Самая сладкая преданность / The Sweetest Devotion

Миранда смотрела на один и тот же макет уже двенадцать минут. Именно двенадцать, потому что мельком взглянула на часы, когда впервые взяла его в руки, собираясь быстро просмотреть перед тем, как перейти к развороту с аксессуарами. Тогда было 9:47. Сейчас — 9:59, а она так и не перевернула ни одной страницы. Фотографии расплывались перед глазами, формы и цвета, которые отказывались складываться во что-либо осмысленное, потому что её мысли раз за разом возвращались ко вчерашнему дню. К Андреа Сакс, стоящей в её кабинете. К тому, как она пригласила её на ужин, с этой смесью ужаса и решимости, которая Миранду обезоруживала. К тому, как Андреа посмотрела на неё и сказала: «…скажи мне, хочешь ли ты этого», словно это было самой простой вещью на свете. Как будто Миранда вообще ещё понимала, чего она хочет. Она отложила макет и прижала пальцы к вискам. Это было нелепо. Она — Миранда Пристли. Она не теряет концентрацию из-за приглашений на ужин и не проводит утро, прокручивая в голове разговоры, разбирая каждое слово, каждый взгляд, и каждую паузу. Она уж точно не сидит за рабочим столом, гадая, чем сейчас занимается двадцатитрёхлетняя стажёрка-журналистка, думает ли она о субботе и не передумала ли. Стук в дверь стал облегчением. — Войдите. Найджел появился с двумя чашками кофе и выражением лица, которое без слов объясняло, зачем он здесь. Он продержался почти сутки. Наверное, стоило отдать ему должное за сдержанность. — Я принёс подношения, — сказал он, ставя одну чашку на её стол. — Хотя подозреваю, что для этого разговора тебе понадобится что-то покрепче. — Удивительно, что ты тянул так долго. — Хотел дать тебе время собраться с мыслями. — Он устроился в кресле напротив, закинув ногу на ногу с лёгкостью человека, сидевшего на этом месте тысячу раз. — Ну и ещё у меня была примерка, которая затянулась. Но в основном — первое. Миранда взяла кофе, благодарная хотя бы за то, что теперь есть чем занять руки. — Обсуждать нечего. — Миранда, — в голосе Найджела прозвучала та мягкость, которую он редко позволял кому-либо слышать. — Вчера в твоём кабинете была молодая женщина. Та самая, о которой ты думаешь с момента инцидента в метро — судя по тому, насколько рассеянной ты была всю неделю. И когда я оставил вас наедине, напряжение ощущалось даже сквозь дверь. — Он приподнял бровь. — Итак. Что произошло? Миранда сделала глоток. Кофе был именно таким, как она любила, потому что Найджел приносил ей кофе уже пятнадцать лет и знал её вкусы лучше, чем большинство людей знали свои собственные. Она должна была уйти от темы, сменить разговор и напомнить, что её личная жизнь его не касается. Вместо этого она услышала, как говорит: — Она пригласила меня на ужин. Брови Найджела поползли вверх. — Она пригласила тебя. — Да. — Девушка из метро. Журналистка с трагической паркой. Она пригласила Миранду Пристли на ужин. — Кажется, я только что это сказала. Найджел замолчал, переваривая услышанное. А затем его лицо осветилось широкой, искренней улыбкой. — Я знал, что она мне понравится. — Это не… — Миранда поставила чашку на стол резче, чем собиралась. — Это просто ужин. Между двумя людьми, которые встретились при необычных обстоятельствах. Не больше. — Ага. — Его тон ясно давал понять, что он верит в это примерно так же, как верит в демократию в мире моды. — И ты сказала «да»? — Я сказала «да». — Ужину. — Ужину. — Просто ужину… между друзьями. — Он смотрел на неё тем самым понимающим взглядом, который всегда выводил её из себя, — Миранда, дорогая, у тебя нет друзей. У тебя есть сотрудники, коллеги и люди, которых ты терпишь на вечеринках. Ты уж точно не ужинаешь с незнакомками, которых встретила в метро. Челюсть Миранды сжалась. — Возможно, я расширяю социальные горизонты. — Возможно, ты испытываешь к ней влечение и не знаешь, что с этим делать. Слова ударили как пощёчина. Миранда открыла рот, чтобы возразить, произнести одну из своих фирменных реплик, которые мгновенно закрывали любые подобные разговоры, но ничего не вышло. — Я не осуждаю. Ты это знаешь. — Найджел говорил спокойно. — Я просто удивлён, что ты наконец позволяешь себе снова ступить на дикую территорию. — Это не… — Миранда остановилась, потому что Найджел смотрел на неё с выражением, в котором не было ни насмешки, ни осуждения. Это была забота. Настоящая забота от человека, который знал её достаточно долго, чтобы видеть за фасадом. И он был прав: дело было не в том, что Андреа — женщина. С этим она примирилась много лет назад, пусть и редко позволяла себе действовать в соответствии с этим. — Ей двадцать три, Найджел. — А-а. Вот что тебя беспокоит. — Она младше некоторых моих ассистентов. Она студентка магистратуры. — И всё же ты сидишь здесь, не в состоянии сосредоточиться на элементарном макете, потому что не можешь перестать думать о ней. — Я не знаю, что делаю, — призналась она. Эти слова ощущались странно, непривычно. Миранда Пристли всегда знала, что делает. — Я два года как в разводе. Мне было нормально. Мне никто не был нужен, я никого не хотела. — А потом молодая женщина помогла тебе в метро. — Да. — Миранда повернулась к окнам, не в силах смотреть на Найджела. — Она не знала, кто я. Она просто увидела человека, которому нужна помощь, и помогла. Отдала мне своё пальто, потому что мне было холодно. Осталась рядом, потому что я испугалась… и смотрела на меня так, будто я была… — Она запнулась, подбирая слова. — Простым человеком. Не редактором, не «железной леди», не репутацией, которая меня опережает. Просто человеком, которому нужна помощь. Найджел долго молчал. Когда он заговорил, из его голоса исчезла насмешливая нотка. — Когда в последний раз кто-то смотрел на тебя так? Миранда не ответила. И не нужно было. Оба знали, что прошли годы. Может, десятилетия. До первого брака, до Runway, до того, как она возвела стены такой высоты, что забыла, есть ли что-нибудь по ту сторону. — Она сама нашла меня, — продолжила Миранда, всё ещё глядя в окно. — Она могла оставить подарки. Любой разумный человек оставил бы. Вместо этого она разыскала меня и вошла в мой кабинет, чтобы сказать, что шестнадцать сотен долларов — это слишком высокая цена за обычную человеческую доброту. — Она коротко усмехнулась, без веселья. — Знаешь, что она сказала, когда я предложила ей работу? Когда попыталась дать визитку и попросить позвонить после выпуска? — Догадываюсь, что не «спасибо». — Она сказала, что не хочет от меня профессионального контакта. Что если между нами когда-нибудь и будут какие-то отношения, то точно не профессиональные. — Миранда повернулась к нему. — Она поставила мне ультиматум, Найджел. Двадцатитрёхлетняя стажёрка-журналистка поставила мне ультиматум. Улыбка Найджела вернулась, теперь более мягкая. — И вместо того чтобы выставить её за дверь, ты согласилась поужинать с ней. — Я, должно быть, теряю рассудок. — Или находишь его. — Он наклонился вперёд, его выражение стало серьёзным. — Миранда, я знаю тебя много лет. Я видел, как ты построила империю, пережила два развода и заставила всю индустрию дрожать. И я также видел, как ты становилась всё более изолированной, всё более убеждённой, что тебе никто не нужен, что желание близости — это слабость, которую ты не можешь себе позволить. — Он сделал паузу. — Когда в последний раз ты позволяла кому-то тебя удивить? Когда ты в последний раз не знала заранее, как закончится разговор? Миранда вспомнила Андреа, стоящую в её кабинете — дрожащую, но не отводящую взгляд. — Она пугает меня, — тихо сказала Миранда. — Не тем, кто она и чего хочет, а тем, что я чувствую рядом с ней. Я не узнаю себя, Найджел. Я не знаю, что скажу или сделаю. Я не могу ничего предсказать. Найджел не ответил сразу. Он поставил кофе и откинулся на спинку кресла, изучая её с выражением, которое она не могла до конца прочитать. Спустя мгновение он сказал: — Ты помнишь, что сказала мне, когда я мучился, стоит ли принимать работу в Милане? Когда я перечислял все причины, почему это ужасная идея? — Это было восемь лет назад. — Ты сказала, что самые ценные вещи — те, которые пугают нас сильнее всего. Что если решение кажется безопасным, значит, скорее всего, оно неправильное. — Он слегка улыбнулся. — Я тогда не поехал, но никогда этого не забывал. — Я говорила о твоей карьере. — Ты говорила о риске. О том, что происходит, когда мы позволяем страху принимать решения за нас. — Он поднялся. — Это не ужас, дорогая. Это жизнь. Ты просто забыла, каково это — чувствовать себя живой. Миранда ничего не сказала. Найджел задержался у двери, положив руку на косяк. — Сходи на ужин. Позволь себе захотеть чего-то, даже если пока не понимаешь, чего именно. — Он оглянулся. — А если всё пойдёт к чёрту? — Значит, пойдёт к чёрту. Я переживала и худшее. — Переживала. — Его взгляд смягчился. — Но почему-то мне кажется, что не в этот раз. Дверь закрылась, и Миранда осталась неподвижно сидеть за столом, наблюдая, как город за окнами медленно меняет свой цвет.

