Когда я поцеловал учителя

Объявления о сдаче квартир в «Хоукинс Пост» встречаются редко, но Уилл старательно изучает их с тех пор, как вернулся домой. Возвращение в Хоукинс само по себе стало неожиданностью, но переезд обратно под родительскую крышу странным образом сбивал спесь. А иногда это было просто противно. Как сейчас, когда они целуются у кухонной столешницы, пока Джойс позволяет яичнице подгорать, а Хоппер, кажется, забыл о своей миссии сварить кофе. — Ты меня отвлекаешь, — смеется Джойс, отстраняясь и отмахиваясь от Хоппера, чтобы спасти завтрак. Хоппер хохочет и возвращается к отмериванию кофейных зерен. Уилл переглядывается с Эл, которая грызет вафлю, и на ее лице застыло выражение где-то между удовольствием и отвращением — что Уилл прекрасно понимает. Он бесконечно благодарен, что мама и Хоппер есть друг у друга, и такие проявления нежности намного лучше альтернативы — того, что Уилл видел до их развода с Лонни. Но все же есть вещи, которые детям совсем не обязательно видеть или слышать от родителей. И это включает в себя моменты, когда они щипают друг друга за задницы. Особенно на кухне, господи боже. — Что-нибудь интересное на «квартирном фронте»? — спрашивает Джойс, раскладывая яичницу по тарелкам. — Одна многообещающая наводка, — говорит Уилл, откладывая газету, когда остальные садятся за стол. — Я все еще думаю, что тебе лучше остаться здесь и подкопить денег, — говорит Хоппер. Он молча разливает кофе для Джойс, Уилла и себя. — Ему нужно личное пространство, Хоп, — возражает Джойс. У них был этот разговор много раз с тех пор, как Уилл вернулся. Ему было хорошо с семьей, и он знает, что они не давят и не торопят его с переездом. Но он хочет свой угол. Каким-то непостижимым образом он теперь настоящий взрослый с настоящей работой, и, может быть, это ощущалось бы более реальным, будь у него свое жилье. Пусть в Хоукинсе, но свое. — Наверное, позвоню и узнаю, можно ли посмотреть ее лично, — говорит Уилл, потягивая кофе. — Замечательно, — говорит Джойс. — Мы с радостью сходим с тобой, если тебе нужен совет. — Я справлюсь, — говорит Уилл. — Вы же знаете, что я выжил четыре года в Чикаго сам по себе, верно? — Я просто предлагаю! — защищается Джойс. — А что насчет тебя, Эл? Что-нибудь веселое на выходные? — У меня куча домашки, — говорит она. — Так что никакого веселья. — Никакого Майка в эти выходные? — спрашивает Хоп. Он не кажется расстроенным такой перспективой. Уилл вернулся всего несколько недель назад, но визиты Эл к Майку или Майка к нам были традицией выходного дня. — Не думаю, — говорит Эл. Уилл перестает жевать и внимательно смотрит на Эл, ища скрытый смысл. Он ничего не слышал от Майка после вчерашней ссоры, но, кажется, Эл тоже. — У вас всё в порядке? — спрашивает Джойс. Эл пожимает плечами. — Он ведет себя отстраненно. Уилл мысленно морщится, вспоминая их перепалку. Майк вел себя как придурок из-за Робин, определенно, но Уилл может его понять. Майк боится, что его бросят. А Уилл уже оставлял его однажды. — Он говорит с тобой? — спрашивает он Эл, прежде чем успевает себя остановить. — О… реальных вещах? Эл грустно качает головой. — Не в последнее время. Он не хочет говорить о том, что будет после выпускного. Только «Подземелья и Драконы» и домашка по математике. Эл возвращается к еде, Джойс с Хоппером переходят к другим темам, но Уилл застревает на мыслях о Майке. В последнее время это случается часто. Он поговорит с Майком в понедельник. А пока — поиски квартиры. /// В понедельник утром Уилл приветствует Робин в библиотеке взяткой: пончиками и горячим шоколадом из хорошей пекарни, а не из дешевой забегаловки, — в качестве извинения за вовлечение в школьную драму. Робин смеется, откусывает пончик и говорит с набитым ртом: — Умоляю. Школьная драма — это то, ради чего я живу. — Она