Киямат (старая версия)

      Талис не помнил, что случилось после. Не помнил, как его нашли, сбежавшись на душераздирающие вопли; не помнил, как его привели обратно в академию и как устроили допрос, пытаясь проследить его причастность к произошедшему; не помнил, как связались с несчастными родителями Цэцэга, что вскоре примчались, скорбя о единственном сыне и не веря в происходящее так же, как и Талис; не помнил, как его наконец отпустили и не помнил, как он добрался до собственной комнаты, обессиленный и опустошëнный. Кто-то подошёл к нему, кто-то сказал нечто подбадривающее, кто-то даже обнял его, но он не мог в полной мере вспомнить ничего из этого. Всё происходило как в тумане. Цэцэга больше не было. Талис до сих пор не мог этого вразумить, наивно надеясь на то, что его смерть была просто плодом его воображения или ужасным ночным кошмаром; а если эта сцена всё же и была реальна, то увидел он кого угодно, но только не своего милого друга.       На следующее утро он остался в кровати; никто не стал его дëргать и донимать: все понимали, что после такого чудовищного потрясения ему нужно время, чтобы восстановиться. Раскрыв глаза он взволнованно посмотрел на соседнюю, аккуратно заправленную ещё вчера кровать, и к его сперва непониманию, а затем и ужасу вкупе со страшным осознанием, она оказалась пуста. Цэцэг не ушёл с утра пораньше, чтобы умыться и собраться с остальными для разминки – он ушёл навсегда и безвозвратно. Слёзы сами хлынули из очей цвета окена, бушующего ныне в отчаянном шторме. Воспоминания накатили на него, а вместе с ними к горлу подкатила тошнота: перед глазами вспыхнула сцена поедания мёртвого тела несчастного святоземца, и Талис едва сдержался, чтобы не вырвать. Он и представить себе не мог, что боль от потери может оказаться столь внушительной, столь сильной и в действительности тошнотворной, поражающей физически, а не только лишь душевно. А какого сейчас было бедным родителям Цэцэга? Этого он и вовсе вообразить не мог – что его боль перед болью тех, кто потерял своего ребёнка? От этих мыслей ему сделалось ещё грустнее.       Тем страшным вечером меж ними завязался разговор, в момент, когда они остались наедине после всех тех вопиющих процедур, с коими были вынуждены столкнуться. Узнав о том, как близок Талис стал их сыну, убитые горем супруги решили пригласить его на похороны, как и отряд, с которым Цэцэг провёл целый год. Безусловно, Эйен не мог не согласиться. Вся их семья исповедовала ихтизм, как и большиство святоземцев, а значит, процессию нужно было ждать ещё три дня – срок, который, согласно некоторым источникам, Ихтис провела в глубинах Бездны, прежде чем полностью ей отдалась во имя спасения всего человечества. Кто-то трактовал это как скитания её души в загробном мире, а кто-то выражал это иначе, но при любом раскладе данное событие отразилось на традициях самой распространённой религии в их мире, отчего ихтисты обычно выжидали трое суток, прежде чем распрощаться со своими покойниками. Быть может, так они хотели оттянуть момент разлуки? Что ж, пожалуй, у каждого был на это свой ответ.              

