От сигарет шрамы не срастаются.

Однажды в Даниной квартире стало на одну пару ботинок, на одно пальто на вешалке и на один запах парфюма больше. И с того дня что-то точно изменилось кардинально. Что? — Нужно сходить к специалисту, тебе двадцать с копейками, Дань. Ты убиваешь здоровье. Вдох сквозь зубы. — Тебя чё, ебёт? Узнаем. Мирослав, казалось, умел видеть сквозь предметы. Холодный сгусток сдержанности и металлической стойкости, что ведёт морозными мурашками по плечам, но разбавленный этим сахарно-приторным идеальным итальянским акцентом в иностранной речи. Мирослав умел говорить так, как люди хотели это слышать. Мирослав говорил так, как Даня обожал. — Один не справишься, давай приеду. Крышковец почти с хрустом сжимал телефон в дрожащей от холода руке, нервно закрывая глаза. — Дома останься. Я справлюсь. Тебя не вызывали. Мирослав проводит рукой по лицу, хмурится из-за всей силы, чтобы согнать сонную дымку серебряной пыли с глаз, но выходит плохо. Данил ведь не знает, что парень уже давно торчит в отделении, и неважно, что время сейчас рассветное — где-то между пятью и шестью утра. Он слышит чужое громкое, почти надрывистое дыхание по ту сторону трубки, но лишь тихо-тихо откидывается на спинку кресла. — Данил, — начинает он. — Нет, — перебивает. — Нет, Мирослав, стоп. — ...Тебе нужна помощь? Мне не... — Мирослав! — Даня почти срывается, закрывая лицо рукавом пальто. Нос неприятно щиплет то ли от холода, то ли от кома в горле. — Не читай ебаные нотации! Плахотя снова устало прикрывает глаза, сглатывает внезапно вязкую слюну. — Пожалуйста, Мирослав... Дай мне просто быстрее всё закончить. Не нужно этого... Цирка, — он судорожно дышит, куда-то отходя — Мир слышит хруст почвы. — Хватит... — Цирка? — Мирослав! — Когда ты последний раз спал более четырёх часов? — он облокачивается на локти, чуть обращая внимания на шорохи в коридоре — видимо кто-то пришёл в такую рань тоже. — Когда? Вопрос почему Крышковец всё ещё не скинул звонок остаётся таким же открытым, как и вся эта ситуация — оголенная до нервов, ведь оба сейчас на грани. — Мир... — Я задал вопрос. — Ты ахуел! — почти кричит младший. Его кто-то на фоне окликает, явно интересуясь, что происходит. Данил скомкано шикает что-то о том, что скоро вернётся и почти шёпотом, переходя на злость, отскакивающую от зубов говорит: — Мирослав Александрович, в Ваши полномочия не входит допрос напарника. Пожалуй, идите занимайтесь своими делами. Questo è tutto. И только Мирослав делает глубокий вздох, чтобы снова вставить Дане палки в колёса и наконец вбить в тёмную макушку хоть что-то здраво-адекватное, перед этим искренне и показушно закатив глаза, как звонок перебивает его гудком. Вызов завершён. — Вот мудак, — шипит. Он с грохотов кидает телефон на стол, зарываясь рукой в отросшие тёмные-тёмные кудри. Когда злость распирает изнутри хочется выть, но Мир понимает — он злится не потому что Даня мудак, а потому что они опять на расстоянии. Километров, кабинетов отделения, квартир, кроватей. Они должны быть вместе, но касаться друг друга боятся. Словно каждое прикосновение отдаёт электрическим позывом, пронзая всё тело лёгкой судорогой, выбивая из груди сорванные вдохи, а из сердца и так полусломленные удары. Они странные, и друг с другом не ладят. Но всё равно из раза в раз остаются вместе. Как напарники, как люди. Иногда то, что кажется страшно неизбежным проходит мимо тебя. И в такие моменты облегчения нет. Потому что того, к чему ты так готовился, но подготовиться не смог и просто смирился с ужасным — ушло, а вот тяжесть в груди — нет. — Мирослав? — в кабинет кто-то заглядывает, косточкой пальца стуча о дверь. Тихонько, привычно, слишком выверено. У парня волосы встают дыбом на затылке от отвращения к вечно цикличному. — Можно Вас? Плахотя вздрагивает всем телом, мгновенно выпрямляя спину. Так, словно не предугадал. В дверях Андрей. А в руках его, видимо, отчёт о недавнем покойнике. Мирослава мутит нервной судорогой и тянет под желудком, когда он вспоминает последствия того убийства. А Татаринович глазами хлопает, как ребёнок перед киоском с мороженным, всё рассматривая и рассматривая, как чужой плотный лёд потихоньку едет. А потом, словно пугается своей же неосознанной и неназванной настойчивости, спешно проходя в