жует, глотает. — Черт, вкусно. Но ты знаешь, сколько сочных сплетен шепчут в стенах этой библиотеки? Тьму. Некоторые рождаются прямо здесь, когда кто-то пытается распускать руки между стеллажами. — Фу, — говорит Уилл. — Но все же, надеюсь, я не совсем тебя отпугнул. — Вовсе нет, — говорит Робин. Она жестом приглашает его подтянуть стул к ее столу, чтобы разделить завтрак. — Хотя должна признать, мне любопытно, что за тема с твоей пестрой бандой потерянных игрушек. — «Партия», — объясняет Уилл. — Эл — моя сестра. Так что технически они ее друзья? — Но не только? — догадывается Робин. — Ну, я раньше сидел с ними, и мы постоянно играли в D&D, так что было круто узнать, что они все еще этим занимаются. Они сильно выросли. Особенно Майк. Я встретил его первым из всех, еще до того, как Эл стала частью семьи. — И Майк — это тот, который втюрился в тебя, верно? В голове Уилла словно игла соскакивает с пластинки. Должно быть, он ослышался. — Что? — переспрашивает Уилл. — О, я имею в виду, тут полно учеников, сохнущих по тебе, если верить библиотечным шепоткам, — говорит Робин, и это уже много информации для переваривания. Затем добавляет: — Но ты понимаешь, о ком я. О том долговязом. Уилл крепко сжимает стаканчик с кофе. — Откуда ты знаешь, что он был в меня влюблен? — О, это всё еще в настоящем времени, поверь мне. Хотя, погоди — был? — Она оживляется, как гончая, взявшая след. — Подожди, там есть предыстория? Байерс, вот ты жук! Это намного круче школьной драмы! Рассказывай всё! — Нечего рассказывать! — шипит Уилл, озираясь по сторонам, хотя единственный посетитель спит и пускает слюни на стол несколькими рядами дальше. — Он равняется на меня. Я забочусь о нем. Вот и все. — Не волнуйся, я не гомофобка или типа того. Я вообще-то боялась, что ты, может, запал на меня, так что, если нет — это огромное облегчение. — Я не… — заикается Уилл, начиная сомневаться, не было ли ошибкой подружиться с Робин. — О боже. У меня нет на тебя краша. Я гей, но Майк это… Майк. Всё не так. — Тебе стоит сказать ему об этом, — говорит она. — Он вчера практически шипел на меня. Нам повезло, что он не застолбил территорию и не пописал тебе на ногу… — Ладно, ладно, хватит, — говорит Уилл, сгорая со стыда. — Что мне делать? — Делай то, что каждый учитель должен делать для каждого влюбленного ученика: прекрати его мучения, — говорит Робин. — Скажи ему, что этому никогда не бывать. Уилл делает паузу. — Точно. Робин тычет в него пальцем. — Ты колебался. — Ничего подобного, — врет Уилл. — Мистер Байерс, — говорит Робин куда более довольно, чем следовало бы. — Неужели это… не совсем «никогда»? — Как…? Что…? — лепечет Уилл. — Робин, он на пять лет младше. Он школьник. — Да, с фактами не поспоришь, — говорит Робин, постукивая по подбородку. — Так почему ты колебался? Почему Уилл колеблется? Почему не может с энтузиазмом заявить, что ничего не будет? Просто потому, что Майк вырос и стал горячим, и у Уилла есть какие-то неправильные чувства по этому поводу? Или просто потому, что это Майк, и Уилл всегда был к нему неравнодушен? — Он не просто какой-то ученик с крашем, — говорит Уилл в конце концов. — Он на самом деле меня знает. И он мне на самом деле дорог. — Если спросишь меня, это еще более веская причина оборвать всё скорее раньше, чем позже. Проще придушить влюбленность в зародыше, чем разбивать сердце, понимаешь? — Да, — говорит Уилл. Он и так планировал поговорить с Майком сегодня утром, узнать, как он после пятничного фиаско. Но теперь у него гораздо больше пищи для размышлений. Он думает об этом всю дорогу от библиотеки до кабинета ИЗО. Неужели Майк правда все еще в него влюблен? Чем больше он отдаляется от уверенности Робин, тем более нелепым это кажется. У Майка есть Эл. Майк красивый, умный и творческий. Что ему может нравиться в