Самая сладкая преданность / The Sweetest Devotion

Миранда стояла в лифте, держа на сгибе руки сложенную парку, и смотрела, как цифры этажей медленно поднимаются к этажу Runway. Контракт с Уитмором был подписан и лежал в сумке. Двенадцать миллионов долларов — достаточно, чтобы ещё на квартал отогнать стервятников Ирва. Она должна была чувствовать триумф. Вместо этого все её мысли занимала потёртая ткань у неё на рукаве. Едва уловимый, но всё ещё присутствующий запах, который можно было уловить, если поднести парку ближе к лицу. Двери лифта разъехались, и она вышла на привычный хаос офисов Runway. Ее тут же накрыла знакомая буря: ассистенты неслись между отделами, стажёры жонглировали заказами на кофе, издалека доносились звуки чьего-то нервного срыва в отделе аксессуаров. Все, кто её видел, немедленно выпрямлялись, голоса стихали до шёпота, взгляды старательно отводились. Нормально. Ожидаемо. Так её мир функционировал годами. Она шла по коридору к своему кабинету — и тогда услышала это. — О боже, она вернулась. Она подписала? У нас ещё есть работа? Голос Эмили, высокий и встревоженный. Взгляд Миранды скользнул к столу ассистентки, когда она проходила мимо. Эмили побледнела, поняв, что её услышали, и тут же уставилась в монитор с внезапным интересом. — …говорил же, она с этим справится, — донёсся из кабинета голос Найджела. Миранда распахнула дверь. Найджел развалился в одном из её кресел, на коленях у него лежал макет, но при виде неё тут же поднялся. Его взгляд быстро пробежался по ней — лицо, осанка, сумка, в которой, очевидно, лежал подписанный контракт. Затем он заметил парку, перекинутую через её руку, и выражение его лица сменилось с облегчения на неподдельный ужас. — Дорогая… — он отложил макеты и встал, голос его стал чем-то средним между восхищением и тревогой. — Что за новый кошмар ты принесла? — Пальто, Найджел. — Миранда закатила глаза от очевидности ответа. — Это не пальто. Это крик о помощи. — Он приблизился, обходя её кругом, словно хищник, изучающий добычу. — Первый раз за десятилетия ты спускаешься в метро — и подхватываешь парку, будто это вирус. Эмили нужно организовать полную дезинфекцию? Миранда прошла мимо него к своему столу, полностью игнорируя его комментарии. Она аккуратно перекинула парку на спинку кресла, её ладонь на долю секунды задержалась на нейлоне — жест, который она не стала анализировать слишком пристально. — Контракт подписан, и Уитмор остался крайне доволен условиями. — Ещё бы. Ты гениальна. Мы обеспечены работой на ещё один финансовый год. Благослови тебя модный Олимп. — Найджел не сводил глаз с парки. — А теперь объясни, какую катастрофу ты притащила в святое пространство. — Мне её одолжили. Я возвращаю. — Кто-то. — Его бровь изогнулась. — Кто-то с крайне сомнительным вкусом и, судя по всему, полностью лишённый инстинкта самосохранения, раз одолжил Миранде Пристли пальто, которое выглядит так, будто пережило стихийное бедствие. — Было холодно. — У тебя есть Burberry. — Он кивнул в сторону двери, где висело её собственное пальто — элегантное, цвета верблюжьей шерсти, оказавшееся совершенно бесполезным. Выражение лица Найджела стало внимательнее. — Ты с кем-то познакомилась. — Я приняла помощь незнакомки в метро. Это не одно и то же. — Разве? — Он подошёл к парке. Рука Миранды дёрнулась — бессознательное, оборванное на полпути желание защитить вещь от его внимания. Абсурд. Это была всего лишь куртка. Дешёвая. Поношенная. Совершенно ничем не примечательная. — Можно? Он уже осматривал её, не дожидаясь ответа: пальцы скользили по затёртым манжетам, по изношенной молнии. Его выражение было смесью ужаса и любопытства — словно он обнаружил новый вид модной катастрофы. — На самом деле сшита неплохо, — удивлённо признал он. — Состояние