Опалённые руки и драконьи слёзы

      — Отличная идея — взять образец у змеезуба — похвалил Чарли, прислонившись к ограде и наблюдая, как Гермиона осторожно кружит вокруг медно-рыжего дракончика размером с телёнка.       — Мне тоже так показалось… когда ты сказал, что сделаешь это сам! — крикнула она, уворачиваясь от ядовитых когтей.       Тем утром в лаборатории они с Чарли пытались придумать новые способы борьбы с драконьей оспой. Прорыва не было, вспышка не утихала, и им пришлось выкручиваться. В итоге Гермиона предложила обратиться к источнику заражения — перуанскому змеезубу, самому распространённому переносчику болезни.       И вот она уже в стальном вольере, лицом к лицу с южноамериканским мини-чудовищем, а Чарли снаружи держит наготове флакон экстракта бадьяна — на всякий случай.       — Это самая мелкая и самая быстрая порода драконов, к тому же с особой тягой к человеческой плоти. И по странному совпадению — телесная форма моего Патронуса, — продолжал он лекцию.       Словно решив продемонстрировать это на практике, змеезуб оскалил бритвенно-острые зубы и рванулся вперёд — вихрем когтей, шипов и клыков, прихватив заодно край её штанины.       Гермиона повалилась на траву, подняв палочку и зажимая кровоточащую рану.       Чарли оказался рядом мгновенно.       — Остолбеней!       Змеезуб уже собирался атаковать снова, когда оглушающее заклятие угодило ему прямо в крошечную рогатую голову. Он кубарем покатился по траве, взгляд стал стеклянным, тело обмякло.       — Я в порядке, — сказала Гермиона, забирая у Чарли флакон с настойкой и выдёргивая пробку. — Риск заражения минимальный. Оспа передаётся через слюну, а меня всего лишь поцарапали, как и тебя.       Она поморщилась, когда жгучая жидкость впиталась в кожу.       Чарли напряжённо следил, как она обрабатывает рану. Его собственный «трофей» от змеезуба уже стал блестящим шрамом через правую бровь. Гермиона всё ещё не могла решить, придаёт ли он ему внушительности или просто выдаёт безрассудство.       — Не стоило мне так просто пускать тебя внутрь, — сказал он. — Ты ведь почти не спишь, да? Я заметил это вчера в кофейне. Я ещё раз поговорю с Луизой и постараюсь что-нибудь сделать с кричалками.       Их первое занятие румынским прошло хорошо, но мысленно Гермиона была далеко — тревожилась о семье. Она ещё никому, даже Чарли, не рассказала о состоянии отца. Пока это оставалось тяжёлой тенью, давящей на её мысли.       Взяв пробирку крови у парализованного перуанского змеезуба, Чарли повёл их к озеру, чтобы закончить рабочий день. Гермионе он поручил составить подробный отчёт для кабинета Главного исследователя, а сам набрасывал план занятий на неделю вперёд.       Гермиона и не подозревала, сколько бумажной работы скрывается за магозоологией. Каждый шаг требовал анализа, фиксации и архивирования. Это было разумно: Институт зависел от отчётов перед зарубежными спонсорами.       Она сидела у воды, опустив раненую ногу в каплевидное озеро, и писала, краем глаза следя за водными драконами, скользящими под гладью. Прохлада приятно остужала всё ещё ноющую рану, начавшую затягиваться после бадьяна. Как она уже успела узнать, раны от магических существ редко обходились без шрамов — неудивительно, что многие драконологи выглядели так, будто их не раз разделывали. За месяц стажировки она и сама успела обзавестись парой отметин.       Странно, но они её не тяготили. Скорее наоборот — вызывали тихую гордость. Каждый шрам был уроком. Воспоминанием.       К сожалению, каждый означал ещё и отдельный отчёт о травме, к которому она как раз переходила.       Закончив, Гермиона вытащила ногу из воды и откинулась на траву.       — В деревне есть магловские телефоны? — спросила она. Чарли оторвал взгляд от блокнота. Сегодня он был без очков — в поле они не требовались. Он уже оделся для полётов; тёмная одежда с чешуйчатым отблеском отражала игру света на воде.       — Насколько я знаю, нет. Ближайший, вероятно, в Крайове — это больше двухсот миль. Можно трансгрессировать, но сначала придётся выйти за пределы антитрансгрессионных чар, а они тянутся довольно далеко — чтобы защититься от браконьеров. Сегодня я бы не советовал: уже темнеет.       Он внимательно всмотрелся в её лицо.       — Зачем тебе телефон? Собралась позвонить домой? Твои родители ведь не пользуются каминной сетью, верно?       Гермиона кивнула, пытаясь удержать бурю, рвущуюся наружу.       По всей видимости, не слишком успешно.       — После месяца за границей эйфория обычно проходит, — мягко сказал Чарли. — Тоска по дому — это нормально.       Когда она продолжила молча смотреть на озеро, он добавил уже серьёзнее:       — Если хочешь поговорить — я рядом. Без осуждения.       Что-то внутри Гермионы треснуло.       Она отвернулась, крепко зажмурилась — и слёзы прорвались, проливаясь на луг, как внезапный осенний дождь.       Чарли протянул руку.       — Дома что-то случилось, да? — тихо сказал он, придерживая её за затылок, пока она, всхлипывая, уткнулась ему в грудь.       Несколько долгих минут она не могла произнести ни слова. Она сама ещё не осознала до конца смысл маминого письма. Казалось, стоит проговорить это вслух — и всё станет реальностью. А это не могло быть реальностью.       Но Чарли, похоже, и без слов понял суть. Он не торопил её, заполняя тишину тихими, успокаивающими фразами.       До этого момента её жизнь будто делилась на главы. Каждый год она уезжала в Хогвартс, распутывала очередную тайну и возвращалась летом к родителям. Они были её опорой, неизменной константой — пока внезапно не перестали ею быть. Она знала, что отец когда-нибудь состарится. Это естественный ход вещей…       Но к этому она не была готова. И это случилось слишком рано.       Когда слова всё же пришли, они давались мучительно, будто она вырывала собственные зубы. Чарли крепко держал её за руки, пока она говорила. Рассказала о диагнозе — рак мозга. Потом — о растерянности и чувстве вины.       — Такое чувство, будто я только-только вернула их, — тихо сказала она. — Даже этим летом их воспоминания ещё восстанавливались после того, как я их… изменила. Они едва начали приходить в себя. А теперь…       Горло сжалось, но она заставила себя закончить:       — А теперь я в другой стране, пока папа умирает. И я ничего не могу сделать. Даже позвонить.       Вот. Она это сказала.       У её отца рак. И время утекает сквозь пальцы, как песок из разбитых песочных часов.       Чарли поднял лицо к небу.       — Спасибо, что сказала мне. Я знаю, как тяжело это произнести. Меня не было рядом, когда погиб Фред. Я узнал об этом только тогда, когда Перси принёс его тело в Большой зал. Я должен был быть там раньше. Я так и не попрощался.       Его голос дрогнул и охрип.       — Поверь, Гермиона, я прошёл через всё: и злость на Пожирателей смерти, и отрицание, и вину за то, что провёл годы здесь, в Румынии, и не могу вернуть их назад.       Он глубоко вдохнул.       — Телефонного звонка недостаточно. Тебе нужно навестить отца.       Гермиона вскинула на него глаза.       — Но как? А стажировка? Если я провалю…       — Ты ничего не провалишь, — мягко сказал Чарли. Он призвал платок и протянул его ей с лёгкой улыбкой. — Уезжай ненадолго. Ты и так опережаешь программу. Одна неделя ничего не изменит. Может, даже две. Я поговорю с Мамфрет и всё улажу.       — Спасибо, — прошептала она, вытирая слёзы.       Но простого «спасибо» было недостаточно для такого облегчения.       Гермиона опустила голову ему на плечо — и впервые за долгое время почувствовала себя дома.