кабинет под чужой кивок. Мирослав снова ведёт головой, словно шею продуло в то утро, и тихо сматерившись себе под нос от осознания, что Андрей скорее всего всё прекрасно слышал, подзывает его ближе. — Да, что такое? — в пол голоса спрашивает, уже не боясь прозрачного взгляда Татариновича. Андрей кладёт бумаги перед ним, аккуратно склоняя голову. Слишком. Это всё слишком. — У Вас всё в порядке? — Да. Слишком резко. Татаринович хмурится. — Обычно люди, у которых всё нормально так не выглядят, — тихо-тихо говорит он, выпрямляясь. Мирослава словно молнией бьёт. Который раз за это утро. — Как? — Ну... — он даже немного смущается, словно конкретно не ожидает такой оживлености от парня. — У Вас мешки под глазами такие, словно не спите по трое суток, дёргаются, видимо нервно запястья, а ещё меняется почерк на подписи... — он медленно ведёт пальцем по новым бумагам, указывая на очевидное. Мирослав откидывается на кресле. — А ещё голос меняется. У Плахотя дёргается шея. — Голос? — Мг-г, — также устало тянет Андрей. — Вы ещё Данила поменьше мудаком называйте, он не очень... Да сука. Ухмылка на один уголок губ, и Мирославу хочется расхохотаться глупо от ироничности всего этого диалога. Он уже просто устал. А Андрей, чёрт его дери, это видит. — Что значит "он не очень"? — Знаете, что такое сонные параличи? У Мирослава замирает сердце. Он поднимает глаза на Андрея, вроде и не меняясь в лице, но при этом сильнее пальцами сжимая подлокотник. Волосы на руках встают практически прямо, а шейные позвонки хрустят прямо в такт нервным тикам. — Только не говорите... — Да. И у Плахоти рушится мир. От мира до Мира. И это — нечто большее, чем трагедия. Даня любил скрывать о себе многое. Вроде и был солнцем многогранным, улыбчивым и, как казалось, открытым настолько, что просмотреть все его тревоги и страхи было легче лёгкого. Но он за этим светом скрывал всё до мелочей. Свет слепил глаза. А Даня и пользовался. Он мог рассказать о малейших деталях преступлений, запоминая каждую мелочь наизусть, о характерных почерках и состояниях других работников, а вот о «я один не вывожу» — не мог. Их кредо было единым и находилось где-то в друг друге. Если бы люди могли заглядывать другим куда-то меж рёбер и находить там те самые благословенные отголоски души, то они бы в этом точно преуспели. Их кредо было единым — Мирослав замечал, но не сразу, а Даня скрывал так, что разгадывать приходилось хлеще любого криминала. «Они» вмещались в два предложения. Демонстративно, ярко, но с больной точностью блекло: Уставшие глаза. Тусклый рассвет. Или разгадка к вопросу во Вселенную — почему важно не молчать?

***

Белград за окном щипал кожу холодными бликами Луны, что расползались на чужом бледном лице и руках точно родимым пятнами. Данил один раз назвал Мирослава «дитё Луны», явно в шутку, толкая его в плечо и улыбаясь так широко, словно истощая все свои тщетные попытки вызвать на чужом лице хоть грамм счастья. Так с того момента старший и начал об этом задумываться чуть чаще. Капли последних сильных дождей мешаются с ранним снегом, превращая погоду и стёкла окон в какую-то кашу. Мире даже в окно смотреть не хочется. Слишком мокро. Слишком хватило. Его кофта с горлом создаёт иллюзию тепла, которого в этой квартире уж было слишком мало, но мысли о том, что сейчас болеть точно нельзя заставляют класть на язык очередную таблетку. Для профилактики. На всякий случай, да. Теплый-теплый, но тонкий свет тумбочной лампы у кресла освещает строки. Одна за другой, страница за страницей, и где-то между ними, где Мирослав больше всего любил искать суть — его тихое дыхание. Потому что дышать громко нельзя. Рушить чужой мирный сон страшно до мозга костей. На кровати — Даня. Его шоколадные волосы раскинулись по подушке точно лучиками, руки сжимают края подушки, наверное, для давно потерянного ощущения безопасности хотя бы во сне, а одеяло слишком небрежно для всей этой мягкой картины сбито где-то в районе груди и живота. Но стопы прикрыты коричневым пледом из гостиной — Мирослав специально его приносил. И казалось бы — наконец-то тишина да покой. В одной квартире, в одном облаке воздуха, в одной нежности момента. Но слишком невозможно, чтобы быть таким спокойным. Слишком Мир не может нормально вчитаться. Слишком Даня громко