***

             Шли минуты и часы – приближался полдень, а Талис до сих пор поднялся только раз, и то только по зову естественной нужды. Силы покинули его тело совершенно, он мог только лежать, да время от времени лить слёзы, когда память и эмоции беспокоили его новой волной. А за окном по невероятнейшему совпадению поднялся чуть ли не настоящий ураган, словно чувства юноши перелились через край и сумели подчинить себе саму погоду. Ветер выл и стонал как от ужасных мук, с силой ударяя ветви в окружающем академию лесу, будто готовый сорвать со своего места не только пожелтевшую листву, но и сами деревья, а может и черепицу с ветхой крыши здания или даже случайных людей, которым не повезло оказаться снаружи. Дождь был подобен водопаду, и в городе наверняка в тот день случился настоящий потоп, когда вода вышла за пределы многочисленных искусственных каналов. Эта буря началась ещё ночью, не прекращаясь после не один день, отчего студентам академии пришлось перебраться внутрь здания, дабы на их занятия она никак не повлияла. В те дни, казалось, так или иначе пострадали все, и даже те, кто о существовании Цэцэга вовсе никогда не подозревал.       Талис услышал, как открылась вдруг входная дверь – он лежал к ней спиной. В ином случае он бы удивился – его товарищи наверняка ещё учились – но сейчас он был слишком подавлен, чтобы хотя бы обратить на этот звук внимание.       – Талис, как ты? – раздался голос Баламута, и сейчас в нём не было и следа его привычной надменности; Талис не ответил, – Я тебе перекусить принёс. Взял в столовой ту самую булочку с северными ягодами, успел ухватить её специально для тебя. Знаю, это не заменит полноценный обед, но ты совсем не выходишь из комнаты, и тебе нужно хоть что-то съесть, – Талис вновь смолчал, – Ну что с тобой, Талис! Совсем расклеился, – вздохнул он, взобравшись к тиводцу, не дожидаясь его ответа, – Давай, ты же врач, сам знаешь, как важно питаться!       – Я не хочу.       – Мало ли, что ты хочешь! Ешь через силу!       – Мута. Прекрати.       Мальчишка взглянул на него с неподдельным сочувствием; рыжевласый юноша всё так же лежал к нему спиной, почти не шевелясь, свернувшись клубком под одеялом. Баламут выдохнул с тяжестью, посмотрев следом на несчастную булочку, ради которой студенты готовы были рвать друг другу глотки, и оставил её на ближайшей тумбочке, после чего вернулся к Талису, пристроившись рядом: худоба обоих парней позволяла им уместиться на узкой кровати.       – Ты можешь выговориться, если хочешь, – произнёс он, спустя некоторое время удручающего молчания, но и Талис не спешил с ответом.       – Я просто до сих пор не могу поверить, что... Что его больше нет... – надломленным голосом заговорил он, мысли было трудно собрать в одну кучу, – Мне всё кажется, что я нахожусь в затянувшемся кошмаре. Что сейчас я проснусь и опять увижу его – живого и здорового, словно... Словно он и не умирал.       – Но ты понимаешь, что этого не случится, – Талис молча закивал, вызвав у Баламута вздох сопереживания, вслед за которым его тонкая рука слегла погладила тиводца по спине.       – Я никогда не думал, что терять кого-то – это так... больно и так тяжело.       – Все мы через это проходим, рано или поздно.       – У тебя тоже кто-то умирал?       Мута помолчал, призадумавшись.       – Моя бабушка умерла, когда я был ещё ребёнком, – поделился он, спустя мгновение, – Но тогда я ещё не понимал концепта смерти в полной мере и потому не сумел растрогаться как следует. Впрочем, она была той ещё брюзгливой каргой, так что вряд ли меня бы это сильно расстроило даже сейчас. Но... – он запнулся, словно понял, что ещё секунда, и он бы выдал Эйену нечто совершенно сокровенное, – А впрочем, не важно.       Талис оставил это без ответа, и на какое-то время комната снова погрузилась в тишину.       – И зачем ему надо было идти в этот чёртов лес? – заговорил Талис с обидой и, скорее, даже злостью, – Сидел бы в комнате, да...       – Талис, ты знаешь, что он не мог не отправиться туда, – напомнил мальчишка, – И потом, он ведь сам ждал этого момента! Думаешь, у него ещё остались бы причины отказываться от миссии?       – Но он был бы жив!       – Да, возможно. А потом умер бы на одном из следующих заданий.       – Ты не помогаешь.       Баламут мрачно вздохнул, желая сказать всё Эйену прямо и без лишних прикрас, но подразумевая чувствительность его натуры и его крайнюю уязвимость в настощий момент, он решил ответить мягче. Во всяком случае, сейчас было не время взывать к его здравомыслию, когда юношу целиком поглотили истязающие изнутри эмоции.       – Ладно. Извини, я перегнул.       – Скажи, Мута, для чего нам даны все эти чувства, если от них мы только мучаемся? –продолжил Талис, и звучал он опустошённо и обессиленно.       – Если бы у нас не было чувств, как бы мы могли называть себя живыми? Лично мне жизнь без эмоций кажется ещё большей пыткой, ведь тогда всё в этом мире теряет свои краски, а значит и всякий смысл. Если бы не было горя, мы не могли бы ощутить всю красоту и драгоценность счастливых моментов, ведь мы бы попросту не ощутили никакой разницы.       – Но теперь я даже не знаю, смогу ли восстановиться.       – Сможешь, конечно. Я же говорю: все через это проходят. Люди умирают каждый день, и это совершенно нормально и естественно. Конечно, никому не хочется терять своих близких, но нужно просто научиться принимать то, что мы все не вечны и ценить то, что мы имеем сейчас.       – Как долго мне это терпеть?       – Ох, ну... Этого я уже сказать не могу. У каждого это проходит по-разному: главное, что всё-таки проходит.       