Снова свет

Рация на тумбочке возле кровати Уилла хрипела тихим, ровным шумом. Он смотрел на неё пустым взглядом. Его пальцы были ледяными. Всю ночь после кошмара за ним наблюдала та же тишина, что и во сне — густая, внимательная, недобрая. И решение, пришедшее с рассветом, сидело в горле холодным, тяжёлым камнем. Он должен был сделать это. Пока хватало сил. Пальцы дрогнули, нажали кнопку. — Майк? Ты… ты на связи? Прием. В комнате Майка стоял гул. Не от звука, а от действия. Он с силой запихивал в ящик стола груду комиксов, смахнул старые листки с чертежами рогаток. Беспорядок, который всегда был уютным фоном, теперь раздражал, давил. Он хотел всё перевернуть, выбросить, начать заново. Остановился только перед мольбертом. Картина. Она смотрела на него незавершённым, преданным взглядом. Резкий хрип рации на столе заставил его вздрогнуть. Он налетел на неё, едва не уронив. — Уилл? Да, я здесь. Всё в порядке? — голос его прозвучал неестественно громко в тишине комнаты. — Нет. Не в порядке. Мне… мне нужно поговорить. — Я слушаю. — Майк присел на край кровати, стиснув рацию так, что костяшки пальцев побелели. Он знал. Чувствовал по тону. Улла Майку было понять проще всего. Они с самого детства делили на двоих каждую эмоцию. — Мне снился кошмар. Не просто страшилка… — Уилл говорил медленно, подбирая слова, которые всё равно не могли передать ужас. — Это было как предупреждение. Или план. Он… Векна… хочет вернуться. И он будет использовать нас. Наши связи. Меня. Тебя. Майк почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Мы с этим справимся. Вчера я… — Вчера на тебя напали! — голос Уилла вдруг сорвался, в нём послышались слёзы, которые он пытался задавить. — Я всё узнал от Дастина. Потому что ты мне не сказал. Из-за чего, Майк? Из-за нас? Из-за того, что ты со мной тусуешься? Майк закрыл глаза. Предатель Дастин с его болтливой заботой. — Это не имеет значения… — ИМЕЕТ! — Уилл почти крикнул в рацию, и потом сразу съёжился, понизив голос до шёпота, полного отчаяния. — Это имеет значение. Это только начало. Пока мы… пока мы вместе, ты будешь мишенью. Для них, для всех, для него. Я видел это. В своём сне. А я — слабое место. Шпион. — Не говори так, — прорвалось у Майка. — Ты не шпион. Ты… — А что я, Майк? — перебил Уилл, и его голос вдруг стал ужасающе спокойным, пустым. — Я — тот, кого он выбрал. Я — тот, через кого он придёт. И если он узнает, что ты… что для меня важно… он пойдёт через тебя. Чтобы добраться до меня. Чтобы сломать меня. И у него получится. Майк хотел спорить, кричать, что они сильнее, что они победили. Но слова застревали в горле. Он видел перед собой вчерашних придурков, их тупые, злые рожи. — Так что же нам делать? — тихо спросил он, уже боясь ответа. Пауза. — Нам нужно… побыть отдельно. Какое-то время. Слова повисли в воздухе, холодные и окончательные. Майк почувствовал, как всё внутри него оборвалось и рухнуло в бездонную яму. — Что?.. — Это ради безопасности. Твоей, в первую очередь. Я не могу… я не вынесу, если из-за меня с тобой что-то случится. Уже случилось вчера! А дальше будет хуже. Мы должны… отдалиться. — Это не решение, Уилл! Это бегство! — голос Майка сломался. Он слишком переживал за Уилла, поэтому злился. Злился, что они так похожи, хотя все считают их противоположностями. Злился, потому что знал, что сам бы убежал, как и вчера. Но он всё равно продолжал твердить, ведь он Сердце, — Мы можем бороться! Собрать партию, предупредить… — И навлечь беду на всех? Снова? — в голосе Уилла снова появилась отчаяние, — Нет, Майк. Я не позволю. Не позволю ему использовать меня против вас. Против тебя. Майк молчал. Он смотрел на картину. На холм, на свет, на едва намеченные фигуры, которые должны были идти вместе. Теперь они никогда не будут дорисованы. — Так… насколько? — выдохнул он. — Не знаю. Пока… пока всё не утихнет. Если утихнет вообще. Не звони пока. Не приходи. Я не буду выходить на связь. Прости. В последнем слове «прости» была такая боль, что у Майка перехватило дыхание. — Уилл, подожди… Щелчок. Белый шум. Майк сидел, всё ещё сжимая рацию, в которой теперь шипел только пустой, равнодушный шум. Звук этого щелчка отдался в его ушах оглушительным грохотом, будто захлопнулась не рация, а дверь. Самая важная дверь. Он медленно опустил руку. Взгляд снова упал на картину. Незаконченный закат, незаконченные фигуры. Незаконченное «вместе». Он так долго пытался принять это в себе, теперь отворачивается не он, а от него. Парень встал, и его движения стали резкими, слепыми. Он сгрёб с полки оставшиеся комиксы, швырнул их в угол. Смахнул чашки со стола. Опрокинул стул. Ему хотелось разбить всё вокруг себя. Он бы никогда не позволил бы себе такое поведение на людях, даже самых близких. Но сейчас, когда его никто не видит, хочется разрыдаться и упасть без сил. Ему надоело быть Сердцем. Как он может быть Сердцем, когда его собственное рвётся на части? Боль, бессилие, предательство (хотя он знал, что это не предательство, но чувствовал именно так). Но когда его взгляд снова наткнулся на мольберт, вся ярость испарилась, сменившись ледяной пустотой. Он подошёл и уставился на холст. Рука сама потянулась, чтобы сорвать его, разбить, уничтожить эту незавершённость. Но он не смог. Рука опустилась. Он не тронул картину. Он просто отвернулся, оставив её стоять в комнате, которая теперь казалась вдвое меньше, но в тысячу раз пустее. Незаконченная. Как всё остальное.