От сигарет шрамы не срастаются.

Даня не вспомнит, как всё это началось. Не вспомнит, когда начались первые горячие прикосновения, когда взгляды друг на друге стали держаться дольше этого хрупкого и шаткого «дозволено», когда сигареты стали не спасением — воспоминанием. Ностальгическим воспоминанием, что терзало душу каждый раз, когда хотелось отвлечься. Мирослав ему один раз так и сказал: — Не могу нормально ходить по улице, — с невероятной тяжестью стягивая очки, полушепотом говорил он. Снова отложил груду бумаг в сторону, кидая ручку куда-то на край стола. Устало. Безумно устало. — Сигаретный дым... Вами пахнет. Не могу сосредоточиться. И Даня тогда посмотрел на него так, словно старший сказал не просто своё замечание, а что-то, что дробит отголоски сознания на бесконечность. Он прям так в кресле и застыл, с делом в руках, со взглядом куда-то сквозь Мирослава. Будто это фраза выбила из него всё — и последнее здраво адекватное, и ощущения земли под ногами. Мирослав посмотрел на него в ответ. Непринужденно, легко, именно так, как и сказал. Просто потому что для него это и вправду значило не то что мало, но явно не столько, сколько для младшего. Даня в моменте застыл. Застыл, как звёзды замирают перед взрывом. Крышковец отложил папку на стол рядом, шумно выдохнул и упёрся взглядом в темно-бордовый ковёр на полу. Это было... Странно. — ... Ладно. Даня не вспомнит, когда многое стало вполне разумным и привычным. Когда рамки адекватности громко раскололись на огромные, леденеющие глыбы мёртвого льда и ссыпались к ногам тонкой стружкой. Это произошло вроде и слишком плавно, чтобы понять, но и слишком резко, чтобы передумать. Всё в их взаимоотношениях странно. Зато Мирослав помнит, как впервые где-то в конце сентября к нему сразу на входе в отделение подлетела девушка. Прекрасная брюнетка, с добрыми глазами и до страшного красивая. В руках у неё две кружки кофе, а в глазах — вселенская надежда. Они тогда ему так и сказала: — Данил сказал, что без Вас не уснёт, — выдохнула она, локтем поправляя свой жилет. — Что? Она немного помялась на месте, явно смутившись своей же настойчивости. Поскребла коротким ногтем по кружке и снова, только чуть тише произнесла: — Извините меня... — кивнула она, поджимая губы. — Здравствуйте, Мирослав. Он добро моргнул ей в ответ. — Здравствуйте, Мария. — Данил... Страдает от частой бессонницы, я думала Вы знаете, — она снова отвела взгляд. — И на данный момент он не спал суток двое точно. Думаю, это заметно и, если сопоставить факты, сильно мешает ведению дела. Он почти в бреду. Мирослав гулко сглатывает. — И... Буквально только что сказал мне, что без Вас он уснуть не сможет, — она поднимает свои огромные глаза на парня, смотря со всей отчаянностью. — Помогите всему отделению, будьте добры... Помогите ему. Без него тут правда всё встанет. Вы... Наша надежда, Мирослав. И у него тогда в груди всё встало. Данил поделился с ним своим самым страшным и откровенным страхом прошлого, который кроме них двоих знают только родители самого младшего следователя. Он поделил с ним не одну сигарету, он целовал его губы. А о бессоннице, самой безобидной из всего списка умолчал. Похоже на него. — ... Хорошо, я разберусь. Спасибо. И Мария только смотрела в его широкую отдаляющуюся спину, про себя молясь. В тот глубокий вечер, плавно переходящий в ночь, мальчик всё же уснул. С глухими, почти беззвучными обравками фраз на губах, что грудились, словно мантра у Мирослава на подкормке мозга. Данил уснул в его руках. И Плахотя взмолился всем, кого знал, что хорошим кабинетом Крышковца здесь точно не обделили. Маленький серый диванчик, стоящий больше для интерьера и очередных залежей бумаг спас его в эту ночь. Но, на самом деле, настоящее спасение мирно дышало рядом, сжимая теплые свои ладони на хрупкой спине. Мирославу впервые было настолько всё равно, что у него мнётся рубашка. Этот вечер он вспоминал потом ещё неделю. Вспоминал, как парень в бесконечно усталом бреду шептал на самое ухо все возможные жалобы и чуждые Мирославу теплые слова. Это был не самый лучший и подходящий момент для признания. Но Данил почти спал. Его это не трогало.

