Шапито безумцев

Тьма была плотной, как деготь, и пахла старым бархатом. Тэхен приходил в сознание медленно, через силу, словно выплывая из вязкого киселя. Первым, что он ощутил, был холод. Холод металла на лодыжках и запястьях. Он резко открыл глаза и попытался вскочить, но тут же упал обратно на жесткую поверхность, услышав резкий лязг цепей. Горло обожгло сухим кашлем. — Тише, тише, — раздался уже знакомый низкий голос. — Не сорви свои прекрасные связки. Они мне еще пригодятся. Тэхен зажмурился, а когда снова открыл глаза, зрение начало фокусироваться. Он находился не в темнице и не в подвале. Это была роскошная, но пугающая комната, напоминающая гримерную великого артиста и кабинет анатома одновременно. Повсюду висели огромные зеркала в тяжелых золоченых рамах, отражая свет сотен свечей, которые таяли в высоких канделябрах. На стенах вместо картин висели маски: испуганные, смеющиеся, кричащие — сотни лиц, застывших в агонии. Тэхен лежал на кушетке, обитой бордовым шелком. Его руки и ноги были прикованы к ножкам кушетки тонкими, изящными, но невероятно прочными стальными цепями. Его пальто и шейный платок исчезли — он остался в одной рубашке, которая теперь казалась ослепительно белой в этом царстве багрянца. Чонгук сидел в глубоком кресле напротив, закинув ногу на ногу. В руках он держал бокал с темной жидкостью. На нем больше не было камзола — только черная шелковая рубашка, расстегнутая на груди, обнажающая хитросплетения татуировок, которые, казалось, шевелились в свете пламени. — Где я? — выдохнул Тэхен. Голос был чужим, надтреснутым. — В сердце «Шапито», — Чонгук поднялся и медленно подошел к кушетке. — В моем личном пространстве, куда не вхож ни один из тех выродков, которых ты видел на арене. Считай это честью, Тэхен-и. Чонгук поставил бокал на столик и наклонился над Тэхеном. Его лицо было совсем рядом — идеальное, симметричное и абсолютно лишенное жалости. — Зачем... зачем ты это сделал? Зачем ты убил их всех? — слезы обожгли глаза Тэхена, перед взором снова всплыло лицо женщины в жемчугах, захлебывающейся кровью. — Чтобы очистить мир от посредственности, — Чонгук протянул руку и нежно провел тыльной стороной ладони по скуле Тэхена. — Люди — это просто глина. Большинство из них — сухая и бесполезная. Но ты... ты — редчайший фарфор. Когда я увидел твое фото в архивах галереи, я понял: ты не должен смотреть на искусство. Ты должен быть искусством. — Я не вещь! — Тэхен дернулся, цепи больно впились в кожу. — Ты сумасшедший! Тебя найдут, полиция... Чонгук внезапно рассмеялся. Это был холодный, лающий звук. Он схватил Тэхена за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Полиция? Тэхен-и, городская полиция сегодня доедает ужин, купленный на мои деньги. А завтра они найдут пепелище на месте цирка и объявят, что произошел несчастный случай. Утечка газа, пожар... бывает. Никто не будет искать пропавших. В этом мире ценны только те, за кем стоит сила. И сейчас эта сила — я. Чонгук отпустил его и подошел к одному из зеркал. Он взял со столика длинную опасную бритву и начал медленно водить ею по воздуху, ловя отражение свечей на лезвии. — У меня на тебя большие планы, — продолжал он, не оборачиваясь. — У тебя лицо ангела, Тэхен. Такое лицо способно открывать любые двери и усыплять любую бдительность. Ты будешь моей витриной. Моим самым прекрасным кошмаром. Ты будешь выходить к людям, улыбаться им, заманивать их в мои сети... А я буду смотреть, как они умирают у твоих ног. — Я никогда не стану помогать тебе убивать! — вскричал Тэхен, задыхаясь от ужаса. Чонгук медленно повернулся. Его взгляд стал острым, как бритва в его руках. — Станешь, — тихо сказал он. — Потому что альтернатива — это вольер с моими «питомцами». Ты видел их? Тех, кто потерял человеческий облик? Я могу сломать тебя за одну ночь. Я могу превратить твою жизнь в бесконечный крик. Но я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты полюбил свое безумие так же, как люблю его я. Чонгук подошел к кушетке и одним резким движением разрезал бритвой рукав рубашки Тэхена. Тэхен вскрикнул, зажмурившись, ожидая боли, но почувствовал лишь легкое прикосновение холодного металла к коже предплечья. — Сегодня ты отдохнешь, — прошептал Чонгук, убирая бритву. — Тебя накормят, умоют и оденут в шелк. Но помни: каждый твой вдох теперь принадлежит мне. Каждая слеза — моя собственность. Чонгук наклонился и запечатлел невесомый, почти целомудренный поцелуй на лбу Тэхена. От этого жеста Тэхена передернуло сильнее, чем от вида ножа. — Добро пожаловать в семью, мой маленький шедевр. Чонгук развернулся и вышел, погасив пальцами одну из свечей. Тэхен остался в полумраке, слушая ритмичный лязг своих цепей и далекий, приглушенный вой, доносящийся откуда-то из-под пола. Он был жив. Но в этот момент он впервые пожалел, чт о не умер на той арене.