ужасное, но конструкция добротная. North Face, лет пять. Заношена кем-то, кто действительно использует зимнюю куртку по назначению. Он сунул руку в карман. Потом в другой. — А это у нас что? — Он вытащил визитку и смятый чек, подняв их к свету. Пальцы Миранды сжали край стола. Ей захотелось выхватить их у него из рук, что было смешно. Это были клочки бумаги. Бессмысленный мусор, который мог остаться в любом кармане. Не было ни одной причины, по которой её пульс должен был ускориться. — Андреа Сакс, — прочитал Найджел с визитки. — Стажёрская программа для выпускников, New York Times. — Он взглянул на Миранду. — Журналистика. Как трогательно серьёзно. — Он передал ей визитку и прищурился, разглядывая чек. — И она ест в «Nate’s Kitchen». Не знаю такого. Адрес в Мидтауне. Заказ: куриный сэндвич, салат, вода. Оплачено наличными. — Он поднял взгляд. — По крайней мере, твоя спасительница из метро питается правильно. — Ты закончил? — Почти. — Найджел снова поднял парку, держа её на вытянутых руках. — Нам следует её сжечь. Торжественно, разумеется. Рука Миранды выстрелила вперёд, прежде чем она успела себя остановить, и забрала у него парку. — В этом нет необходимости. Глаза Найджела расширились. Затем его губы расплылись в улыбке, которая, как знала Миранда, означала неприятности. — О, — мягко сказал он. — Вот это интересно. — Нет ничего интересного в возврате одолженной вещи. — Дорогая, ты только что физически изъяла у меня из рук пальто стоимостью примерно шестьдесят долларов, словно я угрожал винтажному Chanel. — Он устроился в кресле поудобнее, его лицо сияло неприкрытым восторгом. — Рассказывай всё. — Рассказывать нечего. — У тебя лицо делает это. — Что именно? — То самое выражение, когда ты изо всех сил стараешься ничего не выражать. А это значит, что внутри у тебя очень громкие чувства, которые ты не хочешь, чтобы кто-то заметил. — Он наклонился вперёд. — Кто такая Андреа Сакс, и почему ты прижимаешь её трагичную парку как плюшевого медведя? Миранда положила парку и один раз разгладила ткань. На этот раз она отдавала себе в этом отчёт, понимала, как это может выглядеть, и заставила себя остановиться. — Она помогла мне разобраться в метро, — сказала она. — Я была не в своей тарелке, а она была добра. Я верну её пальто с соответствующей компенсацией за неудобства. Вот и всё. — Ага. — Найджел изучал её с той же интенсивностью, с какой разглядывал макеты, считывая детали, которые она не хотела ему показывать. — И эта доброта. В какой именно форме она выражалась? Миранда вспомнила, как руки Андреа поддерживали её на платформе. Как она встала, чтобы прикрыть её от толпы. Вес её тела, прижавшегося к спине, когда дёрнулся поезд, её тёплое дыхание у самого уха, когда она извинялась. Небрежную интимность жеста, с которым Андреа натянула капюшон, поправляя его мягкими пальцами — словно Миранда была тем, о ком нужно заботиться. — Она сделала невыносимую ситуацию терпимой, — наконец сказала Миранда. — Только и всего. Выражение лица Найджела стало мягче. Совсем немного. — Что ж. Тогда, полагаю, мы можем позволить этому пальто существовать. — Он поднялся, собирая свои макеты. — Хотя я по-прежнему считаю, что сожжение отправило бы более чёткий сигнал о допустимых стандартах верхней одежды. — Ваше мнение принято к сведению и отклонено. — Как всегда. — Он задержался у двери. — Миранда? — Да? — Я рад, что ты успела на встречу. И рад, что кто-то был к тебе добр в метро. — Его улыбка стала хитрой. — Даже если её вкус в куртках — оскорбление богов моды. Он ушёл, не дав ей ответить. Миранда осталась одна в кабинете. Парка лежала на спинке кресла. На столе — визитка и чек. Андреа Сакс. Стажёрская программа для выпускников New York Times. Она должна была поручить это Эмили. Отправить