За стеклом

Утро пришло крадучись, мягкими серыми лапами, просочившись сквозь неплотно задёрнутые шторы. Эмма открыла глаза и несколько секунд просто лежала, привыкая к реальности. Тёплая тяжесть руки Дженны на своей талии. Размеренное дыхание у самого уха, влажное и ровное. Тишина, наполненная только этим дыханием и редкими звуками просыпающегося города за окном — где-то далеко проехала первая машина, залаяла собака, хлопнула дверь подъезда. Она позволила себе минуту — целую минуту — просто лежать, чувствуя тепло другого тела, слитное биение двух сердец в одном ритме. Пальцы Дженны были расслаблены, лежали на её талии тяжело и доверчиво. Эмма смотрела на эти пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями, с маленьким белым шрамом на костяшке указательного. Она вдруг поймала себя на мысли, что запоминает. Каждую деталь. Каждую линию. Потому что это утро — оно особенное. Одно из тех, что остаются с тобой навсегда, даже если потом случится что угодно. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, начала высвобождаться из объятий. Дженна во сне нахмурилась, её пальцы сжались на ткани футболки Эммы, удерживая. Эмма замерла, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, глухими быстрыми ударами. Она ждала. Тишина. Дженна вздохнула, разжала пальцы и перевернулась на другой бок, подтянув одеяло к подбородку, поджав колени к груди — по-детски, беззащитно. Эмма выскользнула из кровати с грацией, которой позавидовал бы профессиональный взломщик. Босые ноги ступили на прохладный деревянный пол. Она обернулась. Дженна лежала на боку, лицом к стене, тёмные волосы разметались по подушке тёмным веером, обнажая бледную шею с выступающим позвонком. Плечо мерно поднималось и опускалось. Край одеяла сполз, открывая лопатку. Эмма сделала шаг назад, к кровати, и осторожно, едва касаясь, поправила одеяло, укрывая Дженну. Та что-то пробормотала во сне — неразборчивое, мягкое — и зарылась лицом в подушку. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на мёд. Она не могла назвать это чувство. Боялась назвать. Слишком рано. Слишком страшно. Слишком много всего стоит за этим одним словом. Она вышла из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Ручка повернулась с едва слышным щелчком — Эмма замерла, прислушиваясь. Тишина. Дженна не проснулась. В ванной было прохладно и тихо. Эмма закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула — долго, шумно, позволяя утреннему напряжению вытечь из тела. Включила свет. Зеркало над раковиной отразило её — растрёпанные волосы, припухшие со сна губы, глаза, в которых всё ещё теплился удивлённый свет. Она открыла кран с горячей водой, подождала, пока пар заполнит пространство. Разделась медленно, аккуратно складывая футболку на стиральную машину. Шампунь Дженны стоял на полке в душе — мятно-цитрусовый, уже наполовину пустой, с чуть облупившейся этикеткой. Эмма взяла его, понюхала. Этот запах теперь ассоциировался у неё с уютом, с безопасностью, с Дженной. С тем, как та пахнет после душа — свежестью, теплом, чем-то неуловимо родным. Она шагнула под горячие струи и зажмурилась от удовольствия. Вода обожгла плечи, потекла по спине, расслабляя мышцы, которые она даже не осознавала напряжёнными. Она стояла так долго — пять минут, десять, — позволив мыслям течь свободно, как эта вода. Она думала о вчерашнем дне. О прогулке в парке, о том, как они держались за руки, как пальцы Дженны переплетались с её пальцами — естественно, будто так было всегда. О том, как Дженна купила ей кофе в маленьком киоске и они сидели на скамейке, наблюдая за утками, и Дженна рассказывала о своём детстве, об отце, о первой машине. О вечернем ужине — свечи, цветы, стейк, который Дженна приготовила с такой тщательностью, будто от этого зависела её жизнь. О том, как они заснули в обнимку, и это было самое безопасное чувство в мире. Она думала о Дженне. О том, как та смотрит на неё — не как на жертву, не как на свидетеля, не как на наследницу империи. Как на человека. Как на Эмму. Как на ту, кого можно