—

Энди собиралась протереть дыру в полу перед шкафом. Она стояла на одном месте уже двадцать минут, уставившись на содержимое своего гардероба, словно оно могло спонтанно превратиться во что-то подходящее для ужина в Gramercy Tavern. Не превратилось. Перед ней был всё тот же набор практичных свитеров, поношенных джинсов и блузок «для работы», на который она смотрела последние три года. Ничто не кричало: «ужин с самой влиятельной женщиной в мире моды». Она вытащила чёрное платье, купленное когда-то для университетского бала, и приложила к себе перед зеркалом. Слишком короткое. Слишком юное. Слишком очевидно старающееся быть чем-то, чем не является. Она запихнула его обратно и потянулась за серым платьем-халатом из Banana Republic, которое показалось ей элегантным, когда она купила его на распродаже. У подола было пятно, которое она так и не смогла вывести. Это платье тоже отправилось назад. — Знаешь, большинство людей выглядят счастливее, когда собираются на свидание. Энди резко обернулась. Нейт прислонился к дверному косяку, скрестив руки, и наблюдал за ней с насмешливой улыбкой. Она даже не слышала, как он вернулся. — Это не свидание, — автоматически сказала она. — Это ужин. — Угу. И ты громишь шкаф просто потому, что так спокойна насчёт этого ужина. — Он оттолкнулся от косяка и вошёл в комнату, оглядывая разбросанную на кровати одежду. — По какому поводу? Энди снова повернулась к шкафу, избегая его взгляда. — Я просто ужинаю с одним человеком. Ничего особенного. — За последний час ты переоделась три раза. Я слышал, как ты бормочешь на кухне. — Нейт сел на край кровати, отодвигая стопку отвергнутых топов. — Энди. Что происходит? Она должна была сказать ему. Они теперь друзья, хорошие друзья, лучше, чем были, когда действительно были вместе. Расставание пошло им обоим на пользу, сняв давление попыток быть тем, кем они не являлись, и оставив после себя искреннюю привязанность. Он поддерживал её с самого начала стажировки в Times. Он заслуживал честности. — Я кое-кого встретила, — наконец сказала она. — В метро. Несколько дней назад. И теперь мы идём ужинать. Завтра. Брови Нейта поднялись. — В метро? — Это долгая история. — У меня есть время. — Он устроился поудобнее. — Это куда интереснее инвентаризации, которую я должен был делать. Энди села рядом, всё ещё сжимая блузку, которую уже дважды отвергла. — Я помогла ей. Она потерялась, не понимала, как пользоваться метро, и я показала ей дорогу. Мы ехали вместе в центр, я отдала ей своё пальто, потому что ей было холодно. А потом она прислала мне безумные подарки — на сотни долларов — в качестве благодарности, и я пошла их возвращать, а потом… — Она запнулась, чувствуя, как щеки заливает жар. — Я пригласила её на ужин. — Ты пригласила её. — Нейт уже улыбался. — Посмотри на себя, делаешь ходы. — Это был не ход. Скорее, временное помешательство. — И она согласилась? — Согласилась. — Тогда в чём проблема? — Он обвёл жестом хаос в комнате. — Кроме очевидного модного кризиса. Андреа на мгновение замолчала, подбирая слова. — Она… она не то, чего я ожидала. Когда я впервые встретила её, думала, что это просто какая-то измотанная бизнес-леди, у которой выдался плохой день. Но потом я узнала, кто она на самом деле, и она… она вроде как очень важная особа. Ну, типа, очень важная. И теперь я должна ужинать с ней в одном из лучших ресторанов города, и у меня нет ничего, что не смутило бы нас обеих в Gramercy Tavern, и я даже не знаю, почему она вообще согласилась. — Она согласилась, потому что хотела поужинать с тобой, — сказал Нейт, словно это было очевидно. — С той тобой, которая помогла ей в метро. А не с какой-то глянцевой версией в дорогой одежде. — Ты этого не знаешь. — Я знаю тебя. — Он легко толкнул её плечом. — Ты добрая и настоящая. Ты, наверное, заставила её почувствовать себя