Шапито безумцев

Тэхён чувствовал себя птицей, запертой в клетке с удавом. Пальцы в кожаной перчатке, еще мгновение назад державшие его за подбородок, исчезли, оставив на коже ледяной след. На арене Чон Чонгук медленно обвел взглядом полупустой зал. Его присутствие заполняло всё пространство, вытесняя кислород. Он казался дирижером, который готовится взмахнуть палочкой, чтобы обрушить на мир какофонию ужаса. — Дамы и господа... если вы еще считаете себя таковыми, — голос Чонгука, усиленный акустикой шатра, вибрировал в самой груди Тэхёна. — Сегодня мы снимем маски. Мы покажем вам то, что скрывается за вашими фальшивыми улыбками и накрахмаленными воротничками. Чонгук щелкнул пальцами. Сверху, с головокружительной высоты купола, начали спускаться гимнасты. Но это не были привычные атлеты в блестящих трико. Их тела были обмотаны грязными бинтами, сквозь которые проступали темные пятна, а лица скрывали матерчатые мешки с прорезями для глаз. Они двигались ломано, неестественно, словно марионетки в руках пьяного мастера. Музыка сменилась: к плачущей скрипке добавился тяжелый, размеренный бой барабана, напоминающий пульсацию воспаленной вены. — Смотри внимательно, Тэхён-и, — шепот Чонгука снова раздался где-то совсем рядом, хотя сам он стоял в центре арены. Тэхёну казалось, что этот голос звучит прямо у него в голове. — Это искусство требует жертв. Ты ведь любишь искусство? Ты ведь всю жизнь искал что-то настоящее среди своих пыльных картин? На арену выкатили огромную клетку. Внутри нее металось некое существо, напоминающее человека, но лишенное всякого достоинства. Оно было покрыто перьями, приклеенными прямо к коже, и издавало нечленораздельные звуки. Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он хотел встать и уйти, броситься прочь из этого душного, пропитанного безумием места, но его ноги словно налились свинцом. Зрители вокруг него — те немногие, что сидели в тени — начали издавать странные звуки: это был не смех и не аплодисменты, а ритмичное притоптывание ногами, которое становилось всё громче и агрессивнее. Чонгук тем временем подошел к барьеру, отделяющему арену от первого ряда. Он остановился ровно напротив Тэхёна. Вблизи его красота казалась еще более пугающей. Кожа была бледной, почти прозрачной, а губы — неестественно алыми. Он медленно снял одну перчатку, обнажив татуированную кисть, и протянул руку к Тэхёну. — Ты бледнеешь, — нежно произнес Чонгук. Его глаза, черные, как обсидиан, впились в лицо Тэхёна. — Это страх. Самый чистый холст в мире. Я хочу нарисовать на нем свою лучшую картину. В этот момент один из гимнастов наверху сорвался. Но он не упал на арену. Трос, обмотанный вокруг его шеи, натянулся с хрустом, который отчетливо услышал каждый в зале. Тело задергалось в конвульсиях, раскачиваясь над красным песком, как жуткий маятник. Тэхён вскрикнул, закрывая рот ладонью, но зрители взорвались восторженным ревом. Они вскочили со своих мест, их лица, искаженные безумным экстазом, теперь были видны в свете прожекторов. Это не были обычные горожане. Это были те, кто жаждал крови, те, кого Чонгук созвал на свой кровавый пир. — Это только прелюдия, — улыбнулся Чонгук, и в его руке внезапно блеснуло лезвие короткого, идеально отполированного ножа. — Тебе стоит привыкнуть к звуку ломающихся костей, мой дорогой Тэхён. Ведь скоро здесь не останется ничего, кроме этого звука. Чонгук повернулся спиной к Тэхёну и легким, почти танцующим шагом направился к клетке в центре. Музыка достигла своего апогея, превращаясь в невыносимый ультразвук. Тэхён заметил, что выходы из шатра начали медленно затягиваться тяжелыми железными решетками. Ловушка захлопнулась. Запах гнилых лилий сменился отчетливым, резким запахом озона и крови. Воздух в шапито стал настолько густым, что его можно было резать ножом. Чонгук поднял нож высоко над головой, и прожекторы сменили цвет с красного на ослепительно-белый. — А теперь, — прокричал он, перекрывая рев толпы, — финал первого акта! Начнем же жатву! Тэхён зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки он почувствовал вспышку света и услышал первый, по-настоящему человеческий крик ужаса, который захлебнулся так же быстро, как и начался.