коснуться, обнять, защитить. Как на ту, кто важна. Она думала о том, что будет дальше. Когда всё это закончится. Когда уйдёт угроза, когда можно будет дышать полной грудью, выходить на улицу без оглядки, спать по ночам без кошмаров. Останется ли Дженна рядом? Или то, что между ними — просто иллюзия, порождённая страхом и адреналином, близостью смерти и необходимостью доверять? Она не знала ответа. И это было страшнее любой угрозы. Эмма выключила воду. Тишина, наступившая после шума, была густой и плотной, как вата. Она взяла полотенце — пушистое, тёплое, пахнущее кондиционером, которым пользовалась Дженна. Завернулась в него, постояла минуту, собираясь с мыслями. Потом вытерлась насухо, обернула волосы вторым полотенцем и подошла к зеркалу. Она провела пальцем по запотевшей поверхности, стирая полоску тумана. В образовавшемся чистом прямоугольнике отразилась она сама — влажные волосы, раскрасневшаяся кожа, блестящие глаза. Она почти улыбнулась своему отражению. Почти. Она нашла расчёску в шкафчике, аккуратно расчесала волосы — медленно, тщательно, проводя зубьями от корней до самых кончиков. На полке стояли духи — «Flowerbomb» от Viktor & Rolf, знакомый, любимый аромат. Она замешкалась на секунду, потом всё же взяла флакон и брызнула на запястья и шею. Запах цветов и ванили окутал её мягким облаком, смешиваясь с паром и чистотой. Она вышла из ванной, оставляя за спиной клубы пара, и на цыпочках вернулась в спальню. Дженна спала в той же позе, даже не шевельнулась. Дыхание было ровным, глубоким. Эмма бесшумно открыла шкаф — дверца чуть скрипнула, она замерла, прислушиваясь. Тишина. Дженна спала. Она провела пальцами по вешалкам. Футболки, джинсы, пара блузок, лёгкий свитер. И вдруг наткнулась на то, что искала — мягкий серый трикотажный свитер с широким горлом, объёмный, уютный, пахнущий Дженной. Она вытащила его, приложила к себе перед зеркалом. Свитер был ей велик — рукава свисали ниже запястий, плечи опускались, — но это было именно то, что нужно. Свобода. Уют. Безопасность. Как будто Дженна обнимает её, даже когда её нет рядом. Она надела его, потом мягкие домашние брюки, которые нашла на нижней полке. Посмотрела на себя в зеркало на дверце шкафа. Из отражения на неё смотрела девушка в одежде своей... кем была ей Дженна? Подругой? Защитницей? Кем-то большим? Она не знала. Но выглядела она... счастливой. Умиротворённой. Спокойной. Эмма улыбнулась себе, тихо вышла из спальни и спустилась вниз. Кухня встретила её утренней прохладой и полумраком — шторы всё ещё были задёрнуты после вчерашнего вечера. Эмма подошла к окну, раздвинула ткань. Серое, ещё сонное небо, влажный асфальт — ночью прошёл дождь. Капли всё ещё стекали по стеклу, оставляя прозрачные дорожки, собираясь в маленькие лужицы на подоконнике. Где-то вдалеке залаяла собака, отозвалась другая. Город просыпался. Она включила свет. Кухня осветилась мягким жёлтым сиянием, разгоняя утренние тени по углам. Вчерашние цветы — белые розы и фрезии — стояли на подоконнике в простой стеклянной вазе, уже опустив головки, но всё ещё источая тонкий, едва уловимый аромат. Эмма коснулась пальцами одного из бутонов. Лепестки были прохладными, влажными, нежными. Она поднесла руку к лицу, вдохнула запах. Свежесть. Грусть. Красота, которая уходит. Она открыла холодильник. Внутри было аккуратно, по-холостяцки функционально. Яйца в картонной упаковке, молоко в прозрачной бутылке, масло в маслёнке, сыр в вощёной бумаге, овощи в пластиковом контейнере, остатки вчерашнего стейка, банка с домашним вареньем — чёрная смородина, на крышке наклейка с надписью «мама» круглым почерком. Эмма провела пальцем по этой наклейке. Мама Дженны. Женщина, которая варит варенье и пишет на банках. Которая ждёт, что дочь выйдет замуж и родит детей. Которая не знает, что её дочь... Она отогнала мысль. Не время. Не сейчас. Эмма достала яйца, молоко, масло, нашла муку в верхнем шкафу. Достала большую стеклянную миску, венчик, сковороду. Всё двигалось медленно, почти ритуально. Утро. Завтрак. Забота. Блинчики. Она