Уилле, который настолько жалок, что приполз обратно в Хоукинс, поджав хвост, не найдя ни друзей, ни цели где-либо еще? Это кажется бредом, и он готов полностью отбросить эту мысль, списав всё на то, что Робин просто заморочила ему голову. Но в понедельник Уиллу так и не удается поговорить с Майком. Тот заходит в класс чуть ли не со звонком, когда Уилл уже собирается отметить его как отсутствующего. Он ведет себя совершенно нормально и дружелюбно как ассистент, но нет тех привычных улыбок и шуток «для своих», никакой болтовни до или после урока. Как только звенит звонок с урока, Майк пулей вылетает из класса, и шанс упущен. /// Во вторник Майк так же прибегает со звонком и пулей вылетает сразу после урока. Уилл ненавидит это, но его утешает мысль, что сегодня у них дежурство после школы: целый час или около того наедине, когда Уилл наконец сможет с ним поговорить. Если, конечно, Майк вообще придет, что Уилл тоже считает вполне вероятным. Когда звенит последний звонок и класс начинает пустеть, Уилл собирает блокнот, телефонный справочник и несколько путеводителей по Чикаго, чтобы набросать план школьной экскурсии. Он погружается в работу на пару минут, прежде чем понимает, что Майк все еще не пришел и, возможно, не придет вовсе. Наконец, спустя еще несколько минут, Майк вваливается в класс с энтузиазмом человека, идущего на собственную казнь. — Привет, — бросает Майк без своей обычной теплоты. Уилл ненавидит себя за то, что скучает по ней. — Привет, — отвечает Уилл. Он пробует улыбнуться, но Майк не улыбается в ответ. — С чем помочь? — спрашивает Майк, переходя сразу к делу. — Э-э, — говорит Уилл. Он мешкает секунду, пытаясь нащупать путь от этой официальной скованности «учитель-ученик» обратно к их привычному товариществу. В конце концов он вздыхает. — Есть небольшое задание — эссе по экспрессионизму, — говорит Уилл, доставая стопку бумаг из стола и протягивая их Майку. — Если хочешь, можешь бегло их просмотреть: раскидать на кучки «постарался» и «полный бред», прежде чем я прочитаю их внимательно? — Понял, — говорит Майк. Он берет бумаги, идет к одной из парт на другом конце класса и садится за работу. Уилл пытается сосредоточиться на страницах перед собой — списках доступных отелей в Чикаго, которые ему нужно обзвонить, чтобы разместить тридцать школьников за раз, — но перечитывает одну и ту же строчку снова и снова. Он откладывает ручку и смотрит на Майка через весь класс. Тот полностью поглощен задачей, лоб наморщен от усердия, ручка в пальцах непрерывно выстукивает ритм по стопке бумаг. Уилл наблюдает, как его губы беззвучно шевелятся, проговаривая слова при чтении. Как Робин могла подумать, что Майк все еще может быть влюблен в Уилла? Когда Майк выглядит так: весь такой светлый, угловатый, с мягкими розовыми губами и волосами, вьющимися вокруг ушей. Майк поднимает голову и ловит его взгляд; румянец заливает его щеки, как самый красивый закат, который Уилл когда-либо видел. — Что? — спрашивает Майк. О, ничего, думает Уилл. Кроме того, что Робин все поняла совершенно неправильно. Майк не влюблен в Уилла. Это Уилл влюблен в Майка. От этого осознания хочется утопиться или сделать что-то столь же драматичное. — Мне жаль, — говорит Уилл. — Насчет того дня. Мне стоило спросить, прежде чем приглашать Робин. Глаза Майка расширяются от удивления; он открывает рот, чтобы что-то сказать, затем закрывает и в итоге выдает: — Я вел себя как мудак. — Немного, — соглашается Уилл. — Но я вроде как понимаю почему. Майк долго изучает бумагу перед собой. — Не думаю, что понимаешь. Уилл фыркает. Он отталкивается от своего стола и решается подойти ближе, садясь за парту напротив Майка. — Какую часть я не понимаю, Майк? Что ты боишься выпуска? Я только что выпустился из престижной художественной школы в мир, где единственным