Но было во всех этих обравках воспоминаний одно, почти новое, открытое для нас. Это случилось недавно. И после таких моментов что-то точно в нас и их поменялось.

***

В сырую и промозглую октябрьскую ночь, когда солнце давно перевалило за зенит, а ветер взывал почти серенадой, отражаясь в сквозняке серых квартир, их снова подняли. Позвонили почти одновременно, разбудили этим ярким, звенящим в ушах трелью панического воздуха и трупного запаха. Новое тело. Мирослав приехал чуть раньше, под его глазами расцвели слишком открытые для общества, но абсолютно косвенные для сотрудников синяки под глазами. Они были едва отражением Вселенной. Ярко-синие вены прошлись треугольниками, делая отпечатки поцелуев луны ещё виднее. Темно-фиолетовым, почти фиалковым цветом прочерчена граница, и то, сбившаяся где-то у переносицы. Это была одновременно и жалкая, и страшная картина. Но Плахотя всё равно казался живее всех живых. Что-то в нём прям так и кричало, просачивало свет сквозь плотно сжатые губы и уставшие глаза, прикрытые длинными смоляными ресницами. — Ещё один... — выдохнул он, присаживаясь на корточки прямо перед телом. Мелкая морось неприятно липла к одежде и лицу, тучи сгущались, кажется, с каждой минутой сильнее. В мыслях только и неслось — «лишь бы не ливень». Мирослав тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу. Да уж. Обочина лесной трассы явно прятать покойника долго не желала. — Где Данил? — Подъезжает, — ответил кто-то знакомым, но смущённым всей ситуацией голосом. Мирослав дрогнул. Не от страха, неожиданности, боли. А просто от чего-то, что не было родным, но в связи с последними событиями в его жизни даже голос кого-то знакомого из отделения стал путеводным. Это был Андрей. Русый, улыбчивый, юный и такой живой. Мирослав может поклясться, что живее и бодрее человека он не встречал. Андрей много для кого был огоньком в начале пути, который вечно улыбался новеньким, подсказывал практикантам где заварить кофе и молча, без тупых вопросов по утрам забирал папки с бумагами. Мирослав обожал его за это прекрасное, но чуждое для обычных людей умение чувствовать всё насквозь. С первого взгляда. Со вкуса духов, повседневной рубашки или заварки чая, что иногда с собой приносили следователи. Андрей видел всех. И даже сейчас, когда он точно так же смотрит на изуродованное тело жертвы, Мир знает — ему душу рвёт. Он на самом деле-то и не понимает, почему Татаринович вообще пошёл в эту профессию. Ему бы крутить тяжеленный куски глины на гончарном круге, вызывать детские улыбки на праздниках или даже разливать ежедневно по сотням кружек кофе в какой-нибудь кофейне на углу дома. Там, где бы единственное, чего в людях было бы разглядеть страшно — вселенскую усталость. А не животный страх, застывший на лицах и последние вздохи, так скрипуче и хрипло выходящие из уст. Андрею здесь не место. Мирослав так не думает — он знает. Но всё равно, голубоглазый парень второй на очереди, кому Плахотя улыбается, уходя из отделения. Первый, разумеется, Крышковец, которому не улыбнуться нельзя. А Андрею нельзя сказать "перестань", потому что он это контролировать просто не может. Андрей странный. Мирославу он нравится. Но его "суперспособность" — нет. Мирослав боится, что Татаринович увидел и его. Прочувствовал, рассмотрел, проанализировал. Мирослав боится, что кому-то и вовсе не нужно прикладывать усилий, чтобы увидеть в нём всё, и увидеть настолько досконально. — Мирослав? Из вязкой дыры раздумий его вырвало короткое и слишком горячее для морозности погоды прикосновение к плечу. Это всё тот же Андрей, присевший с ним рядом. Он смотрит глазами своими светло-светло голубыми прямо в душу, прямо в нутро. И Мирослав не понимает от чего он содрогается больше, от нового порыва ледяного ветра и усилившегося дождя, что лезут под подол