Они снова замолчали, пролежав так ещё несколько минут. Баламут не хотел лишний раз беспокоить Талиса своими разговорами – не он в тот момент должен был выговариваться о том, что лежит на душе. Талис же принимал эти минуты тишины, давая себе немного времени на всевозможные размышления, пускай и изводящие, но по-своему необходимые и в какой-то стени неизбежные. Его следующий вывод поразил своей неожиданностью.       – Это ведь я его не уберёг, Мута.       – Что? – в тот момент мальчишка подумал, что тиводец под влиянием своего состояния произнёс какую-то чушь.       – Я видел сон в тот день и не придал ему значения, – продолжил Талис, – Теперь Цэцэг мёртв, а всё из-за того, что я позволил ему тогда уйти, не предупредив.       – Подожди, какой сон? О чём ты говоришь?       – С тех пор, как я приехал в Святую Землю, я периодически вижу странные сны. Знаешь... Словно мир вокруг исчез, и остался в нём лишь один человек. Если это, конечно, был человек... Я ясно помню яркий, белый свет, исходящий от него, такой же белый, как и его длинные волосы. А ещё колокола... Каждый раз в этих снах я слышу звон колоколов.       – Ладно, и как это связано со смертью Цэцэга? – всё ещё не понимал святоземец.       – В тот день я впервые услышал его голос. Я имею в виду, того существа. «Не отпускай его... Прошу, не отпускай...» – повторяло оно.       В самом деле, Баламут никогда не верил в вещие сны, предсказания и суеверия – быть может, только в раннем детстве, когда мир ещё полон чудес – но в тот миг даже ему стало как-то не по себе.       – И ты считаешь, что речь шла о Цэцэге? – спросил он, стараясь не подавать виду, что его это как-то взволновало: главным образом потому что он понимал, что в нынешнем положении Талису лучше не давать лишних поводов для беспокойства.       – Возможно, если бы я обратил должное внимание на это послание, Цэцэг сейчас был бы жив. Это моя вина, Мута... – голос его вновь надломился, и из глаз покатились новые слёзы.       Ратко только напряжённо вздохнул:       – Ну всё, хватит корить себя, – сказал он своим привычным тоном, – Мы не можем знать этого наверняка. Может, тот человек вообще о чём-то другом говорил! «Не отпускай, не отпускай» – много ли можно понять по этому «не отпускай»? – Талис промолчал, – Послушай. Мы уже ничего не изменим. Хоть ты винишь себя, хоть нет – итог один. Так что толку лишний раз сидеть и накручивать себя? – Талис снова не ответил, чем вновь вызвал вздох со стороны собеседника, – Я не верю в судьбу, Талис, и потому не берусь сейчас утверждать, что всё уже давно было предрешено, и что смерть Цэцэга была неминуема. И всё же я могу точно сказать, что мы не сумеем изменить факт его смерти, как бы нам ни хотелось. Но мы можем изменить наше отношение к этому. Это тяжело. Это дело непростое, долгое, но выполнимое. Время лечит, Талис. И твоя боль пройдёт. Просто нужно понять, как дальше жить с ней.       Удушающая, терзающая тишина снова заполнила собой всю комнату; только неровное, почти неслышное дыхание было в ней с трудом различимо. Баламут не продолжал, давая товарищу возможность немного побыть со своими мыслями. Тот ещё долго изучал их, пытаясь понять собственные чувства и придать им форму в ускользающих от него словах. Всё так же глядя в стену, не меняя позы, он разомкнул уста, осознавая, что ещё немного, и он вновь потеряет над эмоциями всякий контроль:       – Мне никогда ещё не было так страшно в этой жизни. Мне кажется, я уже не сумею забыть весь этот ужас, что я ощущаю до сих пор. Тот миг, когда его пожирали прямо на моих глазах... Я попросту не могу от него избавиться, никак не выброшу этот образ из своей памяти. Знаешь, что я почувствовал в тот момент? Я ощутил себя ничтожным. Маленьким и беззащитным. И чувствую это до сих пор. Моментами я думаю, а если... А если и меня настигнет такой конец?       Талис не мог более сдерживаться, и бесчисленные слёзы прокатились из его глаз, стекая по щекам на и без того мокрую подушку. Не мог он сдерживать и своего голоса, едва ли не срываясь на вой. Он уже понял, что Мута его за это не осудит и никак не приструнит в эти минуты его слабости – святоземский мальчонка знал, как важно ему было сейчас выплеснуть всё то, что уже успело скопиться на его душе, поддерживая его тëплыми объятиями со спины и позволяя ему быть с ним искренним.       – Наверное, думаешь о том, какой же я плакса?       – Каждый человек по-своему справляется с горем, – ответил святоземец, – Кому-то легче лить слёзы, а кто-то наоборот не может плакать. Все мы разные, в конце концов.       – Если честно, я не думал, что ты умеешь быть таким понимающим, – признался Талис, в который раз размазывая по рукаву свои слёзы.       – Я же не монстр какой-то.       И вновь в помещении повисло молчание. Минуты текли, подобно солёным ручьям из глаз Талиса. Груз пережитого давил так сильно, что чуть ли не лишал возможности дышать, и Эйен теперь едва ли мог оставаться с открытыми глазами, ведь энергии в нём не осталось совершенно.       – Мута, я устал... – спустя время прошептал Талис в бессилии.       – Я понимаю. Я могу уйти, если ты хочешь, – промолвил Ратко в ответ.       – Я не уверен, хочу ли быть сейчас один.       – Тогда можем просто полежать и помолчать. Или просто сменить тему. Как ты на это смотришь?       – Я не хочу разговаривать. Но... – он засомневался, поняв, как глупо может прозвучать его просьба, да ещё и в глазах такого человека, как Баламут, но всё же нашёл в себе силы ему довериться, – Может... Может, ты мне что-нибудь расскажешь?       – Сказку, что ли? – беззлобно усмехнулся Мута, но к его удивлению Талис ответил на эту шутку решительным кивком, – Ты серьёзно? – Талис снова закивал, и святоземец отчего-то ощутил какую-то неловкость, – Ну... Ну ладно, если тебе правда это сейчас необходимо... А какую?       – Любую. Главное – добрую, с хорошим концом.       – Что ж, дай-ка подумать, – вздохнул Баламут, обратив взгляд к потолку в раздумьях о подходящей истории, – Ну, слушай...       

