кормила малютку, стараясь не слушать жадный гул реки снаружи.       — Гэ, — тихо позвала она с тревогой, которую У Янь не выдержал и отвел взгляд. — Вода дошла до межи?       Он вошел внутрь и положил медный колокольчик на грубый деревянный стол. На фоне серой нищеты хижины медь сияла вызывающе ярко.       — У Лао Ли еще есть запасы зерна, — сказал У Янь, не поднимая глаз. — За этот колокольчик он даст мешок. Может, два. Мэй, это два месяца жизни для нас.       Она перевела взгляд с мужа на спящую дочь, а затем на блестящий колокольчик.        — Утром я отнесу его, пока дороги совсем не развезло. Мэй-мэй, пойми… за него дадут зерна. Мы не можем кормить дочь надеждами на милость реки.       — У Янь, посмотри на меня. Ты купил его в день, когда облака были легкими, как пух и сказал, что этот звон защитит ее от духов воды. Если ты отдашь его реке сейчас, то отдашь ее удачу.       — Удачу? — У Янь горько усмехнулся. — Удачей будет, если она не узнает голода к первой осенней луне. Если мы не продадим колокольчик, то через месяц у тебя в груди пропадет молоко, потому что тебе будет нечего есть. Река уже забрала посевы, мэй. Я не дам ей забрать еще и вас.       Она, не отвечая, осторожно взяла колокольчик в руку. Медь тихо звякнула.       — Смотри, она улыбается, когда слышит его, — женщина положила девочку на старую циновку и подняла глаза, полные слез. — Если к ее полному месяцу уровень воды не начнет падать и мы не сможем найти иной выход, я сама вложу колокольчик тебе в руку. Давай подождем, прошу тебя. Медь не сгниет, продать ее мы успеем всегда. Без этого колокольчика наша доченька останется совсем без защиты.       У Янь подошел к ней сзади, но не решился обнять, побоявшись испачкать ее одежду грязью с полей.       — Прости меня, мэй… — его голос дрогнул. — Ты вошла в мой дом без красного платья. Я обещал, что заработаю на праздник, а теперь… я даже этот подарок не могу оставить нашей дочери.       Женщина обернулась и накрыла его грязную, мозолистую ладонь своей.       — В тот день, когда мы решили делить одну чашку риса на двоих, мы стали мужем и женой, — тихо сказала она. — А платье… а что платье? Ты, я и наша дочь живы. Боги милостивы и не оставят нас.       Она помолчала, глядя на ворочающуюся девочку, и чуть улыбнулась. Маленький колокольчик в ее руке отозвался чистым звоном.       У Янь прикрыл глаза, прислонившись лбом к ее плечу. В этой тесной хижине, посреди тонущих полей, их счастье было друг в друге.       — Мы подождем ее Полного месяца, — хрипло произнес он. — Да помогут нам боги.              С наступлением тридцатого дня от рождения дочери туман над рекой был таким густым, что казалось, будто мир утонул в сером молоке. У Янь укачивал малышку.       — Ее душа окрепла, но ее телу нужно молоко, которого у меня почти не осталось, — она вложила колокольчик в его ладонь.       Медь все еще сохраняла тепло.       — Иди. Боги не осудят отца, который ищет благо для своего дитя.       У Янь сжал колокольчик в кулаке. С режущей болью в сердце он передал малышку в руки матери и ушел за дверь.       Проведя полдня в дороге, он вернулся, ощущая приятную тяжесть на плечах. У Янь ввалился в хижину, с трудом дыша и едва не задевая дверной косяк. На его плечах лежали два тугих, пыльных мешка с зерном по цене его совести. Он еще чувствовал на языке вкус удачной сделки и гордость кормильца, который обманул смерть.       — Мэй! — глухой стук сброшенных на пол мешков с зерном должен был стать самым радостным звуком в их доме. — Смотри! Здесь хватит до самой зимы, и еще останется на…       Слова застряли в горле. В полумраке хижины не было ни звонкого детского смеха, ни тихого бормотания женщины. Тишина заволокла собой стены.       Женщина сидела на коленях, сгорбившись так, словно ей на спину взвалили гору. Ее руки дрожали, обнимая младенца. Она не обернулась на грохот мешков, не взглянула на мужа.       — Она не просыпается, У Янь. Я звала ее снова и снова… Почему она не просыпается? Прошло так много времени.       У Янь сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри все леденеет. Дочь лежала неподвижно, ее лицо, еще утром розовое, теперь напоминало восковую маску, а по шее и щекам разливалась странная, мертвенная синева, похожая на цвет глубокой речной воды.       