Снова свет

Комната тонула в глубокой, почти осязаемой тишине, нарушаемой только шуршанием одеяла и их собственным дыханием. Майк погасил свет, оставив гореть лишь тусклый ночник, отбрасывающий мягкие тени на стены. — Ложись сюда, — тихо сказал он, отодвигаясь к стене и приподнимая край одеяла. Уилл молча кивнул. Каждое движение давалось ему с трудом; даже аккуратно лечь на правый бок, не задев ушибленное плечо, казалось сложной задачей. Майк наблюдал, как лицо друга искажает гримаса боли, и сердце его сжалось. — Подожди, — внезапно нашлось решение. Майк сел, прислонившись спиной к изголовью и стене. — Вот так. Ложись ко мне. Он протянул руку. Уилл, после секундного замешательства, осторожно пристроился. Он лег не рядом, а на Майка — грудью и животом на его торс, прислонившись щекой к промежутку между его плечом и ключицей. Это положение позволяло оставить больную спину и плечо свободными, не прижатыми к постели. Майк накинул одеяло поверх них обоих. Сначала они просто лежали так, прислушиваясь к биению сердец — частому и тревожному у Уилла, более ровному у Майка. Потом Майк медленно, поднял руку и коснулся волос Уилла. Они были уже почти сухие, мягкие и пушистые на кончиках. Он начал гладить его по голове, медленно проводя пальцами от виска к затылку, разглаживая непослушные пряди. Сначала Уилл лишь глубже вздохнул, прижавшись. Но спустя несколько минут, под размеренные, успокаивающие движения руки Майка, напряжение начало медленно покидать его тело. Дрожь утихла. — Майк? — его голос прозвучал приглушенно, прямо у его ключицы. — Я здесь. — Мне страшно, — прошептал Уилл, и в этих двух словах был весь ужас последних часов. — Не из-за боли. И не из-за темноты на дороге. Майк не переставал гладить его по волосам, давая ему говорить. — Я боюсь, что... что оно снова находит меня. Что дверь в мою голову... никогда по-настоящему не закрывалась. — Его пальцы вцепились в ткань майки Уиллера. — И если оно вернется... если он вернется... он снова будет видеть всё, что вижу я. Чувствовать, что чувствую я. Он узнает о тебе. О том, что для меня важно. И он использует это. Майк помнил. Помнил, как Истязатель Разума говорил с ним голосом Уилла, играл его самыми болезненными воспоминаниями. — Он будет охотиться на тебя, Майк, — голос Уилла дрогнул. — Потому что ты моё слабое место. И он это знает. И я... я не смогу его остановить. Я не смогу защитить тебя. Я стану слабым. Снова. «Снова». Это слово повисло в воздухе, тяжелое и горькое. Майк перестал гладить волосы и крепко, но бережно обнял Уилла за плечи, избегая больного места. — Слушай меня, — сказал он тихо, но с такой непоколебимой твердостью, что Уилл наконец поднял голову, чтобы встретиться с его взглядом в полумраке. — Ты никогда не был слабым. Ты ведь тот, кто выжил. Ты сильный, Уилл. Волшебник. Он аккуратно положил ладонь ему на щеку, проводя большим пальцем по ссадине на виске. — И если эта... дверь приоткрылась снова, мы её захлопнем. Вдумайся просто, у нас есть подруга с супер способностями. Оно не отнимет тебя от меня. Оно не отнимет тебя у самого себя. Понял? В глазах Уилла блеснули слезы — уже не от страха, а от чего-то другого, более сложного и глубокого. — Но что мне делать? — выдохнул он, в его голосе слышалась беспомощность. — Я не хочу быть угрозой для тебя. Майк смотрел на него, и в его темных глазах горела решимость, та самая, что вела партию когда-то в самые тёмные места Хоукинса. — Ты ей не будешь. Завтра... завтра мы начнем думать. Но не сейчас. Сейчас тебе нужно отдыхать. Тебе нужно чувствовать себя в безопасности. Он снова устроил Уилла поудобнее, возобновив нежные, ритмичные движения в его волосах. — И знай, — добавил Майк уже почти шепотом, глядя в потолок, по которому плясали тени от ночника, — даже если на минуту представим самое худшее... что он снова в твоей голове. То он сейчас видит вот это. Видит, что я тебя не бросил. Видит, что ты не один. И что ты его не боишься. Уилл ничего не ответил. Он лишь глубже прижался к Майку, и его дыхание наконец начало выравниваться, становясь глубоким и медленным. Груз страха, может, и не исчез полностью, но теперь его несли на двоих. И пока Уилл, измотанный и травмированный, постепенно погружался в забытье под защитой друга, Майк не смыкал глаз. Он смотрел в темноту, слушал его дыхание. Этой ночью его единственной миссией было быть щитом. Быть тем самым светом на его холсте, который не должен погаснуть. Постепенно веки становились тяжелее. Последнее, что он помнил перед тем, как заснуть — это запах своего шампуня в волосах Уилла. А за окном, в густой черноте хоукинской ночи, где-то на стыке миров тихо шевельнулась тень.