сопит. И, знаете, старший поклянется, что скоро с этим юным идиотом начнёт видеть уж ближайшее будущее точно. Мирослав предугадывает то, что произойдет накануне. И сейчас не исключение. Между живым сопением чужого спокойного сна он слышит обрывистый вдох, словно что-то влезает в Данину голову почти дулом пистолета в рот. На мгновение Мире кажется, что младший начинает задыхаться, хотя ни звуком, ни внешних признаков на это нет. Он лишь тихо-тихо откладывает книжку обратно на тумбу, отворачивая лампу к стене — лишь бы не светило в чужие глаза. У Дани под тонкими веками бегают зрачки, но Мир этого чисто физически из-за мрака увидеть не может. Только белесый отблеск лунных объятий на тонких плечах и открытой из-за задранной футболки спине. Даня дёргается. А после вздыхает так, словно умер мгновенное назад. Он открывает глаза с такой резкостью, что Мирослав в своём кресле даже слегка вздрагивает, только сердцем, только чем-то ещё оставшимся живым в груди. Даня дышит, дышит, дышит. И делает это так тяжело, словно грудную клетку сдавливает силой. Только сдавливать нечему. Он садится на край, еле-еле находя в дрожащих руках силы оттолкнуть одеяло к низу кровати. Лицо закрывает ладонями почти полностью, оставляя маленькую щель — лишь бы видеть свет. Пусть и от луны, пусть и тусклый, но свет. У Мирослава губы поджимаются сами по себе. — Дань? — Бля... Плахотя встаёт с кресла, аккуратно и так же тихо-тихо поднимает стакан воды с тумбочки, садясь рядом. Его рука на чужой трясущейся спине ощущается не то, что правильно — необходимо, как кислород. Даня даже ластится к его теплу. — На, пей. Стакан они держат вместе. Младший двумя руками в страхе уронить, Мир одной, просто в немой, саморучной и возможной поддержке. Он бы затрясся точно так же, только вот не может. Никогда не мог. Глотки рвут тишину хлестко, словно ударом хлыста. Но они закрывают глаза одновременно. — Ещё надо, Дань, — шепчет. И рукой своей по спине ведёт узорами точно мороза на стёклах. — Ещё пару глотков. — Мир, оно снова, — сломано шепчет младший, теряясь в собственных словах. Он не умирает в моменте, как от выстрела, и слёзы по его щекам не катятся — даже в горле не стоят, он просто выжат и вывернут настолько сильно, что организм не справляется. До такой степени он иссох. — Снова? — Да, — надрывной вздох. — Мир, обними меня. И мир под их ногами почему-то не сыпется. Потому что Мирослав обнимает, затаскивает их снова нормально в постель и накрывает одеялом так, чтобы ноги были завернуты — от кошмаров под кроватью. Потому что Мирослав прижимает Даню к себе с теплом и силой, ставя рамки, показывая физическим контактом самому парню — ничего кроме меня тебя не коснется. Поверь. И Даня ему почему-то верил. Даже без слов. Мирослав спасает их не потому что хочет, а потому что нужно. Он не может оставить Данила одного. Он не может оставить la cosa più preziosa che ha. Он не может бросить любить так же, как и Даня курить. Сигареты лежат на тумбе вместе с книжкой, пропитывая страницы табаком и лёгким, но ядерно страшным запахом смерти. Мирослав обещает себе, что когда-нибудь отгородит младшего от слова «смерть» навсегда. Это случится не сегодня и не завтра, и даже не через год, но случится. Когда-нибудь точно. А сейчас важно сжать чужие ледяные ладошки в своих крепче, выслушать всё тихо сломанное в маленькой черепушке о "не мог двигаться" и "Оно снова пришло, Мир, опять паралич...", потому что это важно. Потому что это Данино. И будет таким оставаться, пока, наверное, Смерть с косой на перевес не заберёт и Мирину голову. Но он клянётся — сначала Даня начнёт жить, а потом он уйдёт. По другому нельзя. Он не позволит. — Я рядом, Данёк. Его не существует, — касаясь губами холодного лба. — Я не схожу с ума только потому, что я чувствую, как у тебя бьётся сердце, — шепчет на грани слышимости куда-то в грудь, но Мир слышит замечательно. — А я всегда тут. И сердце у меня всегда бьётся. И у тебя, слышишь, Дань? Тоже, у тебя тоже. Крышковец шумно тянет носом воздух, проверяя работают ли пальцы снова. Выдыхает. И обхватывает чужое тело так, словно без Мирослава он потонет. А он потонет. Поэтому старший обнимает его в ответ, руки на спине симметрично крестом складывая. И хорошо. И дышать можно. — Спасибо, Мир. — Спи, mio caro.