Зерно, ради которого он лишил дочь защиты, теперь казалось ему грудой холодного речного песка. Он принес хлеб в дом, где поселилась смерть.       — Что я наделал… — прошептал он, опускаясь на колени рядом с женой.       — Это… Это наша общая вина, У Янь, — прошептала женщина, коснувшись его холодной руки. — Я ведь отдала тебе медный колокольчик.              В их деревушке не было лекарей, способных излечить недуг его дочери. Отчаявшись, он направился в небольшой городок, потратив на дорогу три шичжэня.       Город встретил У Яня равнодушным гулом. Он метался по улицам, хватая за рукава прохожих, спрашивая о каждом лекаре, которого только мог вспомнить в этих краях. Те, к кому он стучался, лишь качали головами, твердя о гневе реки. Дети умирали слишком часто, чтобы обращать на это внимание. Сквозь сочувствующие слова он слышал насмешку над его горем. Разве можно отказаться от своего дитя и жить дальше? Тяжесть собственной вины сжирала его изнутри, безумие охватывало его разум. Как он только мог променять жизнь своей дочери на два мешка зерна…       У Янь опустился на колени прямо в дорожную пыль возле лавки торговца благовониями. В его глазах полыхало чистое, безумное отчаяние. Именно в этот момент он почувствовал холод чужой силы.       Перед ним стоял человек в выцветшем сером халате, подпоясанном простой пеньковой веревкой. Его лицо было испещрено морщинами, как русло пересохшей реки, а за спиной виднелся меч, обернутый в промасленную ткань.       — Ты ищешь того, кто режет плоть и варит травы, — голос старика звучал как хруст сухого бамбука. — Но твоей дочери это не поможет. От нее пахнет гнилой тиной и старой злобой.       У Янь был потрясен, он вцепился в подол его халата, как утопающий в обломок лодки.       — Откуда Вы узнали…? Дао-чжан, спасите ее... Умоляю! Я отдам все! Я отдам свою жизнь, только исцели моего ребенка!       Вопреки ожиданиям, старик не потребовал с него платы, а сразу последовал к его обветшалой хижине.              Старик закончил чертить знаки на глиняном кувшине. В тесной хижине стало неестественно холодно, солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Демонические создания набирали силу.       — Вы отдали медь, которая оберегала ее, — проскрежетал старик, не оборачиваясь к замершим родителям. — Тишина — это открытая дверь. В нее вошел тот, кто живет в иле и гнилой воде. Духу нужен новый сосуд, чтобы уйти.       Женщина вскрикнула, когда тельце дочери в ее руках выгнулось, а по бледной коже поползли серые вены.       — Используйте меня! — прохрипел У Янь. — Я продал ее защиту, я и должен стать сосудом. Выжгите этого духа из нее, пусть он перейдет в мою кровь!       — Твоя кровь слишком горькая от вины, — старик резко взмахнул рукой, прерывая его. — Жертва не исправит того, что уже совершено. Духу нужен дом, и я дам ему этот кувшин.       Когда он начал читать заклинание изгнания, кувшин в его руках завибрировал. Ребенок вскрикнул надрывно и внезапно затих. Серая тень соскользнула с ее лица, втянувшись в глиняный сосуд, который старик тут же запечатал воском и киноварью.       В хижине стало тихо. Женщина прижала дочь к груди, всматриваясь в ее лицо. У Янь рухнул на колени перед ними. Дочь дышала, но ее взгляд, устремленный в потолок, казался теперь бесконечно далеким.       — Этот старик сделал все, что было в его силах, — он спрятал запечатанный сосуд в широком рукаве. — Однако демон оставил на ней неизгладимый отпечаток. Боюсь, что ее жизнь будет нелегка.       — Благодарим Вас, дао-чжан!       Старик, отойдя на безопасное расстояние от жилых мест, намеревался закопать запечатанную бутылку, но прежде чем сосуд коснулся земли, заключенный внутри дух вырвался наружу. Сила его оказалась куда больше, чем он предполагал. Ослепленный и поверженный, он наблюдал, как дух, быстрее ветра, устремился обратно к хижине.       Не успев прийти в себя, У Янь столкнулся лицом к лицу с демоном, который уже пронзил его цицяо.       — У Янь! — женщина вскочила из-за стола, бросаясь к мужу, но тот грубо оттолкнул ее.       — Не подходи! — его голос исказился, теряя человеческие нотки, а тело начало корчиться в судорогах. — Не… не приближайся! Я…       В мгновение ока тело мужчины оказалось во власти демона. Он расправил плечи, на его лице расцвела зловещая улыбка, а затуманенный взгляд скользнул по хрупкой фигуре жены.       — У… У Янь? — она дрожала, не в силах отступить. — Ты… ты…       У Янь склонил голову набок, из горла вырвался булькающий звук. Сделав несколько шагов вперед, он услышал детский плач. Мгновенно привлеченный этим звуком, демон ринулся к ребенку, но женщина схватила его за руку. Он отшвырнул ее с такой силой, что она упала на пол. Ее ладони обожгло от раскаленной плоти мужчины, оставив глубокие ожоги.       Демон снова приблизился к ребенку. Чернеющей ладонью он потянулся к мягкой щеке младенца. Едва коснувшись кожи, он содрогнулся. Демон зарычал, его лицо исказилось от ярости. Человек, в чье тело он вселился, отказывался полностью подчиняться. Острая боль пронзила виски, он закачал головой, и взгляд его на мгновение прояснился.       У Янь тяжело дышал, все еще борясь с демоническим влиянием. Он ненадолго вернул себе контроль над сознанием. В этот момент он почувствовал жгучую боль в левом боку. Плоть и органы разрывались под острым лезвием ножа, кровь пропитала его одежду. Он обернулся и увидел заплаканное, полное ужаса лицо жены. Она сжимала рукоять ножа, ее руки дрожали, еще сильнее раздирая рану.       У Янь не мог винить ее. Он едва не навредил их ребенку. Он заслуживал смерти. Физическая боль отступила на второй план, уступая место мучительной боли в сердце.       Словно осознав произошедшее, женщина разжала руки и отшатнулась. Ее лицо потеряло всякие краски, а из глаз хлынули слезы. Она потянулась к его лицу, пачкая окровавленными пальцами его грубую кожу. Его глаза снова казались ясными. Она едва могла что-то сказать, горло будто стянули грубой веревкой, а на языке ощущался металлический привкус.       — Юй Фань… — его мертвенно бледные губы произнесли ее имя с особой теплотой.       Плач ребенка не давал ей полностью потерять рассудок. Она боялась опустить глаза и увидеть то, что сама натворила. У Янь убрал ее ладони со своего лица. Вены змеями опутали его почерневшие ладони. Его пальцы то сжимали, то отпускали ее запястья, не до конца контролируя силу, заключенную в них.       — Бери ребенка и… — из его рта потекла кровь, он зажмурился, находясь на грани, — Беги. Я не могу долго… Уходи…       — Но…       — Уходи сейчас же! — он оттолкнул ее от себя и ударил рукой по столу, разломив его на две части.       Юй Фань тут же бросилась к ребенку и, к счастью, малышка не пострадала. Достав ее из обломков, она бросилась к выходу. Замерев на пороге, Юй Фань обернулась. Ее муж выл раненым зверем, ногтями впиваясь в голову и блуждая по комнате. Он выдернул нож из своей раны, и кровь пролилась на пол. Она колебалась, но увидев демонический блеск в его глазах, у нее больше не оставалось выбора.              У Янь не помнил ничего, кроме удаляющегося силуэта своей жены. Он проснулся еще до восхода солнца в луже собственной крови. Ужасающая чернота на руках сменилась бледно-голубым оттенком, как у утопленника. Его конечности содрогались от холода, как если бы лишенные плоти кости обдувались ветром. У Янь не сразу понял, что демона внутри его тела больше нет. Его дом окутан тяжелой Ци смерти, а сам он был не лучше покойника. Поднявшись на ноги, он осмотрел себя и не нашел в себе больше ничего человеческого. В своем кровавом отражении он мог видеть лицо речного демона. На пороге его дома лежало бездыханное, истерзанное тело дао-чжана.              Обветшалый двор окутан сизым утренним туманом, солнце еще не успело подняться над горизонтом. Доски забора потемнели от сырости, а вывеска с выцветшим названием медленно раскачивалась на ветру, то ли скрипя, то ли плача. Возле входа в дом уже сидел дряхлый старик, ожидая первых посетителей в своей лавке. Он смотрел на горизонт, но солнце так и не появилось. Небо было мрачным и низким, как перед дождем. Усталые веки Лао Ли лениво скользили по глазам. Он уже намеревался встать и зайти в дом, не ожидая больше никого встретить, как вдруг услышал звук отворившихся ворот.       Озноб пронзил его тело, будто чья-то тяжелая тень легла ему на плечи. Он неуверенно посмотрел на фигуру, стоящую возле ворот. Она казалась ему размытой, будто бы выглядывающей из толщи воды. Бледные глаза злобной твари смотрели прямо на него.       — Л-лавка закрыта, — он задрожал и сделал шаг назад. — Приходите завтра.       Демон не ответил ему и сделал шаг вперед, входя во внутренний двор. Лао Ли ужаснулся, едва не склонившись в кровавом кашле. Он не мог поверить своим глазам, ведь гуй не могут перешагнуть через высокий порог. Его колени подкосились, рука предупреждающе сжимала в руке ветхую трость.       — Кто ты?       — Лао Ли…       Этот хриплый голос заставил старика опомниться. Они ведь точно уже встречались. Этому крестьянину он недавно выгодно продал зерно за медный колокольчик, который он позже собирался продать втридорога. Однако он уверен, что сейчас перед ним стоял далеко не человек. Лао Ли яростно замахал тростью перед собой.       — Я не знаю тебя! Поди прочь! Этому старику нужен отдых…       У Янь сделал один лиш шаг, но расстояние между ними сократилось вдвое, а воздух критически сжался вокруг них.       — Колокольчик.       — К-к-колокольчик? — фигура старика стремительно гнулась к земле, его взгляд блуждал по округе в поисках хоть какой-то помощи. — О чем ты?       — Медный колокольчик. Верни его.       Старик захрипел от ужаса, он замахнулся тростью, но та раскололась в щепки, столкнувшись с ладонью У Яня.       — Я… Я заключил с тобой честную сделку! Два мешка зерна! Разве тебе того мало?!       Давящий взгляд окончательно подкосил его, и старик упал на пол. Не в силах встать, попытался отползти внутрь дома, однако дверь неожиданно захлопнулась перед ним. У Янь медленно ступал за ним следом. Поддавшись ужасу, старик вытащил из рукава медный колокольчик и швырнул его к ногам демона. По его морщинистому лицу скатились крупные слезы, когда он завопил:       — Забирай! Оставь меня в покое! Я ничего тебе не сделал! Скажи, зачем тебе жизнь жалкого старика?! Забирай! Забирай все, что хочешь, только оставь мне мою жизнь! — после этого старик не выдержал и потерял сознание.       У Янь неотрывно смотрел на катящийся по земле колокольчик. Его короткий звон холодным лезвием пронзил остатки его гнилого, но мягкого сердца. Подняв колокольчик с пола, У Янь развернулся и покинул пустынный двор.              Много лет спустя, когда он прошел через реки крови и боли, и силой завоевал титул Старшего Демона Вод, взяв себе имя Цянтань-цзюнь, он так и не нашел покоя в собственной душе. Бродя по миру, не обрел постоянное пристанище, наводя ужас во всех трех мирах. Другие Старшие Демоны с удовольствием принимали участие в охоте за голову нового выскочки, но терпели поражение раз за разом. Он потерял в себе все человеческое, а источником его демонической силы стала глубокая скорбь и боль.       У Янь блуждал вдоль неприметной дороги, рассматривая в своей широкой ладони маленький медный колокольчик.        Однажды он случайно увидел в Храме Трех Ветров статую, похожую на свою жену. Приняв облик старика, он посещал храм каждый день, чтобы полюбоваться статуей. Его холодное сердце будто снова начинало биться, когда он молча созерцал каменный лик своей возлюбленной.       — Лао-жэньцзя!       Перед воротами в Храм Трех Ветров его встретила маленькая девочка, едва ли больше десяти лет. Ее светлый детский лик и добрая улыбка заставили его сердце всколыхнуться. Она была по-странному похожа на Юй Фань, будто бы была ее родственницей или... дочерью. У Янь крепко сжал в руке медный колокольчик. А ведь его дочка могла бы быть сейчас того же возраста.       — Лао-жэньцзя, Вы так часто сюда приходите и подолгу сидите здесь. Вам не одиноко? — она оставила метлу и подбежала к нему совсем близко. — Может, Вам не с кем поговорить? Хотите, я составлю Вам компанию?       Спрятав в рукавах дрожащие руки, он мягко улыбнулся, склонившись к ней.       — Боюсь, этот старик может только наводить тоску. Тебе лучше поиграть с кем-то другим.       Девочка надула щеки и опустила голову.       — Здесь нет других детей. Настоятельницы слишком строгие, с ними играть не получается.       У Янь закачал головой. Он отвернулся, и его губы дрогнули, когда он все же решился спросить:       — Как твое имя?       На этот вопрос девочка просияла:       — Минъюнь! Я родилась в шестой день шестого лунного месяца! А когда родился лао-жэньцзя?       У Янь замер. Его тело не слушалось его и мелко задрожало, а глаза пронзила острая боль. Может ли судьба глумиться над ним настолько откровенно?