куртку обратно через курьера, приложить подарочную карту в какое-нибудь разумное место — и забыть об инциденте. Это было бы правильно. Рационально. Вместо этого она взяла визитку и долго рассматривала простой шрифт. Ни фотографии. Ни личных данных — только имя и контакт программы стажировки. Чёрные буквы на белом картоне. Совершенно ничем не примечательные. И Миранда поймала себя на том, что обводит буквы большим пальцем. Она развернулась к компьютеру и открыла новое окно браузера. Первой загрузилась страница выпускников Северо-Западного университета. Окончила с отличием, двойная специальность — журналистика и английская литература. Редактор студенческой газеты. Награды за расследовательские материалы и очерки. На фотографии была более юная версия женщины из метро: тёмные волосы свободно падают на плечи, а не спрятаны под нелепой вязаной шапкой. Она смотрит прямо в камеру с такой открытостью, которая говорит, что она никогда не училась быть настороже. Миранда задержала взгляд на снимке. Лицо Андреа казалось более округлым, мягким, чем под беспощадным флуоресцентным светом метро. Лёгкие морщинки у глаз, когда она улыбалась. Небольшая ямочка на левой щеке — та самая, которую Миранда заметила при встрече и поймала себя на том, что хочет увидеть снова. Страница стажировки в Times подтвердила её нынешнюю должность. Программа для выпускников, высококонкурентная, предназначенная для студентов, проявляющих исключительные задатки в расследовательской журналистике. Миранда перешла по ссылке на публикации Андреа. Их было пока немного. Стажировка явно только начиналась. Несколько коротких заметок, в основном зарисовки о людях или профили местного бизнеса. Ничего революционного, но грамотно. Более чем грамотно. У Андреа был свой голос: ясный, тёплый. И подлинное любопытство к тем, о ком она писала. Миранда сказала себе, что просто проявляет осмотрительность. Подтверждает личность человека, которому возвращает вещь. Любой разумный человек поступил бы так же. Она кликнула на самую свежую статью: «Последний в своём роде: книжный магазин Cornerstone в Парк-Слоупе борется за выживание в цифровую эпоху». Уже тридцать семь лет книжный магазин Cornerstone Books занимает одно и то же небольшое помещение на Седьмой авеню в Парк-Слоуп. Потолок из прессованного олова — оригинальный. Деревянные полы скрипят именно там, где должны. Запах — бумага, кожа и нечто неуловимое, что владелица Маргарет Чен называет “запахом историй, которые ждут, когда их прочтут”, — не изменился с 1976 года… Миранда откинулась в кресле, продолжая читать. Текст был хорош. У Андреа был дар слышать голоса, находить человеческое в том, что легко могло стать сухим деловым материалом. Она заставляла сопереживать Маргарет Чен, этому маленькому книжному магазину, сражающемуся с невозможными шансами. Фразы имели ритм, фактуру. Детали были точными, живыми. Ошибки, конечно, присутствовали. Местами абзацы затягивались, увлекаясь собственным энтузиазмом. Структуру можно было выстроить строже. И в тексте чувствовалась искренность, которую более опытные журналисты со временем научились бы сглаживать — обнажённая, почти беззащитная честность. Но потенциал был очевиден. Сырой, неотшлифованный, но всё же – безусловный. Миранда поймала себя на том, что открывает следующую статью. Потом ещё одну. Портрет портного в третьем поколении из Гармент-дистрикта, всё ещё шьющего костюмы вручную. Материал о семейном пуэрториканском ресторане в Бронксе — три поколения женщин, бережно хранящих рецепты бабушки. В каждом тексте — то же внимание к деталям, тот же неподдельный интерес к героям, тот же инстинкт находить историю под поверхностью. Миранда взглянула на часы. Прошло двадцать минут. Через десять минут у неё было совещание по