***

             В эту ночь Талису приснился кошмар: юноша подскочил в своей кровати, отчаянно хватая ртом воздух, подобно выброшенной на берег рыбе. Взгляд сфокусировался на кровати Цэцэга; сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из юношесной груди, отдаваясь неприятной пульсацией в висках. Секундный жар сменился леденящим холодом, как следствие покрывшей всё его тело испарины. С ужасом он вспоминал фрагменты своего сновидения, чудовищными вспышками мелькающими перед глазами. Он снова увидел смерть Цэцэга. Снова увидел его мёртвое, изуродованное тело в когтистых лапах. Снова посмотрел в безжизненные глаза, навсегда завпечатлившие истинный ужас его последних секунд. А после череды несвязной бессмыслицы перед ним предстал его лик, на месте которого красовалась жуткая, чëрная, всепоглощающая бездна. Мертвец тянулся к нему, пытался ему что-то сказать, но произнесëнные им слова уже успели утонуть в глубинах памяти Талиса. Чудовищная какофония душила, на глазах выступили слёзы, и он не знал больше, куда деваться от этого безумия, с трудом подавив жалобный, тихий скулëж.       Первая ночь также выдалась неспокойной, но сюжеты тех снов растворились в беспокойной пелене, навеянной его скорбью. Сегодня всё было иначе. Он не мог сказать точно, сколько это продлилось, и когда он успокоился, вновь приготовившись ко сну, да и настал ли этот сон вообще, либо же он провалялся, не смыкая глаз до самого утра и тревожно вслушиваясь в завывания бушующей за окном бури…              