предложением о работе было преподавание в моей старой школе. Если ты чувствуешь себя неудачником без планов на будущее, добро пожаловать в клуб. Я смотрел, как все мои однокурсники устраиваются в галереи или получают модные должности в дизайн-студиях, пока я ехал домой жить с родителями. Я знаю, каково это — чувствовать, что тебя оставили позади. Так что, если есть что-то, чего я не понимаю, объясни мне. Или, если не мне, то Эл или Лукасу. Просто не держи это в себе, пока оно не взорвется и не испортит отличный вечер с молочными коктейлями. — Мне нужно конспектировать эту лекцию, мистер Байерс? — язвит Майк. — Перестань быть мудаком и поговори о своих гребаных чувствах, — невозмутимо парирует Уилл. У Майка отвисает челюсть, и Уилл беспокоится, что зашел слишком далеко. Майк сжимает зубы. Затем тяжело сглатывает. — Ладно. Ты прав. И мне правда жаль насчет Робин, — говорит Майк. — Просто трудно говорить с остальными обо всем этом, наверное. Они так рады свалить отсюда. — Он издает самоуничижительный смешок. — Но, полагаю, если нам суждено быть неудачниками без будущего, по крайней мере, мы можем быть неудачниками без будущего вместе. — Никто из нас не неудачник, — говорит Уилл. — Ну, может, самую малость. Но ты разберешься в себе. И я тоже, в конце концов. Они улыбаются друг другу, и Уилл чувствует облегчение от того, что они снова на одной волне. — Если тебе от этого станет легче, — говорит Майк, — люди в твоей художке звучат как идиоты. Ты, типа, самый талантливый художник из всех, кого я знаю. Он говорит это так просто, словно талант Уилла — это непреложный факт. Небо голубое, солнце садится на западе, а Уилл — талантливый художник. По крайней мере, в глазах Майка. — В мире полно талантливых художников, — говорит Уилл. — Мне кажется, ты веришь в меня больше, чем я сам. — Еще бы, — фыркает Майк. — Я записался к тебе в фанаты самым первым. Я был уверен, что ты забудешь обо мне, когда станешь богатым и знаменитым. — Я бы не забыл, — говорит Уилл, прежде чем успевает слишком сильно задуматься о том, почему ему не стоило этого говорить. — Разве я мог бы? Уж что-что, а бесконечную поддержку Майка, его восторг от рисунков Уилла он бы не забыл. Как и тот глупый, неуклюжий поцелуй. — И «партия» тоже не забудет, — добавляет Уилл, отгоняя свои опасные чувства и возвращаясь к тому, что действительно волнует Майка. — Даже если они уедут, они обожают тебя, Майк. Мы все обожаем. Майк внимательно смотрит на него, и Уилл беспокоится, что был слишком прозрачен. Он должен помогать Майку, а вместо этого позволяет своим неуместным чувствам просачиваться в разговор. Майк выглядит так, словно собирается сказать что-то еще, поэтому Уилл встает и возвращается к своему столу и своим задачам — хотя бы для того, чтобы создать дистанцию между ними. По крайней мере, их хрупкое равновесие на данный момент восстановлено. /// Жизнь продолжается. Погода становится холоднее. Уилл втягивается в ритм преподавания, оценок, планов уроков, болтовни с Робин в учительской и работы с Майком после школы. За исключением того, что работа с Майком постоянно превращается в дружеские посиделки, потому что они редко придерживаются плана и вместо проверки заданий постоянно болтают и смеются. Правда в том, что практически все становится веселее, когда рядом Майк, и Уилл ловит себя на том, что ждет каждого урока с ним, каждого дежурства, каждой встречи «Клуба Адского Пламени» (куда его уговорили ходить), каждого раза, когда Майк навещает Эл и в итоге полчаса торчит в дверях с Уиллом, прежде чем подняться к ней в комнату. К середине октября Уилл наконец находит приличную квартиру на полпути между школой и домом родителей. Это однушка — маленькая, но уютная, с идеальным солнечным уголком для рисования и балконом; и она вся его, что для него важнее