бюджету, ждали макеты на утверждение и примерно сорок семь решений требовали её немедленного внимания. Машина Runway не останавливалась лишь потому, что её главный редактор отвлёкся на тексты двадцатитрёхлетней стажёрки. И всё же это не помешало ей закрыть браузер и нажать кнопку интеркома. — Эмили. Дверь открылась так быстро, что Эмили, очевидно, всё это время стояла рядом. — Да, Миранда? — Мне нужно подтвердить информацию. Андреа Сакс, в настоящее время стажёр в New York Times. — Она чётко произнесла фамилию. — Выясни её рабочий адрес и основной номер ресепшена. — Конечно. — Взгляд Эмили метнулся к парке, всё ещё лежащей на кресле. — Заказать курьера? Миранда на мгновение задумалась. Курьер был бы просто и эффективно. Куртка оказалась бы на столе Андреа — через правильные каналы, без личного вмешательства. — Я сама займусь отправкой, — сказала она. — Просто достань мне адрес. Брови Эмили едва заметно приподнялись. Миранда никогда не занималась такими вещами лично. Но Эмили достаточно долго у неё работала, чтобы понимать, когда вопросы неуместны. — Сию минуту. Через пять минут она вернулась с распечаткой. — Андреа Сакс, программа стажировки выпускников, New York Times. Вот адрес главного офиса и номер ресепшена. Рабочее место — на четвёртом этаже, в зоне стажёров, но прямого добавочного номера у неё нет. — Этого достаточно. Эмили замялась. — Вам ещё что-нибудь нужно? Миранда посмотрела на парку, визитку, затем на распечатанную информацию об Андреа Сакс. — Нет, — сказала она. — Это всё.

—

На следующий вечер, после совещания по бюджету, просмотров макетов и десятка мелких пожаров, которые пришлось потушить, Миранда стояла в своём кабинете и разглядывала парку. Утром она отправила её в ту же службу, что обслуживала её личный гардероб, с чёткими указаниями по деликатной чистке и требованием вернуть всё в тот же день — требованием, которое, вероятно, стоило дороже самой куртки. Служба сработала безупречно. Слишком безупречно. Парка вернулась, пахнущая только профессиональной химией и кондиционером для белья. Тот запах, что она уловила в метро — что-то чистое, слегка цветочное, как шампунь или стиральный порошок, согретый теплом тела, — был полностью выстиран, оставив пальто на ощупь странно пустым. Потёртая ткань выглядела лучше, хотя ничто не могло по-настоящему скрыть её возраст или следы активного использования. Миранда сказала себе, что это правильно. Даже необходимо. Нельзя возвращать одолженные вещи, не приведя их в порядок. Она не стала анализировать, почему перед отправкой в химчистку в последний раз прижала куртку к лицу. Почему она стояла утром в своём кабинете, вдыхая это тепло, запоминая его, прежде чем оно исчезнет. Остальное содержимое посылки лежало на столе — доставленное час назад: подарочный сертификат в Gramercy Tavern в тиснёном конверте и Montblanc Meisterstück classique в бархатной коробке. Обеденный перерыв она провела, мучительно выбирая — листая списки ресторанов и каталоги ручек с той же сосредоточенностью, с какой принимала решения по обложкам. Сначала ей показалось, что подарочной карты будет достаточно. Компенсация за неудобства. Признание доброты. Но куда? И на какую сумму? Слишком мало — оскорбительно. Слишком много — неловко. Она вспомнила статьи Андреа. Любовь к книгам и историям. Тепло, с которым та писала о книжном магазине в Парк-Слоупе. Сертификат в книжный был бы уместным. Личным, но не переходящим границ. А потом она вспомнила усталость Андреа в метро. Тени под глазами. Опущенные плечи. Признание, что та работает на двух работах и выжимает себя до предела. Практическую реальность человека, строящего карьеру в дорогом городе на зарплату стажёра. Ресторан, значит. Хороший ресторан. Le Bernardin — слишком формально. Eleven