***

             В один момент вернулся Митра. Талис тогда впервые за это время спустился вниз; зенита он приветствовал глазами, полными скорби, и в серо-бирюзовых очах напротив отразилось такое же отчаяние.       – Митра! – слова застряли у него в горле, и изнутри у него вышло только жалобное хныканье.       Ведь Митра тоже был с ним близок и для него это наверняка было такой же потерей, как и для Талиса. Эйен не представлял, как ему удавалось держать чувства под контролем и сохранять обыденную сдержанность, но он знал, что глубоко внутри ему тоже было больно. Юноша двинулся к подавленному тиводцу, в следующий миг заключив его в объятия, крепкие и очень чувственные, в которых они бы сумели отыскать столь необходимую им обоим поддержку. Талис прижался к Митре, вновь принявшись лить слёзы, а тот лишь успокаивающе гладил его по спине, как бы говоря «всё хорошо, я здесь».       – Электия, – тихо молвил он, – просила передать свои соболезнования. Она не думала, что всё случится... так.       Эйен содрогнулся от этих воспоминаний. В конце-концов, ведь это она надоумила его уйти из академии! Сбежать, невзирая на запреты и на риск быть съеденным, чтобы затем самым жестоким образом понять, что уже поздно. Талис не знал, что ему испытывать, и не ведал, куда деваться от этих эмоций, кусая нижнюю губу, чтобы хоть как-то сдерживать бесчисленные всхлипы.       – Не могу даже вообразить, что тебе пришлось испытать в тот момент, – с горечью говорил Митра, пока Талис, захлëбываясь в слезах, прижимался к нему, как к единственной в этих стенах опоре и поддержке, – Его смерть – это великая потеря для всех нас. Не только потому что он был мне близким другом. Он был словно лучик солнца в нашей мрачной компании: одной его улыбки хватало, чтобы любой день стал хорошим. Отчего же жизнь всегда забирает у нас лучших...       Какое-то время они стояли так, в объятиях разделяя общую утрату и молча раздумывая над страхами этой жизни. За эти минуты они не проронили ни слова, но отчего-то знали, что только они способны сейчас в полной мере друг друга понять. Кто бы мог подумать, что юноша, с коим Талис до этого почти не разговаривал, в тот миг вдруг станет ему ближе кого-либо на свете?       – Следствие показало, что он был парализован, – вновь заговорил зенит; Талис немного отстранился, взглянув на него с непониманием, – Отчёт разведчиков оказался неверным: в том месте нас ожидали далеко не только ергены. На самом деле, чудовищ там оказалось намного больше того количества, с которым без проблем сумел бы справиться начинающий отряд, так что я не удивлюсь, если в этом оказались замешаны Аксолотли. В любом случае, в тот день мы столкнулись с миркками. Их яд парализует, после чего каждый станет лёгкой добычей. Такой же яд был найден у Цэцэга в крови.       Внутри у Эйена всё заледенело: представлять, как тебя, застывшего на месте, пожирают заживо, пока ты можешь только наблюдать и молиться о том, чтобы эта пытка скорее закончилась, было попросту невообразимо.       – Но это ещё не всё, – продолжил Митра, – Его смерть наступила не от миркки. Не знаю, как, но ему, похоже, удалось от неё оторваться, однако его это не спасло. Его тело было истерзано когтями и зубами хампов. Это его и убило.       – Постой, я же своими глазами видел, как его поедало то речное чудище! Какие ещё хампы?       – Талис, я тоже не знаю. Я говорю лишь результаты судмедэкспертизы.       – Бред какой-то...       – Бред или не бред, но картина вырисовывается очень странная. Сперва его парализовали миркки. Затем он каким-то образом сумел от них сбежать, а после угодил в лапы хампов. Они его убили, но и здесь история не заканчивается, – на лице Талиса отразилась высшая степень недоумения, – Что-то вынудило их оставить свою жертву. А потом его тело каким-то образом оказалось в лапах того брюкриса, которого ты видел на берегу реки.       – То есть... Не он убил Цэцэга?       – Брюкрисы падальщики. Они почти не нападают, предпочитают лакомиться уже мёртвыми телами, – рыжий промолчал, погрузившись в раздумия в попытках переварить полученную информацию, – Есть ещё кое-что, что меня здесь напрягает. Насколько я понял, увечья, которые получил Цэцэг после столкновения с хампом, были... крайне необычными.       – Что ты имеешь в виду?       – Обычно любой террибилис нападет с целью убить. Не важно, какими методами и не важно, что он сделает с телом после – почти что любой террибилис человека хочет в первую очередь убить. Но судя по состоянию тела Цэцэга, на него не просто напали, а затем растерзали. Похоже, этот хамп напротив старался оттянуть момент его смерти насколько это возможно, – воздух покинул лёгкие Эйена; он знал, что это значит, и оттого где-то внутри в нём подступала тошнота, – Над ним издевались, Талис. Его поймали специально, чтобы помучить. Разве это не странно для террибилиса?       Эйен слабо попятился назад, упав на ближайшую кровать – от таких ужасающих новостей его вновь окутали вялость и отчаяние. Он был больше не в силах это слушать. Он не желал об этом думать, хотя и понимал, что теперь для него это будет неизбежно. Какое же мерзкое состояние...       – Мне нехорошо... – тихо произнёс он, глядя куда-то в пустоту.       – Прости, – раскаялся зенит, – Мне просто показалось, что ты должен знать о случившемся. Я не буду тебя больше беспокоить.       Сил Талиса хватило мишь на то, чтобы кивнуть, не произнеся ни слова. Митра покинул его, и он снова оказался наедиене с собой и мраком своих дум, не ведая им завершения.              