всего. Поначалу переездом занимаются только Байерсы, но когда «партия» прознает о планах, они с готовностью вызываются помочь. Так что, когда в свежий, прохладный, но солнечный день наступает час икс, с общей помощью дело идет быстро. Его спальня получается отличной, даже если Уиллу еще нужно докупить диван и журнальный столик в гостиную. У него есть большая кровать, тумбочка, мольберт и письменный стол, установленные в солнечном эркере. Бесчисленные коробки с художественными принадлежностями Уиллу еще только предстоит распаковать. Гостиная пока пуста, если не считать полок с любимыми книгами, магнитофона с кассетами и друзей, сидящих на полу вокруг коробки с пиццей, которую Уилл заказал в благодарность за помощь. Джойс и Хоппер уходят первыми, как только основная работа сделана. Джойс крепко обнимает его и, говоря, что гордится им, едва сдерживает слезы. Уилл, честно говоря, тоже. Хоппер хлопает его по плечу и говорит, что он все равно должен приезжать домой на ужин — по крайней мере, раз в неделю. У Уилла нет возражений. Уилл и «партия» остаются играть в карты на полу до темноты; разговоры и смех перерастают в крики и споры из-за игры, нить которой Уилл потерял еще два раунда назад. — Я точно накрыл первым! — защищается Дастин. — Моя рука под твоей. — Ты подсунул ее туда после того, как я хлопнул, и ты это знаешь! — возмущается Лукас. Эл прижимается к боку Майка, чтобы прошептать ему что-то на ухо, и Майк смеется. Эл целует его в щеку, и Майк краснеет. От этого зрелища что-то темное скручивается в животе у Уилла. Он больше не может притворяться, что не знает причины, но он не хочет быть тем человеком, который ревнует парня к своей сестре. Даже если этот парень — Майк. Поэтому Уилл поднимается с пола под предлогом того, что нужно выбросить пустую коробку из-под пиццы, и использует возможность выскользнуть на крошечный балкон, позволяя холодному ветру кусать кожу — словно в наказание. Уилл вздыхает, опираясь на перила и глядя в ночь. Небо чистое, темное и усеяно яркими звездами. Единственные звуки — шелест деревьев на ветру и далекий смех, доносящийся из квартиры. Уилл должен быть счастлив. И во многом так и есть. У него своя квартира! Даже в Чикаго ему приходилось делить жилье с вечно раздражающими соседями, но теперь у него есть дом, который принадлежит только ему. И у него много замечательных друзей, которые сегодня здорово помогли ему всё обустроить. Семья, которую он обожает. Друзья, которые, хоть и немного младше, тянутся к нему. Почему этого не может быть достаточно? Неужели Уилл настолько ужасен, что, имея всё это, продолжает хотеть того, чего, как он знает, у него быть не может? Неужели он настолько эгоистичен, что не может видеть Эл и Майка счастливыми вместе, не чувствуя этой щемящей боли? Дверь за спиной открывается и закрывается. Уилл не двигается с места, продолжая смотреть вдаль с балкона. — Эй, — говорит Майк. Он встает рядом с Уиллом, плечом к плечу, не подозревая, какая буря бушует у того внутри. Уилл рискует искоса взглянуть на Майка: тот смотрит в небо. Иногда Уилл почти верит теории Робин, что Майк все еще в него влюблен. Иногда он ловит на себе взгляд Майка, когда тот думает, что Уилл не видит, — взгляд нежный, полный желания. Но бывают моменты, когда Уилл чувствует себя худшим человеком на свете даже за то, что допускает эту мысль, не говоря уже о том, чтобы хотеть этого. Это один из таких моментов. Уилл тяжело сглатывает и снова отводит глаза. — Хороший вечер, — говорит он. — Ага, — отзывается Майк. — Ты в порядке? Уилл издает долгий, тяжелый вздох. Он даже не знает, с чего начать, как объяснить, не выдав всех своих секретов. Звезды равнодушно мерцают в ответ; корявая ветка дерева тянется в небо, похожая на молнию. — Да. Да, просто… Но это Майк, а Майк умеет читать между строк, когда