Madison Park — слишком вычурно, больше про концепт, чем про еду. Gramercy Tavern был идеален: превосходная кухня, изысканно, но без давления. Место, куда Андреа могла бы пойти одна — отпраздновать — или привести друзей. Тёплое, гостеприимное. Семьсот пятьдесят долларов. Слишком много. Она знала это с самого начала. Одолженная куртка не стоила ужина на такую сумму — по любым меркам. Но меньше казалось недостаточным. А Миранда никогда не отличалась умеренностью, когда хотела сделать что-то правильно. Ручку она добавила почти машинально. Meisterstück classique — чёрная смола, золотая отделка. Каждому журналисту нужна хорошая ручка. Андреа станет настоящим журналистом. Миранда видела это в её текстах, в внимании к деталям, в умении находить истории там, где другие их не замечали. Ей понадобятся инструменты, достойные её таланта. Восемьсот пятьдесят долларов за ручку. Тысяча шестьсот долларов в общей сложности за то, что кто-то одолжил куртку в метро. Чрезмерно. Абсурдно. Жест, который мог смутить Андреа, который мог даже обидеть её, если бы она была из тех, кто не приемлет благотворительности. Она всё равно всё купила. Теперь она аккуратно собирала посылку. Чистая парка, сложенная в папиросную бумагу. Конверт с сертификатом. Коробка с ручкой. Миранда раскладывала предметы с тем же вниманием, что и макеты журнала, продумывая порядок, в котором Андреа их увидит. И затем — записка. Она сидела за своим столом с простой кремовой карточкой перед собой и пыталась решить, что написать. Благодарю за помощь — слишком формально. Ваша доброта была оценена — недостаточно. Вы сделали невыносимую ситуацию терпимой — слишком откровенно. Это признавало уязвимость, нужду, а Миранда построила всю свою жизнь на том, чтобы никогда не признавать ни того, ни другого. Ручка зависла над бумагой. Фразы возникали — и тут же исчезали. Я не перестаю думать о том, как ты смотрела на меня в отражении двери. Нет. Ты пахла весной, и сегодня утром я держала твою куртку у лица, как идиотка. Абсолютно нет. Я не понимаю, почему мне не всё равно. Мы говорили двадцать минут. Миранда положила ручку, прижала пальцы к вискам и медленно выдохнула. В конце концов, она не написала ничего. Лишь поставила одну букву.

М

Она запечатала конверт, прикрепила его к посылке и откинулась в кресле. Завтра она поручит Эмили лично доставить это на стойку ресепшена Times. Андреа получит её, не зная, кто такая Миранда и как её найти. Жест будет сделан, долг возвращён. И Миранде не придётся видеть выражение её лица. Не придётся узнавать, думала ли Андреа о ней вообще. Она перевела взгляд с посылки на экран компьютера, где всё ещё была открыта фотография Андреа из Северо-Западного. Открытая улыбка, тепло в глазах — лицо человека, которому нечего скрывать. Она становится кем-то, — подумала Миранда. Она будет выдающейся. Она видела траекторию Андреа так же ясно, как путь модели или взлёт дизайнера. Талант был. И драйв. Врожденное чувство истории. Через пять лет — возможно, раньше — Андреа Сакс будет писать большие тексты для крупных изданий. И Миранда никогда больше её не увидит. Это было правильно. Правильный исход. Её жизнь и так была достаточно сложной, чтобы добавлять к ней что бы то ни было. У неё был журнал, которым нужно руководить, совет директоров, бывший муж, который всё ещё звонил слишком часто, и дочери-близнецы, которые росли слишком быстро. У неё не было места для увлечения молодой журналисткой, которая пахла весной и смотрела на неё так, будто она была просто человеком. Она закрыла окно браузера и потянулась к телефону, чтобы вызвать машину. Посылка лежала на столе, готовая к отправке. Завтра её доставят получателю, и весь этот инцидент будет отложен как странная аномалия в её тщательно контролируемой жизни.