***

             Руки Талиса крепко сжимали фиодх. Дождь закончился совсем недавно, и балкон, на который выбрался юноша в поисках уединения, всё ещё был покрыт влагой. Он вдохнул поглубже свежий запах сырости: капли воды омыли собою землю и лес, пробудив их природный аромат. Небо всё так же было сплошь покрыто тучами, не пропускавшими и единого солнечного луча, и всё же на улице было достаточно светло. Юношу обдало осенней прохладой, дуновение ветра словно напомнило ему о цели его визита, сподвигло его отнять взор от печального пейзажа.       Плектры легли на струны. Новый вздох наполняет уверенностью грудь Талиса. Длинные ресницы смыкаются, и он полностью отдаётся своей игре, а немного погодя из его уст начинают литься слова песни, что, вопреки их с Цэцэгом обещанию, он заканчивал сам.              

Тьма и страх властвуют в землях

      

Где сражения текут как река

      

Где жизни дрожат в петлях

      

Появится надежды рука

      

      

Отважных не страшить тьмою

      

Два героя с помыслом чистым

      

Между закатом и алой зарёю

      

Путь вечно будет тернистым

      

      

И пока камелии цветут

      

Чудовища и ветер шальной

      

К приключениям нас приведут

      

Дабы подарить миру покой

      

      

Под луною ходить здесь опасно

      

Лотос не распустит больше бутон

      

Умирает сердце моё ежечасно

      

И плачет только о нём

      

      

Именем Господа зверства творятся

      

Живых пугает судьба

      

Кошмары ночи воплотятся

      

Начнётся культа игра

      

      

Кружиться в танце смерти будут

      

Лебедь с красногрудой птичкой

      

Пока не озарится всюду

      

Месяц истинным обличием

      

      

После нас останется лишь время

      

Лишь оно одно будет здесь всегда

      

Я всего лишь чужеземец

      

В ледяных людских сердцах

      

      

Воспоминания в души глубине

      

Теплятся, рисуя твой портрет

      

Наша встреча теперь лишь во сне

      