плотного пальто, или глубины озер чужих глаз. — ... Всё в порядке? Плахотя моргает. Медленно, тягостно. Проводит языком по верхнему ряду зубов, словно собираясь с силами. Открывает глаза. Выдыхает. Господь. — Да, — чеканит. — Где Данил? — Тут Данил, — слышится, словно ведро горячей воды на голову где-то сзади. Мир по-доброму ухмыляется, хмыкая. Этот идиот вызывает на его лице улыбку, даже такую слабую и ироничную всегда. Своим присутствием, собой просто. Крышковец умеет зажигать жизнь на чужих лицах. Всегда. Татаринович этот момент не опускает, ведёт внимательно взглядом по лицу Мирослава. Запоминает. — Что? Его Высочество Мирослав Плахотя не может сам посмотреть на очередное ножевое? И голос этот сейчас настолько прогревает Мирослава изнутри, что улыбка всё равно полноценно растягивается на лице. Андрей, беззвучно выдохнув и пожав руку младшему, тактично уходит обратно к машинам. Понимает. Понимает лучше кого-либо в этом мире. В мире, где прогнило всё — от людей, корпораций и жизней, до простого, совершенно не зрелого, но столь важного — природы. Трава противно липнет к его лодыжкам. — Как лицемерно. — Ой, — хмурится Даня, натягивая нитриловые перчатки. — Можете обидеться. Он приехал только что, такой же сонный, такой же безмерно уставший и убитым этим графиком. Но здесь. Уже с перчатками, уже с этими глупыми-глупыми шутками. Мирослав знает, что если не эти шутки, они бы точно уже свихнулись. Безоговорочно. Плахотя отчётливо слышит, как сам парень хихикает, заканчивая и со второй рукой. Он аккуратно садится рядышком, чуть ли не падая с первого раза — Мирославу приходится держать его за бок, чтобы он не заваливался. От его ладоней жар такой, что Даню бьёт насквозь. Слишком контрастно и ярко в сырости момента. — Что скажешь? И Крышковец впервые видит труп. То ножевое, про которое он шутил мгновение до и вправду есть где-то в районе желудка. Виднеется огромным красным пятном на половину белого свитера, чей чистейший цвет давно смешался с лесной грязью, дорожной пылью и мокрой пожухлой травой. Но только есть одно очень страшное и уродливое "но". То "но", которым некогда чуть не окрестили его. То, что сейчас сдавливает глотку, перекрывая доступ к кислороду в принципе. Улыбка. А точнее то, что от неё осталось. У Дани содрогается сердце. К горлу сразу же подкатывает и встаёт палкой поперек безумный страх, вперемешку с абсолютным потрясением. Его шатает сильнее и Мирославу приходится крепче сжать ладонь на его черном, ещё по-домашнему мягком пальто. Он хватает воздух ртом, как рыба, ведь кислород в мгновение перестаёт иметь хоть какой-то смысл в этом замкнутом, безжизненном пузыре ужаса. Его мутит. Мутит до тошноты и темноты перед глазами. «— Улыбка Глазго... Отличительная черта в убийствах маньяка...» Когда-то зачитывал ему Мирослав, раскинувшись в своём мягком кресле из черного дерева. Это было в августе. Это было в отделении. Но сейчас, когда ветер не даёт вздохнуть, грудь сдавливает оковами страха, а перед глазами только изуродованное лицо несчастного, абсолютно незнакомого ему парня — Даню трясёт. Трясёт причём с такой силой, что ватная палочка для проб тут же выпадает из его дрожащих пальцев. Он видит в нём себя. Он видит перед собой те глаза, тот же нож и абсолютно зверский испуг, застывший на изуродованных губах. В груди начинает колоть. Колоть словно копьём. Тысячью маленьких игл. Смертью. Шрам. Шрам на щеке. От него же. От того же ножа. — Эй-эй-эй, Дань, — Мирослав тут же кладёт вторую ладонь ему на груди, поднимая на ноги. Просто чтобы хотя бы не свалится на мокрую, пропитанную вечным покоем землю. У парня зрачки размером с песчинку и идут такой дрожью, словно перед ним не покойник, а сама смерть, стоящая за ним. — Дань, алло. Но Крышковец не слышит. Только своё дыхание. Только надрывные, оборванные паникой