—

Энди стояла у своего стола в зоне стажёров Times и смотрела на посылку в руках. Она ждала её с утра — оставленная на ресепшене, с её именем, выведенным элегантным почерком. Администратор протянула коробку с таким многозначительным взглядом, будто была уверена: у Энди есть тайный поклонник. Энди понятия не имела, что думать. Она поставила посылку на стол и аккуратно сняла коричневую бумагу. Первой показалась парка — и Энди невольно ахнула. Её действительно почистили. По-настоящему почистили. Ткань выглядела лучше, чем за последние месяцы, и пахла — дорого. Но именно это и заставило её опуститься в кресло, чувствуя, как внезапно подкашиваются ноги. Под курткой лежала деревянная коробка. Энди открывала её медленно — и дыхание перехватило. Ручка. И не просто ручка. После короткого увлечения Нейта перьевыми ручками Энди уже умела отличать дорогие вещи от очень дорогих. Montblanc. — О Боже, — прошептала она. И это было ещё не всё. Небольшой тиснёный конверт — название ресторана, о котором она читала только в обзорах. Gramercy Tavern. Энди вытащила сертификат — и почувствовала, как дрожат руки. Семьсот пятьдесят долларов. Она схватила телефон, открыла браузер и набрала Montblanc ручка стоимость дрожащими пальцами. — О Боже, — сказала она снова, на этот раз громче. Сосед по столу, Брайан, оторвался от монитора. — Ты в порядке? — Я не… кто-то только что… — Она беспомощно указала на ручку, подарочный сертификат, невероятно чистую парку, разложенную на её столе. Слова отказались приходить. Масштаб происходящего не укладывался в голове. Брайан наклонился посмотреть, и его брови поползли к линии роста волос. — Ни хрена себе. Тайный поклонник? — Я одолжила кому-то куртку в метро. Два дня назад. Всё. Больше ничего. — Должно быть, неплохая куртка. Энди его почти не слышала. Она смотрела на карточку — последнюю вещь в коробке. Плотный кремовый картон, тяжёлый, приятный на ощупь. Она перевернула её. Одна буква. И больше ничего.

M

Миранда. Та элегантная женщина из метро. Та, что выглядела так, словно совершенно не принадлежала станции Times Square. Та, что была напугана и старалась этого не показать. Та, у которой перехватило дыхание, когда рука Андреа легла ей на бедро, чьи глаза закрылись, когда Андреа прошептала извинение так близко к её уху. Та, о которой Андреа не переставала думать. Но это было безумием. Подарки на тысячу шестьсот долларов за то, что одолжила кому-то пальто? За то, что помогла незнакомке разобраться в метро? В этом не было смысла. Так не поступают. Никто не отправляет ручку Montblanc и подарочный сертификат в один из лучших ресторанов Нью-Йорка в качестве благодарности за базовую человеческую доброту. Андреа смотрела на ручку, на сертификат, на одну-единственную изящную букву на кремовой карточке. Её ум лихорадочно работал, перебирая возможности, пытаясь сложить кусочки в картину, имеющую смысл. У Миранды не было возможности знать, что Андреа попытается её найти. Не было возможности знать, что Андреа захочет вернуть эти подарки, увидеть её снова, понять, почему незнакомка в метро произвела такое впечатление, что Андреа видела её прошлой ночью во сне. Видела во сне тепло её тела сквозь слои одежды, прерывистость её дыхания, то, как она произнесла Андреа, как никто до неё. И при этом — никакой контактной информации. Ни адреса. Ни телефона. Она не хотела, чтобы её нашли? Или просто боялась облегчить этот шаг? Энди снова посмотрела на карточку, провела пальцем по букве. М. Миранда кто? Миранда откуда? Ресепшен может что-то знать. Энди вскочила так резко, что стул откатился и ударился о стол Брайана. Она уже шла к лифту, всё ещё сжимая карточку. Администратор подняла взгляд с улыбкой. — Могу