Ведь тебя со мной больше нет

             Стих последний аккорд, а вместе с ним, казалось, стихло и то удушающее горе, истязавшее его все эти дни. Неведомым образом Талис вдруг ощутил смирение, умиротворение и даже некую лёгкость. Буря, так долго бушующая за окном, наконец улеглась, а следом утих и ураган в его душе. Он снова раскрыл бирюзовые очи. Сейчас ему нежно улыбалось солнце, будто сам Цэцэг снизошëл к нему с небес, пробившись солнечным лучом сквозь облака. Талису снова захотелось заплакать, но слёзы больше не шли: сейчас ему было до удивления спокойно, он вновь ощутил себя живым. Странно ли это? Сейчас ему было так радостно...        – Я ужасно соболезную тебе, – молвил Сэмюэль, что всё это время стоял позади, слушая чувственную игру юноши. Он тяжело вздохнул, отбрасывая все сомнения, прежде чем продолжить, – Знаю, это не то, что ты сейчас хочешь услышать, но прошу, вернись в Тивод, пока ещё не слишком поздно.       Талис протяжно выдохнул, стараясь держать эмоции под контролем. Ну зачем ему понадобилось так омрачать его избавление от горечи утраты?       – Нет, Сэм. Я не вернусь.       – Почему? Ты ведь сам видел, какой конец ожидает ликвидаторов! На примере собственного лучшего друга видел! Пожалуйста, Талис, ты ещё можешь повернуть назад.       – Я сказал – нет. И вообще, что ты заладил с этим Тиводом? – повернулся он с раздражением, – Меня, значит, домой гонишь, а сам-то что? Что же ты не вернёшься в Дисглерио?       – В отличие от тебя у меня выбора нет, я обязан отучиться в этой академии.       – Хорошо, тогда считай, что я тоже обязан.       – Да? Перед кем? – продолжал Сэмюэль, нахмурив белоснежные брови.       – Да хотя бы перед самим собой! Сэм, поверь, у меня тоже есть причины здесь находится. Может, это не что-то неизбежное, как у тебя, или что-то возвышенное, как у Цэцэга, но они есть, и они важны для меня. Поэтому я не вернусь.       – В Тиводе на данный момент безопаснее, – не унимался виконт, – Послушай, все твои проблемы поправимы, но ты не сумеешь ничего изменить, если будешь просто от них убегать.       – Да что ты знаешь о моих проблемах!?       – Куда больше, чем ты можешь представить.       – И что же, мне начинать тебя бояться?       – Бойся. Это будет верное решение.       Талис застыл на месте, колеблясь в гневе: эмоции распирали его изнутри, как и желание высказать виконту всё, что скопилось в нём за это время. Другая же его часть страдала от бессилия и нежелания продолжать этот бесцельный диалог, как и от нежелания ещё больше усугублять своё только-только улучшившееся состояние. Спустя пару мгновений чаща весов склонилась в нужную сторону, и ему ничего более не оставалось, кроме как раздражённо вздохнуть, переборов свои импульсивные позывы, чтобы ответить санту чётко и ясно:       – Сэм. Я всё решил. Тебе меня не переубедить.       Талис не сумел понять, что крылось тогда в глазах виконта, но было очевидно, что он хотел ему что-то возразить, вновь воззвать к его уму. И всё же что-то его остановило. Быть может, осознание бессмысленности своих слов перед упёртостью рыжего тиводца? Этого нельзя было сказать наверняка, и всё же он ответил:       – Хорошо. Как скажешь. Это твой выбор. Только когда поймёшь, что жалеешь о своём решении, не говори, что я тебя не предупреждал и не просил вернуться обратно, когда такая возможность у тебя ещё была.              