обычным человеком, а не тем, кем ей приходится быть всегда. Это дороже любого дизайнерского платья. Напряжение в плечах Энди немного спало. — Она сказала прийти такой, какая я есть, — призналась Энди. — Когда я сказала, что мне нечего надеть, она ответила, что этого достаточно. Что я — более чем достаточно. Нейт тихо свистнул. — Ладно, беру свои слова назад. Это определённо свидание. — Это не… — Энди. Когда тебе говорят «будь собой, потому что ты более чем достаточно», — это не просто ужин. Это интерес. Настоящий. — Он внимательно посмотрел на неё. — Тебе она правда нравится, да? Энди вспомнила отражение Миранды в двери вагона. То, как у неё перехватило дыхание, когда рука Энди коснулась её бедра. То, как она выглядела вчера в кабинете — с трескающимся самообладанием, признаваясь, что не умеет в простоту и лёгкость. — Да, — тихо сказала она. — Очень. Она самый интересный человек, которого я встречала за последние годы. И… она такая красивая. Умная, сложная. Она никого не пускает за свои стены, но когда пускает — хотя бы немного… — Энди покачала головой. — Не знаю. Между нами что-то есть. Я почувствовала это в метро. И вчера тоже. Это притяжение. Нейт на мгновение замолчал. Затем улыбнулся: — Ну, слава богу. Я уже начал переживать, что ты превратишься в одного из этих трудоголиков-журналистов без личной жизни, которые умирают в одиночестве среди пресс-бейджей и мечт о Пулитцере. Андреа рассмеялась, толкнув его в плечо. — Спасибо за поддержку. — Я серьёзно. Ты была так сосредоточена на стажировке и помощи мне с рестораном, что, кажется, ни с кем не ходила на свидания с тех пор, как мы расстались. Приятно видеть, что кто-то тебя по-настоящему волнует. — Он помолчал. — Даже если эта «кто-то» — пугающая фигура власти, из-за которой ты забываешь, как одеваться. — Она не пугающая. — Энди замялась. — Ладно, она немного пугающая, но в хорошем смысле. Скорее… она точно знает, кто она и чего хочет, и не извиняется за это. Это внушает трепет и это…чертовски привлекательно. — Похоже, она тебе подходит. — Нейт поднялся, оглядывая завалы одежды. — Так. Давай разбираться. Gramercy Tavern — место статусное, но не чопорное. Тебе не нужен бальный наряд, просто что-то, в чём ты будешь чувствовать себя уверенно. — У меня нет ничего, в чём я чувствовала бы себя достаточно уверенно для этого. — Значит, работаем с тем, что есть. — Он начал перебирать вещи с неожиданной деловитостью. — А это? — Он поднял простой чёрный топ, о существовании которого она почти забыла. — Надень с хорошими джинсами и теми ботильонами, у которых ещё нет дыр. — Я не могу пойти в ресторан в джинсах. — Можешь, если уверенно их носишь. — Он протянул ей топ. — Поверь мне. Всё будет нормально. Она сказала прийти собой — так и сделай. Просто… чуть более собранной версией. Энди взяла топ, проведя пальцами по мягкой ткани. Он был простым, удобным — таким, в котором не нужно притворяться. — Нейт? — М? — Спасибо. За то, что ты нормально к этому относишься. Он улыбнулся — той самой лёгкой улыбкой, которая когда-то её и привлекла. — Энди, я хочу, чтобы ты была счастлива. Всегда этого хотел. Даже когда мы были вместе и ничего не работало. — Он остановился у двери. — Если эта женщина заставляет тебя нервничать в хорошем смысле, если ты что-то чувствуешь — значит, она того стоит. Просто не накручивай себя и будь собой. Остальное сложится. Он ушёл, а Энди осталась сидеть на кровати, среди отвергнутых нарядов, с чёрным топом в руках, думая о субботнем вечере. О голосе Миранды, произносящем: «Приходи такой, какая ты есть. Этого достаточно». О том, как она выглядела, когда наконец сказала «да». Может, Нейт прав. Может, всё, что нужно, — просто прийти и быть собой, доверившись тому, что между ними формируется нечто своё, особенное. Оставалось только пережить следующий день и не сойти с ума.