помочь? — Посылку, которую мне сегодня передали… Вы помните, кто её принёс? — Конечно. — Администратор кивнула. — Рыжеволосая женщина, очень хорошо одетая. Всё время смотрела в телефон, явно спешила. Имя не назвала — только сказала, что посылка для Андреа Сакс и что её нужно передать лично вам. — Она ещё что-нибудь сказала? Может, откуда она? Администратор нахмурилась, вспоминая. — Кажется… она была на звонке. Я слышала, как она упомянула Элиас-Кларк. Жалoвалась на кофе и сказала, что нужно взять что-то приличное, прежде чем возвращаться. Элиас-Кларк Энди поблагодарила и вернулась к лифту. Мозг уже работал на полной скорости. Она достала телефон ещё до того, как двери закрылись. Издательство Элиас-Кларк Крупный издательский дом. Десятки журналов — мода, лайфстайл, бизнес, культура… включая Runway. Энди на мгновение перестала дышать. Миранда говорила, что работает в издательстве. Она была безупречно одета. Направлялась на важную встречу в Трайбеке — настолько важную, что впервые за двадцать лет решилась на метро. И отправила подарки на сумму в шестнадцать сотен долларов за одолженную куртку. Она работает в Elias-Clarke. Двери лифта открылись. Энди вышла, всё ещё глядя в экран, и чуть не врезалась в шкаф с папками. Ей нужна была информация. Имя, связь с Элиас-Кларк и факт наличия ассистента — этого было более чем достаточно для журналистки. Вернувшись за стол, она открыла браузер и начала искать всерьёз. Миранда Элиас-Кларк Результаты заполнили экран мгновенно.

Миранда Пристли. Главный редактор журнала Runway

У Энди ухнуло в животе. Она кликнула по первой ссылке. Открылась страница с выходными данными Runway. И там, в самом верху, — фотография, от которой сердце сбилось с ритма. Те же серебряные волосы. Те же резкие скулы. Те же голубые глаза, которые она видела в отражении дверей вагона. Миранда Пристли. Та самая Миранда Пристли. Главный редактор одного из самых влиятельных модных журналов в мире. Женщина, от имени которой у дизайнеров дрожали руки. И Энди одолжила ей свою убитую North Face и сказала: «Просто проведите картой и пройдите». Она откинулась в кресле, резко выдыхая. О боже. Она сказала Миранде Пристли — Миранде Пристли — что метро «ошеломляет, но безопасно». Она наблюдала, как та теряется, и помогла, как помогла бы туристке, а не одной из самых влиятельных женщин Нью-Йорка. И, господи, она призналась, что в подростковом возрасте резала журналы мод на коллажи. Некоторое время Энди просто смотрела на экран. На официальный портрет — холодный, собранный, совсем не похожий на женщину, прижатую к ней в переполненном вагоне. На ту, что смотрела на неё так, будто увидела нечто неожиданное. Энди взяла Montblanc в руку. Идеальный вес. Шестнадцать сотен долларов теперь начинали выглядеть логично. Для Миранды Пристли это, вероятно, была соразмерная благодарность. Возможно, даже не чрезмерная. Но выбор подарков всё равно оставался странным. Ручка для журналиста. Ресторан для человека, у которого, судя по всему, нет времени нормально есть. Это были не универсальные жесты. Они были личными. Андреа снова посмотрела на карточку. Та единственная буква, М, написанная изящным почерком, без обратного адреса или возможности ответить. Только теперь она знала, кто такая Миранда. Где она работает. Как её найти. Она аккуратно убрала ручку обратно в коробку и потянулась за телефоном. Ей нужно было сделать несколько звонков. В Элиас-Кларк точно кто-то сможет сказать, как связаться с кабинетом Миранды Пристли. И тогда Энди вернёт подарки. Скажет, что шестнадцать сотен — это слишком. И, возможно, заодно поймёт, не придумала ли она всё то, что почувствовала в метро. Или всё-таки нет. Оставался только один способ узнать.