вздохи. Перед глазами только нож. Только боль, что пронзила его насквозь на всю жизнь. И в сердце тот же стук, что бил в виски и уши, когда он срывался на бег, чтобы чужие отвратительно сильные руки не смогли снова придавить его к земле. — С... — единственное, что он выдавливает из себя. Слова срываются, вздохи словно прекращают иметь смысл вовсе. Фраза так и остаётся эхом где-то между крупными каплями дождя, слишком явно переросшего в ливень. — Данил, — зовёт Мир, отводя его дальше. Он его буквально тащит, чтобы младший не мог дальше уходить в свои забытые ужасом страхи. — Данил, ты меня слышишь? — ... Снова. — Нет, Дань, — рычит старший от своей же беспомощности и нарастающей, абсолютно бешеной паники, разрастающейся в груди. Нельзя, нельзя сейчас срываться. Сейчас Даня. Его ужас, его знание о смерти. Мирослав оттаскивает парня ко своей машине, позволяет полностью облокотится на себя. Руками на груди, потому что собственные ноги его не держат. Он дышит. Но дыхание — судорогой. — Нет, не снова. Смотри на меня. Данил! На меня. Отведи оттуда взгляд. Даня! Но он не реагирует. Глаза словно приковало к тем рваным, изуродованным разрезам. — ... Данил! Мирослав накрывает его глаза ладонью. Касается ледяной бледной кожи горячими пальцами, задыхаясь от этого контраста. Даня сам сейчас выглядит, как труп. Старший облокачивает его о дверь машины и второй рукой, тихо сматерившись под нос, начинает растирать уязвимую юношескую грудь. Трёт так, словно остановка значит не только потеря тепла, но и окончание ритмичного стука чужого сердца. Он буквально ощущает, как оно рвётся и мечется за тонкими слоями мышц и хрупких рёбер. Поэтому он рядом. Ря-дом. — Дань, всё-всё... Всё закончилось, — говорит он, но ливень заглушает гул этих слов. — Я здесь. Здесь, слышишь? Ответь мне, Дань... — Он... — снова запинается Крышковец, дрожит, почти сгибается на пополам. — Что? — ... Зачем? — слово на середине обрывается, в новом судорожном порыве вздохнуть. Плахотя краем глаза видит, как вокруг них собираются люди. Ебаная толпа полицейских и следователей, что выжигает в Мирославовой спине сквозную дыру. Вот нет, чтобы стоять под своими зонтами и тихо бубня под нос жаловаться на погоду! Нет, чтобы помогать хоть как-нибудь этому безнадежному, но невероятно страшному следствию! Они стоят и пялятся, как у самого главного огня, как у самой горящей их же инициативы сжимается душа в один маленький и кроткий комок ужаса. Мир может поклясться, что вот-вот закипит, если кто-то сейчас не оборвет этот худой шнур нервов. Он видит, как Андрей и новенький... вроде бы Илья отводят их дальше. Они понимают. Они осознают и они знают, что происходит. Мирослав скажет спасибо, абсолютно точно скажет, просто не сейчас. Сейчас Даня. И его возможность дышать. — Дань, ты меня слышишь? — ... Он опять...! — Данил! На вопрос отвечай да или нет. Понял? — Мирослав хочет кричать. Мирослав в шаге от этого. Он второй дрожащей руками убирает мокрые, прилипшие к чужим щекам и вискам темно-каштановые пряди. Большим пальцем мягко-мягко, почти неосязаемо ведёт по холодному лбу, по скулам, губам. Ловит все судорожные вдохи и выдохи, ловит чужое сердце, дыхание. Контролирует всё. Держит в своих озябших ладошках. И руку от чужих глаз не убирает — рано. У парня от страха по левой щеке катится слеза, спадает прямо на шрам и там смешивается с потоком дождя. Даня вздрагивает, всхлипывает, медленно кладёт свои ладони на чужие запястья. — Понял? Младший гулко сглатывает. — ... Да. — Я открою тебе глаза, смотри только на меня. Только на меня. Услышал? — Да, — послушно. Мирослав медленно убирает свою ладошку с чужих глаз, аккуратно перекладывая её на щеку. Смотрит глаза в глаза, чтобы не дать чужому взгляду снова спуститься туда. У Крышковца в глазах крошится вселенная и зарождаются