От сигарет шрамы не срастаются.

Железо. Кровью писанное и ножом выведенное. Романтика. Оставшаяся в бетонной пыли и металлической стружке. Мирослав появился в их городе внезапно. Он пришёл, как лавина. С её холодом и скоростью. От него мертвечиной веяло. Дане по крайней мере так казалось. Они не могли найти общий язык изначально. Сначала проблема с языками, один тараторит на итальянском, потихоньку "забывая" родной, русский язык. А второй филигранно скрывает свои знания чужого языка, чтобы слышать всё. Они были незнакомцами, не слышащими и не видящим друг друга. Но они должны были быть одним целым. Они должны были быть рядом. С взаимопониманием и логичными взаимодействиями. Но... — Что за шрам? — Какая разница? — Личное — не публичное. Можете не рассказывать. Это был один из их первых диалогов полностью на русском. Когда до обоих дошло, что нет между ними этой языковой пропасти в несколько тысяч километров. Даню тогда задело. Мирослав пожал плечами. Но ведь бесконечностью знала — это их сведёт. — Да там, — отмахивается Даня рукой. — С детства. И Мирослав тогда посмотрел на него этим своим привычным холодным взглядом сверху вниз, выдохнул так, что плечи дрогнули и просто... Ушёл. Развернулся и вышел. Без звука и чего-то лишнего. Будто он и есть тишина и её покой. Даня почувствовал, как защипало нос. Последний раз подобное он ощущал в тот день, когда шрам и появился. Стало страшно. Стало горько. Но Мир потом корил себя. Корил до такой степени, что на следующий день принес младшему кофе и пачку его любимых сигарет. Видимо, всё же запомнил. Это была не жалость. Это было явное и слишком отчётливое желание узнать.

***

Сигаретный пепел мягко, словно на подушку падает в пепельницу, беззвучно рассыпаясь на пыль. Он серый, только-только успевший разгореться, но уже, снова, через эту долгую вечность мгновений — не живой. Не горит, не разгорится никогда. И про сердца можно говорить так же. Почти дословно. Мирослав перестал боятся лет в тринадцатью. Причем всего: крови, жестокости, боли, ножей, оружия, трупов, металлического запаха смерти и жгучего холода мертвых тел. Он свыкся. Его не трогало. Он в деле был, дело в нём — нет. Не залезало под сердце, не скребло кошачьими когтями по грудине. Мирослав и вправду был холоден, как смертник. Это его спасало. Это и мешало находить точки соприкосновения с напарниками. Почему Даня терпит его замашки — неизвестно даже самому Крышковцу. Данил снова делает затяжку, вдыхая яд так искренне, будто ничего больше спасти не сможет. Возможно, он прав. Но снова ведь найдется тот, кто оспорит. Скажет что-нибудь... Слишком умное. И Даня опять взбесится, как ребёнок, которого ругают за лишнюю съеденную конфету. Открытый балкон отделения всегда был местом, где можно дышать. Бетонные холодные стены не грели, но давали желаемое пространство и ясность в голове. Здесь всегда стоял чистый запах свободы, как кондиционера для постельного белья, мешавшийся с пылью, Даниной тревогой и сигаретным пеплом — дымчатыми и тяжёлыми. Здесь можно было оплакивать. А ещё чуть-чуть позволять себе быть живым. — Снова куришь? — резкое, бьющее неожиданность обращение на "ты" сводит с ума. Голос сзади него низкий, холодный, почти мрачный, но... Взволнованный? Даня не реагирует физически, но внутри что-то тихо ухает. — Не, — через смешок, выдыхая дым. — Что хотели? Мирослав? Старший подходит к нему ближе, устало, так устало и не привычно для своего образа ставит локти на бетонный парапет, громко выдыхая. Тяжело. И эту тяжесть Даня ощущает точно так же. — Просто искал Вас, — жмёт напряжёнными плечами он. Поворачивает голову в сторону младшего, смотря, как он снова затягивается. — К чему эту дурь вдыхаете? Смертей мало? Даня косит взглядом на него, пальцем стряхивая пепел. — Иногда дым — мысли, а пепел — действия. Мысли плывут плавно и умиротворенно, действия же, иногда гаснут ещё до того, как успевают начаться. — Какая-то философия... — бурчит Мир. — Тогда к чему вопрос? — Просто, — он поднимается, расправляя плечи. — Интересно стало. — Вас мало что интересует, — подмечает Даня так, будто вскрывает за предложение целую ячейку чужого нутра. — Неужели, мы настолько близки? Мирослав тихонько улыбается. Смотрит глазами своими медовыми в чужие, видит, как дым путается в Даниных волосах и медленно растворяется в воздухе. Становится даже немного спокойнее. Хотя сигарета не у него во рту. Сейчас дело не рвёт душу. И ненависть не кипит яростью в груди, от понимания, что шрам на щеке младшего может быть нанесен... Нанесен тем, кого они не могут поймать уже как месяц. И в груди снова вяжется за мгновение узел сомнения. — Va tutto bene, mio caro? — Не переходите на итальянский, — хмурится Мир. — Я же всё-таки из России. — Но сначала не могли мне и слова родного сказать, — улыбается. — Ну и всё же, всё хорошо, mio caro? — Si', va tutto bene, caro. calmatevi. — хлеще улыбается Плахотя, опуская плечи. Данил тушит сигарету окончательно, когда слабый огонёк уже начинает обжигать пальцы. Тихонько выдыхает, словно прогоняя весь яд из лёгких. — Почему «милый»? — вполголоса спрашивает Крышковец. — А почему «мой дорогой»? — всё так же негромко, переспрашивает. Действительно.

***

Длинные пальцы аккуратно путаются в волосах на затылке, почти ставя рамки: ты — не двинешься. Вторая рука на щеку. Нежностью. Трепетом под желудком. Мирослав ведёт большим пальцем по шраму медленно-медленно, словно боится разорвать давно сросшиеся швы. У него руки ледяные, а в глазах целое озеро взволнованности. Таким Данил его ещё не видел. Не видел настолько близко. Насколько близко к сердцу. — Шрам, — зачем-то, как болванчик говорит Мир, полностью пропадая где-то между Даниными губами и глазами. — Да, Мирослав. И Вы слишком близко. — А Вы вроде не против? Убери из предложения «вроде». И никогда больше его не произноси. Крышковец устало опускает глаза, но всё равно чуть улыбается. Медленно и устало кладёт свои горячие руки на чужие кисти. И мир, кажется, схлопывается именно в этот момент. Вселенная ведь шептала. И снова оказалась права. — Мирослав, шрам видите? — тихо спрашивает Крышковец, вжимаясь в него ещё сильнее. — Вижу. — Целуйте. И сейчас в их мире нет дела, нет убийств, крови, расследований и нервов. Есть они, история Даниного шрама и мягкие итальянские прозвища от Мирослава. Сейчас — тишь. И выстрел где-то в городе — не то, что волнует. Сейчас лишь единственное: — Mia cara. Mio. — Оставь итальянский, Мир. Просто целуй.