***

      Даже без багажа и без кота у Гермионы было немного способов пересечь весь континент — и ни один не казался достаточно быстрым. Международные портключи стоили баснословно дорого — больше, чем вся её годовая стипендия. Просить родителей тратить собственные сбережения, которые и без того, вероятно, уходили на медицинские счета, она не собиралась.       Другие магические способы отпадали: чтобы преодолеть такое расстояние, пришлось бы заранее планировать десятки каминных соединений или остановок для трансгрессии. В итоге она снова оказалась в поезде «Румынский экспресс».       Без Десси поездка ощущалась особенно одинокой, и Гермиона весь долгий путь провела за учебниками по драконологии. Несмотря на обещание Чарли не дать ей отстать, она была полна решимости сделать всё возможное, чтобы этот вынужденный перерыв не сказался на стажировке.       Но сосредоточиться было трудно — мысли не отпускали, а вагон гудел от разговоров. Часть пути она просто смотрела в окно, пытаясь отгородиться от шума. К моменту, когда паровоз въехал на вокзал Кингс-Кросс, Гермиона уже считала мили до прибытия.       Мама ждала её на платформе. Уронив сумку, она крепко обняла дочь. Были слёзы. Прошло всего пять недель, но их реальность изменилась, и теперь они не воспринимали встречу как нечто само собой разумеющееся.       Они сразу поехали в дом на Хитгейт, и он показался Гермионе меньше, чем в памяти. Отец спал в её детской кровати. Мама что-то пробормотала про чайник и ушла на кухню, а Гермиона осталась в дверях, глядя, как его грудь медленно поднимается и опускается. Он выглядел старше. Хрупче. Слабее. Будто болезнь уже тихо подтачивала его изнутри.       Ей было больно видеть его таким, но отойти она не могла. Она была рада, что приехала, несмотря на возможные последствия для карьеры. Сейчас защищать родителей означало просто быть рядом с ними.       Следующая неделя тянулась мучительно медленно. Одним словом — ожидание.       Бесконечные коридоры ожидания — анализы, врачи, приёмы. Ожидание результатов. Ожидание конца этого ожидания. Через несколько дней Гермиона устала от натянутых больничных улыбок и запаха антисептиков и всё чаще тосковала по зелёным лугам Бэиле-Еркулане и чувству смысла, которое дарила работа в Институте.       По вечерам она подробно рассказывала отцу о стажировке и ротации по драконологии — и это подбадривало их обоих. Он всегда отличался живым умом и любознательностью, и это не изменилось. Она лишь старалась не замечать, как он запинается в словах или начинает клевать носом, пока она говорит.       Казалось, это её шанс наконец узнать отца как взрослого человека. Их возможность сблизиться после лет, проведённых в разлуке.       В этом было что-то благословенное.       А потом настал день операции.       В больницу с ним разрешили поехать только маме, и впервые за неделю у Гермионы оказалось свободное время. Она никогда не умела бездействовать, поэтому заранее расписала день от утра до вечера, не оставив ни минуты для лишних мыслей. Как только мама вышла из дома, она взяла палочку и трансгрессировала.       Короткая вспышка темноты, удушающее сжатие — и она появилась перед «Дырявым котлом».       Гермиона вошла в тесный, неопрятный паб, невольно вспомнив Trandafir Roșu. В углу сидели несколько древних ведьм, потягивая шерри из крошечных бокалов. Одна из них курила длинную трубку. Невысокий мужчина в цилиндре беседовал с барменом — совершенно лысым, похожим на беззубый орех. Кажется, его звали Том.       Гул разговоров стих, едва Гермиона переступила порог, и одна из ведьм уронила бокал. Её явно узнали — скорее всего, по «Ежедневному пророку».       Том поспешил к ней, энергично пожимая руку.       — Боже правый, Гермиона Грейнджер! Добро пожаловать, мисс Грейнджер. Сейчас найду вам столик и что-нибудь выпить. Что желаете?       — Нет-нет, спасибо, — с благодарной улыбкой сказала Гермиона, поднимая ладони в знак отказа и обходя бармена. — Я всего на минуту, правда.       Она мысленно отметила, что в следующий раз лучше выбрать менее заметный путь.       Слегка разочарованный, Том провёл её через зал во внутренний дворик — маленький, окружённый стенами, с мусорным баком и редкими сорняками.       Он остался у порога и смотрел, как Гермиона трижды касается кирпичной стены кончиком палочки. Кирпич задрожал, зашевелился, и в центре появилась крошечная щель, постепенно расширяясь.       