звёзды. Зрачки дрожат, а солёная влага всё ещё стоит наполовине. Красивый, сука, такой невероятно красивый. — Я здесь, — шепчет Мир. — Здесь, слышишь? — Да... Да, я слышу. — Отлично, — он чуть-чуть улыбается. — Вот, — Мирослав сжимает руку на чужой толстовке, уже нагло залезая под тёмное пальто. — Вот, тут. Чувствуешь? — Да, Мир... Да, — Даня снова гулко глотает, всё ещё сперто дыша через раз. Он прикрывает глаза, падая лбом на чужое плечо и старший накрывает его мокрый затылок ладонью полностью. Прижимает к себе изо всей силы, сдавливает только-только начавшуюся раскрываться грудь и, мать его, дышит спокойно. Размеренно. Мирослав закрывает глаза. У него приоткрыт рот и задернута назад голова — ливень размывает на нем все эмоции. Пальто давно промокли, ближние люди тоже и, наверное, кто-то на них уже точно пожаловался. Но сейчас Плахоте плевать. Сейчас в его грудь вжимается его напарник, с которым они так и не перешагнули отметку «отношения». Они коллеги. Работают вместе, сердятся над бумагами и одновременно глотают единственный признак, выдающий их не наплевательское отношение к делу — густую слюну. Всё вместе. И рука об руку. Но не отношения. Не любовь. Не будущее. Максимум ближайшее. Наступившее прямо вот сейчас. — Боже. — Всё закончилось. Дыши. Я договорюсь, сбор улик произведет кто-нибудь другой, — загнанно, словно в бреду тараторит Мир, встречаясь с обеспокоенным взглядом Андрея. Кивает. — Ты его больше не увидишь. — Нет, Мир... — стонет Даня, поднимая свои дрожащие глаза на него. Ему приходится чуть повышать голос, чтобы достучаться до парня сквозь гул и шум ливня. Он корчится, убирает с лица вновь упавшие и противно прилипшие пряди, вздрагивая от холода. — Я должен. Я... Я знаю где искать. Со мной ведь... — Знаю, — перебивает. — Знаю, Дань, тише. — Нужно идти, — шепчет младший, дёргая его за рукав. — Они не справятся без нас. — Я тебе сказал, — снова ледяным металлом. — Ты его больше не увидишь. — Смотри на меня, — тем же холодом. — И пообещай, пока я не сделаю всё, ты взгляд не отведешь. Чтобы в любой момент, когда меня снова... — он запинается, проглатывая воспоминания. Вздыхает, поднимает глаза на небо. Холодные капли приводят в себя. — ... Снова загребут флешбеки, я мог посмотреть на тебя и увидеть поддержку. Только твою. Пусть и немую. Мирослав знает, что спорить бесполезно. — Mia cara... Крышковец поджимает губы и ставит брови треугольником, явно тая, как снег в первые апрельские дни. — Мир, нет... — Perché ti tormenti? — голос срывается. Старший сильнее сжимает руки на чужих плечах. — Questo può essere evitato... — No, — он стягивает чужие холодные ладони с себя, отворачивая голову к остальным, что стоят в метрах пятнадцати. — Devo farlo. E tu ci sarai. — Ты невыносим, — несётся у Мирослава в голове. — Ладно, — произносит он. И на этом глухом, глупом и безумно неподходящем «ладно» они были. Были. Есть. Останутся. Потому что Мирослав раскроет дело, посадит этого ублюдка на пожизненное, чего бы ему это не стоило. Он будет рядом. Он будет закрывать Дане глаза, когда его снова накроют панические атаки. Он будет спать с ним рядом, чтобы душить чужую бессонницу кнутом. Он будет забирать у Крышковца сигареты, пока тот не бросит этот ужас окончательно. Он будет выходить на промозглый балкон отделения хоть в сибирские минус тридцать пять, пока Данил будет там. Мирослав будет рядом. Мирослав будет любить. И Мирослав своего добьется. Потому что пока в его руках лежит его маленький, хрупкий и слишком улыбчивый мир, он будет стараться. Он будет жить назло судьбе. Он спасёт Даню. А Даня — его. Они будут рядом. Они будут любить. И они своего добьются. Они закроют это дело вместе не через месяц, и даже не через два. Но закроют. И освободится чуть-чуть больше времени на простое, но бесконечно необходимое — любовь.