дело касается Уилла. И эта мысль придает ему смелости. — У тебя бывает такое чувство… будто ты жутко неблагодарный? — Слова вылетают сбивчиво, на одном дыхании. — Вроде у тебя в жизни есть все эти потрясающие вещи, но тебе всегда нужно что-то еще… что-то, чего, как ты знаешь, тебе нельзя? Уилл слышит, как у Майка перехватывает дыхание, но все еще не в силах посмотреть на него. — Да, — говорит Майк. — Я понимаю. Когда Уилл наконец поднимает глаза, Майк уже смотрит на него; его взгляд мягкий. Ветер треплет волосы Майка, бросая пряди ему в лицо. Его длинные пальцы сжимают металлические перила балкона. Уилл не может отвести глаз, и Майк тоже не отступает, удерживая зрительный контакт. И желание читается на его лице так ясно, словно написано крупными буквами. Ох, думает Уилл. Уилл думает, что надо отвернуться, разрушить этот транс, чем бы он ни был. Голос Робин набатом звучит в голове: проще придушить влюбленность в зародыше, чем разбить сердце. Но Майк дорог Уиллу. Более того, теперь он может признаться: он хочет его. Поэтому Уилл не отводит взгляд. Он жадно изучает каждый миллиметр лица Майка, скользя взглядом по переносице, скулам, изгибу губ; замечает, как брови Майка сдвигаются в замешательстве, а ресницы нервно дрожат под пристальным вниманием. Рот Майка приоткрывается, словно он хочет что-то сказать, и Уилл ждет, что он сейчас отшутится, разрядит напряжение — что, у меня что-то на лице? Но Майк просто быстро проводит языком по губам, и Уилл невольно следит за этим движением. Майк шумно вдыхает, и неуверенность сходит с его лица, сменяясь чем-то другим. Чем-то вроде понимания или благоговения. И Уилл знает. Он знает, что Майк всё понял. Какое бы желание ни читалось на лице Майка, ответ, должно быть, так же ясно читался в глазах Уилла. Или, может быть, Майк просто знает его слишком хорошо. Но в любом случае… Они смотрят друг на друга, они оба хотят друг друга, и они оба это знают. То, что Уилл чувствует к Майку в этот момент, — это даже сильнее, чем желание. — Уилл…? — зовет Майк, так тихо и неуверенно. У Уилла голова идет кругом; он понимает, что забыл дышать, и делает судорожный вдох. — Майк, — говорит Уилл. Предупреждение. А может, мольба. Майк лишь немного выше, но он достаточно близко, чтобы ему пришлось склонить голову, глядя на Уилла. Он подается вперед, вторгаясь в личное пространство, и Уилл ощущает его дыхание. Это пьянит. Рука Уилла сама тянется к лицу Майка, невесомо касаясь щеки и линии челюсти, и Майк льнет к ладони, дрожа; его веки трепещут, словно ему стоит огромных усилий держать глаза открытыми. Он поворачивает голову так, словно хочет, чтобы его поцеловали. Словно он ждет этого. Уиллу почти ничего не стоило бы податься вперед и встретить его на полпути, накрыть губы Майка своими. Он думает: если сделает это, то уже не сможет остановиться. Именно эта отрезвляющая мысль заставляет Уилла отшатнуться, отдергивая руку, словно он обжегся. — Прости, — бросает Уилл и проскальзывает мимо Майка, сбегая внутрь, прежде чем успеет увидеть боль на его лице. Майк остается на балконе один. Но воспоминание — образ Майка, льнущего к его руке, словно он изголодался по ласке, — преследует Уилла и в квартире. Оно преследует его, пока он прощается со всеми, включая тихого, задумчивого Майка. Оно преследует его в тишине, которая нависает над домом, когда все уходят. Оно преследует его в постели, когда Уилл смотрит в потолок, гадая, что случилось бы, поцелуй он Майка. Как еще Майк позволил бы касаться себя? Каким еще могло бы стать его лицо? Он думает об этом, пока его ладонь не сжимается на члене, пока он не заглушает тот голос в голове, который твердит, что это отвратительно, неправильно, постыдно и грязно. Он думает об этом, пока не кончает. Он боится, что эти мысли не отпустят его еще очень долго.