Через мгновение перед ней открылся широкий арочный проход. За ним лежала мощёная улица, извиваясь и исчезая за поворотом.       Косой переулок.       Кивнув Тому в последний раз, Гермиона шагнула в арку — и та тут же вновь стала сплошной кирпичной стеной.       Самая знаменитая волшебная улица Лондона гудела от покупателей. После войны Косой переулок не просто восстановился — казалось, он стал ещё длиннее и оживлённее, чем во времена оккупации Пожирателей смерти. Гермиона медленно продвигалась вперёд, замечая одновременно и знакомые детали, и бесчисленные перемены.       Она была не единственной, кто озирался по сторонам. Полная ведьма у витрины с котлами покачала головой, когда Гермиона проходила мимо.       — Медное покрытие, даже не золото, а уже пятьдесят сиклей! С ума сошли с такими ценами. Чёртова инфляция.       Гермиона взглянула на часы — половина десятого. Сейчас отец, вероятно, уже утопает в предоперационных бумагах. Она заставила себя сосредоточиться на собственных планах.       Сначала — в «Волшебный зверинец». В Бэиле-Еркулане зоомагазинов не было, а любимые лакомства Живоглота подходили к концу.       Внутри было тесно. Стены сплошь занимали клетки. Воздух был резким от смешанных запахов, а шум стоял оглушительный — писк, щебет, болтовня, шипение. Продавец за прилавком объяснял ведьме, как ухаживать за плотоядными морскими свинками, и Гермиона подождала, разглядывая животных. Теперь она узнавала куда больше видов, чем раньше.       Когда она вышла из магазина, было почти десять — полчаса до начала операции и пятнадцать минут до встречи с друзьями на поздний завтрак. Убрав лакомства в бисерную сумку, Гермиона поспешила дальше по переулку.       Проходя мимо белоснежного фасада банка «Гринготтс», она усилием воли держала голову прямо. Гоблины внутри провожали её тяжёлыми взглядами — видимо, до сих пор не простили, что она когда-то вывела украинского железнобрюха через их крышу.       Чуть дальше Гермиона остановилась у места, где раньше была лавка мороженого Флориана Фортескью. Вместо полосатых зонтов и разноцветных столиков теперь красовалась современная вывеска французской кондитерской. Сам Фортескью исчез ещё во время войны. Сначала его судьба оставалась загадкой, но позже выяснилось: его замучил до смерти Волдеморт.       Без него Косой переулок казался иным. Как и без многих других.       И всё же жизнь продолжалась. Новая кондитерская — La Petite Pâtisserie — вполне справлялась со своей ролью. Гермиона заняла свободный столик и углубилась в меню, дожидаясь друзей.       — Гермиона!       Как и ожидалось, Гарри и Джинни подошли с разных сторон — и выглядели совершенно по-разному. На Гарри был коричневый плащ мракоборцев из ОМП — почти как у Шерлока Холмса. Гермиона моргнула: она ещё ни разу не видела его в служебной форме. Он выглядел удивительно взрослым.       Джинни выглядела как настоящая профессиональная спортсменка — тёмно-зелёная квиддичная форма, на груди золотой коготь. Похоже, она трансгрессировала из Уэльса прямо с тренировки.       Гермиона махнула им, и они подошли — оба с настороженными, заботливыми улыбками, на которые она постаралась не обращать внимания.       Первой заговорила Джинни, потянувшись через стол и крепко сжав её руку.       — Ты точно уверена, что у тебя есть на нас время? У вас сейчас, наверное, сумасшедший день. Не нужно впихивать встречи с друзьями в такую короткую поездку. Мы понимаем, что ты вернулась не ради нас.       — Всё в порядке, — ответила Гермиона. — Папа сегодня весь день на операции, и увидеться с ним я смогу только завтра. Так что вы, наоборот, меня спасаете. Я бы просто сошла с ума одна в пустом доме. Спасибо вам. Правда.       Подошла официантка, и они торопливо уткнулись в меню.       Заказав копчёную сельдь с яйцами и не допустив ни одной социальной оплошности, они перешли к разговору о стажировке.       — Ну и как там драконы? — просто спросил Гарри.       На лице Гермионы расцвела улыбка.       — Ты читал моё письмо на прошлой неделе? Про то, как Чарли летает на Норберте и выслеживает браконьеров? Ты бы видел, какой она стала огромной. Можешь поверить, что когда-то она была меньше курицы?       — Точно, — усмехнулся Гарри. — Хагрид тогда совсем потерял голову, пытаясь держать норвежского горбатого у себя в хижине. Пел Норберте колыбельные и скармливал ящики крыс. Может, у него и вышло бы дольше скрывать её, если бы она не оттяпала кусок от Рона…       Он осёкся, и разговор неловко повис. Расставание всё ещё ощущалось между ними.       Гарри провёл костяшкой пальца по лбу — старый нервный жест, который не исчез даже после войны.       — Но выглядишь ты отлично, правда, — осторожно добавил он. — Румыния тебе явно на пользу.       — Это точно! — поддержала Джинни, с одобрением оглядывая её загорелую кожу, окрепшие мышцы на ногах и растущую коллекцию ожогов. — Ты теперь такая закалённая. Продолжай в том же духе — и к Рождеству сможешь потягаться с Гроххом. Спорим, вернёшься с более впечатляющим шрамом, чем у Гарри.       У Гарри дёрнулся глаз.       — Только смотри, чтобы в нём не застрял кусочек Волдеморта.       Гермиона рассмеялась и уже собиралась ответить, когда Гарри заговорил:       — Кстати, извини, что не писал. Я всё ещё не купил новую сову после Бук… — он запнулся и прочистил горло. — В общем, постараюсь исправиться.       — Всё в порядке, — солгала Гермиона. — Я знаю, что у всех дел по горло. Я в основном пишу, чтобы вы знали, чем я занимаюсь. К тому же скоро дел станет ещё больше — по выходным у меня занятия румынским с Чарли. Не обязательно отвечать на каждое письмо.       Гарри заметно расслабился.       — Спасибо, Гермиона. Ты всегда понимаешь.       — И сколько ты ещё здесь пробудешь? — спросила Джинни. В её ярко-карих глазах мелькнуло что-то странное.       — Наверное, не больше недели. Чарли присылает мне доработанные задания по исследованиям, но рано или поздно придётся вернуться в поле. — Она сглотнула и добавила: — К тому же… я хочу обратно. Бэиле-Еркулане начинает казаться домом, а Чарли — отличным наставником. Это была его идея — чтобы я приехала в Англию. Он даже…       Джинни расхохоталась так громко, что и Гермиона, и Гарри вздрогнули. Официантка, уже направлявшаяся к их столику с заказом, резко свернула к соседнему.       — Прости, — фыркнула Джинни, вытирая глаза. — Просто Чарли тоже без конца говорит о тебе.

***

      «Полвторого. Сейчас ему должны вводить общий наркоз и готовиться к удалению опухоли. Мама, наверное, ходит кругами по комнате ожидания для родственников».       Гермиона сглотнула. Поручения и встреча с друзьями подарили ей несколько часов передышки. Теперь нужно было как-то пережить следующие сутки.       Как и следовало ожидать, ноги сами привели её туда, где мысли обычно растворялись без остатка: в «Флориш и Блоттс».       Волшебная книжная лавка была переполнена. Полки до потолка ломились от фолиантов размером с булыжник в кожаных переплётах, крошечных новелл величиной с почтовую марку в шёлковых обложках, учебников с руническими символами и книг, в которых для непосвящённых не было ровным счётом ничего.       Гермиона наугад набрала стопку толстых томов, устроилась по-турецки в укромном углу и растворилась в чтении.       Она так увлеклась «Сводом иероглифов и логограмм», что сначала не заметила, как в проход рядом с ней вошёл мужчина.       Через несколько минут она всё же почувствовала его присутствие. Это раздражало: ей нравились тишина и уединение. К тому же он шумел — резко задвигал и вытаскивал книги, недовольно фыркал и никак не мог определиться с выбором.       Это начинало бесить.       Но она упрямо игнорировала его, почти уткнувшись носом в страницы и отсекая посторонние звуки.       Ситуация достигла предела, когда мужчина начал бормотать ругательства себе под нос. Она отчётливо услышала, как он пробурчал что-то о том, что «ненавидит чёртово Министерство» и что «надо было отправить грёбаного домашнего эльфа».       Гермиона вспыхнула.       Не поднимая глаз, она холодно процедила:       — Если вы вдруг не заметили, это не квиддичное поле. Некоторые люди предпочитают не слушать ругань во время чтения.       Он замер. Гермиона продолжала сверлить взглядом книгу.       Затем раздался ответ:       — Если вы вдруг не заметили, это не библиотека. И некоторые люди предпочитают сначала купить книги, прежде чем портить их своим сопливым носом.       Их взгляды встретились.       Карие — с серыми.       Он ухмыльнулся, явно считая себя победителем раунда.       — Привет, Грейнджер.       — Малфой.