***

             Близился день погребения Цэцэга, а значит, настала пора подготовиться к этому событию. С досадой принялся юноша рассматривать свой гардероб – ведь он попросту не мог не появиться! – чтобы обнаружить, что не взял с собой ни единого элемента одежды чёрного цвета: цвета, что в Тиводе надевали только на похороны, а после не снимали, пока не закончится траур. Неужели он настолько был далёк от реальности, прячась в наивных грëзах о том, что всё непременно будет хорошо? Он знал, что этот день когда-нибудь настанет – пусть даже не с Цэцэгом, а с кем-нибудь другим – знал и всё равно не желал признавать, не желал верить, что здесь его жизнь рискует стать ещё большей пыткой, чем на Родине. А ведь его отговаривали, его предупреждали: и отец, так долго читающий ему нотации, и мать, что умоляла его одуматься, и братья с сëстрами, и бедная Айлеат. Даже Сэмюэль попросил его вернуться, а затем и Балдж вновь напомнил о тяжëлой ноше ликвидаторов, но он не слушал, отчаянно пропуская все наставления мимо ушей. А каков итог? Жестокость жизни, к которой он, как оказалось, был совершенно не готов.       Ветер, яростно колышащий деревья за окном во время беспощадного грома прошедших дней улëгся, но дождь продолжил поливать Святую Землю холодными каплями. Тем не менее, Талис был вынужден покинуть стены общежития, предварительно одолжив зонтик у одного из соседей по комнате. Стук колёс знакомого поезда звучал в такт дождевым каплям, навивая воспоминаний о прежних беззаботных деньках. Улицы Арари всё так же полнились людьми, что даже в такую погоду находили куда торопиться. Спустя некоторое время блужданий, Талис набрëл на нужное заведение; оставалось только найти сари по размеру, что, впрочем, было не так уж и сложно из-за их бесформенности и изначального предназначения – скрыть от чужих глаз любые очертания тела. Всеобъемлющая целомудренность тиводцев, а вместе с тем и суровые температуры в пустынном кратере, вынуждали их покрываться целиком и полностью, оставляя на виду только глаза, лоб, часть щëк и некоторые локоны. Талиса ужасно раздражали эти ограничения почти всю его осознанную жизнь, но как у среднего сына Эйенов у него не было возможности противиться этому негласному закону.       – Чëрный цвет Вам к лицу, – заметил консультант в момент, когда уже переодевшийся тиводец встал напротив зеркала.       В ответ на столь вопиющую в контексте фразу Эйен посмотрел на него с такой болью и огорчением, что никакие слова не сумели бы выразить его чувства яснее глубокого моря его глаз.       – Ох, прошу прощения, – тут же спохватился мужчина, – Я не в этом смысле.       – Мне кажется, Вам не помешает лишний раз подумать, прежде чем что-то сказать, – злостно отрезал Талис, даже не беспокоясь о том, как грубо могли бы прозвучать его слова – слова консультанта ранили его куда сильнее.       На главной площади он снова обратил внимание на статую Богини. Как и в первый день в Святой Земле, он подошёл к ней, благоговея перед её величием даже несмотря на свои взгляды. Ихтис продолжала стоять непоколебимо, её меч высился к самым небесам, словно она была готова бросить вызов целому миру и непременно перед ним выстоять – Талиса в ней это восхищало.       – Как же Ты со всем этим справлялась? – прошептал он, не сводя взгляда с прелестного лика, – В твоей жизни было куда больше боли и разочарований, так почему же мне так сложно двигаться вперёд? Вот бы мне хоть долю Твоей силы...       Но Ихтис не ответила ему. Конечно, ведь она же просто статуя. Образ давно почившего демиурга...       Тем вренем часы пробили полдень, вернув тем самым Талиса в реальность. Задерживаться здесь было более нельзя, и юноша, в последний раз подняв глаза на девушку, покинул это место под стеной дождя.              

***

             А дождь всё лил и лил, словно сами небеса плакали над смертью такого человека. Во время процессии Талису не удалось в поснедний раз посмотреть на друга – Цэцэга хоронили в закрытом гробу – что, пожалуй, было даже к лучшему; Эйену до сих пор снились кошмары. Убитые горем родители юноши были не в силах держать перед другими лицо, но никто даже и подумать не мог о том, чтобы их за это попрекнуть – такая потеря подкосила всех, кто был знаком с их светлым сыном, что уж говорить о тех, кто подарил ему жизнь. Мужчины старались держаться, позволяя себе лишь скупые слëзинки, девушки рыдали навзрыд, и Талис вновь невольно плакал вместе с ними, глядя, как в холодную землю погружается гроб, пока ихтистская священнослужительница возносила молитвы Богине. Он не скрывал своей боли и не притворялся сильным, перед Цэцэгом он хотел быть настоящим. Вместе со своими слезами он хотел выплеснуть всё, что ещё могло в нём остаться после такого потрясения, отдать в этот миг другу всё без остатка, а после отпустить его навсегда, позволив этой чистой душе упокоиться с миром.       Митра стоял рядом с ним, усиленно стараясь захоронить своё горе глубоко внутри. Его глаза не отрываясь смотрели на могилу, но его ладонь с нежностью держала руку Талиса; кто знает, может, в этом жесте он искал успокоения? Во всяком случае, никто этого не заметил, и юноши так и простояли, сплетя пальцы, до самого конца.       На короткое мгновение зенит посмотрел куда-то в сторону: там, вдали, за стеной дождя одиноко стояла женская фигура и наблюдала, не считая нужным подойти. Она знала, что Митра её видит, как знала и том, чем сейчас рискует. Они пока не были знакомы лично, но оба понимали, что день встречи их вот-вот настанет.       Гроб скрылся, опустившись под землю. Талис взглядом провожал дорогого сердцу друга в этот последний путь, понимая, что это, пожалуй, последние минуты, когда он его видит. Гроб, тем временем, неспешно засыпали, пока он стал совсем незаметен во влажной земле. Похоронная процессия мало-помалу начинала подходить к своему концу...       – Прощай, Цэцэг.