умела их готовить. Мать учила её в детстве, когда Эмме было лет семь и она всерьёз верила, что станет шеф-поваром, а не наследницей многомиллионной империи. Они стояли вдвоём на кухне их огромного дома — мать в шёлковом халате, Эмма в пижаме с единорогами, — и мать терпеливо объясняла, почему тесто должно отдыхать, почему первый блин всегда комом, почему масло должно быть комнатной температуры. Эмма тогда не понимала. Сейчас понимала. В каждом движении была память. Она разбила яйца в миску, добавила щепотку соли, немного сахара — совсем чуть-чуть, Дженна не любила слишком сладкое. Взбивала венчиком — быстро, по кругу, пока яйца не превратились в однородную жёлтую пену. Вливала молоко тонкой струйкой, продолжая взбивать. Просеивала муку — снова взбивала, до гладкости, до блеска, пока тесто не стало однородным, без единого комочка, тягучим и блестящим. Добавила растительное масло, ещё раз перемешала. Движения были размеренными, почти медитативными. Мысли успокаивались, выстраивались в ровные линии. Венчик стучал о стенки миски — ритмично, успокаивающе. Эмма не думала об угрозах, об отце, о брате, об убийце, который где-то там, в городе, возможно, уже планирует следующий шаг. Здесь, на этой кухне, в этом доме, рядом с этой женщиной, не было угроз. Только тесто. Только сковорода. Только утро. Она поставила сковороду на огонь, смазала маслом кусочком сливочного масла, которое зашипело и растеклось золотистой лужицей, пузырясь и потрескивая. Первый блин вышел комом — всегда так, это закон физики, мать говорила. Второй — почти идеальный, только чуть порвался по краю. Третий — идеальный. Тонкое золотистое кружево, нежное, прозрачное по краям, с тёмными пятнышками поджаренного теста. Она поддела его лопаткой, перевернула одним лёгким движением. Другая сторона была такой же золотистой. Она складывала блинчики стопкой на тарелку, накрывала чистым полотенцем, чтобы не остывали. Стопка росла — пять, семь, десять. Тёплый пар поднимался из-под ткани, пахло маслом, ванилью, уютом. Параллельно вскипятила воду в чайнике. Нашла банку с кофе, засыпала в кофеварку. Запах свежемолотых зёрен наполнил кухню, смешиваясь с ароматом блинчиков, масла, ванили. Эмма накрыла на стол — две тарелки, чашки, приборы. Достала из холодильника масло, нашла в шкафу кленовый сироп — настоящий, канадский, в стеклянной бутылке в форме кленового листа. Поставила в центр стола. И варенье. Она открыла банку, понюхала — густой, терпкий аромат лета, чёрной смородины, бабушкиного сада. Провела пальцем по внутренней стороне крышки, лизнула. Кисло-сладко, идеально. Она стояла у плиты, переворачивая очередной блин, и не слышала шагов. Только почувствовала — лёгкое колебание воздуха, тёплое, сонное присутствие за спиной. Запах сна и шампуня. А потом руки Дженны легли ей на талию, подбородок опустился на плечо. — Доброе утро, — прошептала Дженна, и её голос был хриплым, низким, с той особенной утренней глубиной, от которой у Эммы внутри всё сжималось и разжималось, как пружина. — Доброе утро, — ответила Эмма, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Лопатка в её руке дрогнула. — Ты рано. — Ты ушла. — Дженна говорила в её плечо, почти касаясь губами ткани свитера. — Я проснулась, а тебя нет. Подумала, что мне всё приснилось. — Не приснилось, — тихо сказала Эмма. — Я здесь. — Да. — Дженна вздохнула, прижимаясь теснее, уткнувшись носом в изгиб шеи. — Я чувствую. Она стояла так, обнимая Эмму со спины, и, казалось, не собиралась отпускать. Эмма продолжала готовить — наливала тесто на сковороду, ждала, пока схватится, переворачивала. Дженна не мешала, просто была рядом, дышала в её свитер, грела. Её пальцы лежали на талии Эммы спокойно, тяжело, доверчиво. — Ты опять готовишь, — сказала Дженна спустя минуту. Голос был сонным, удовлетворённым. — Я начинаю привыкать. — Это плохо? — Это опасно. — Дженна поцеловала её в плечо, прямо через ткань. — Если ты будешь готовить мне завтрак каждое утро, я никогда не отпущу тебя. Эмма замерла на секунду, лопатка зависла в воздухе над сковородой. Потом продолжила движение, переворачивая блин — аккуратно, чтобы не порвать. — А если я не хочу, чтобы меня отпускали? Тишина. Длинная, тягучая, как мёд. Дженна молчала так долго, что Эмма почти пожалела о своих словах. Почти. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шипение сковороды. Потом Дженна уткнулась лицом в её плечо и выдохнула — долго, шумно, словно сбрасывая груз. — Тогда не буду, — сказала она. Голос был глухим, приглушённым тканью, но Эмма расслышала в нём всё. Всё, что Дженна не говорила вслух. Всё, что сама боялась произнести. Обещание. Клятву. Приговор. Она выключила конфорку, сняла сковороду с плиты. Повернулась в кольце рук Дженны лицом к лицу. Дженна выглядела сонной, растрёпанной, в старой футболке и домашних штанах, под глазами всё ещё залегли тени, но улыбка была мягкой, почти нежной. Она смотрела на Эмму так, будто та была ответом на вопрос, который она задавала себе всю жизнь. — Ты мылась? — спросила Дженна, касаясь кончиками пальцев влажных волос Эммы. Прядь намоталась на палец, блестящая, тёмная. — Да. Не хотела тебя будить. — Будить меня можно и нужно. — Дженна зевнула, прикрывая рот ладонью. — Ладно, я быстро. Только душ и кофе. Много кофе. — Кофе готов. — Эмма кивнула на кофеварку. — И завтрак. Не торопись. Дженна посмотрела на накрытый стол, на стопку блинчиков под полотенцем, из-под которого всё ещё поднимался тонкий пар, на цветы на подоконнике, на банку с вареньем, которую Эмма достала и поставила в центр. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? благодарность? нежность? — и исчезло, спрятанное за привычной маской. — Ты невероятная, ты знаешь это? — сказала она тихо. — Я скоро. Она ушла наверх, а Эмма осталась на кухне, чувствуя, как внутри разливается то самое тёплое, пугающее чувство. Она налила себе чашку кофе, села за стол и стала ждать. Дженна вернулась через двадцать пять минут — свежая, собранная, в тёмно-синих джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами. Волосы всё ещё были влажными на концах, пахло её шампунем и лёгким парфюмом — древесным, с нотками бергамота. На шее — тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской, которую Эмма раньше не замечала. Кулон блеснул в утреннем свете — крошечная полицейская нашивка, едва различимая. — Выглядишь... официально, — заметила Эмма, протягивая ей чашку кофе. Дженна взяла чашку обеими руками, с наслаждением вдохнула аромат, закрыв глаза. Ресницы дрогнули. Губы сложились в блаженную улыбку. — Сегодня на работу, — сказала она, делая первый глоток. — В смысле, не совсем на работу, у меня же официально выходной, но я обещала Ривере заехать. Нужно кое-что проверить по старому делу. Не по твоему, по другому. Она помолчала, глядя в чашку, в тёмную поверхность кофе, в которой отражался потолок. — Слушай, — начала она нерешительно, — у меня есть идея. Можешь сказать нет, я пойду, это вообще странное предложение, и если тебе некомфортно, мы просто останемся здесь и... — Какое? — перебила Эмма, откладывая вилку. Она положила прибор параллельно тарелке, аккуратно, как учили. Дженна вздохнула, провела рукой по волосам, откидывая их назад. Этот жест — она делала его всегда, когда нервничала. Эмма уже выучила это. — Поехали со мной. В участок. — Она подняла глаза, встретила взгляд Эммы. — Я знаю, звучит безумно, зачем тебе это, там скучно, бумажки, совещания, куча народу, капитан орёт, кофе отвратительный, но... — она запнулась, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты увидела. Как я работаю. Не со стороны жертвы или свидетеля, не через призму твоего дела, а просто... как это выглядит на самом деле. Без прикрас. Без фильтров. И, — она усмехнулась, кривовато, смущённо, — если честно, я просто не хочу с тобой расставаться. Даже на день. Последние слова прозвучали почти вызывающе, словно Дженна бросала вызов самой себе, заставляя произносить вслух то, что обычно держала глубоко внутри, под броней профессионализма и сарказма. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. — Ты приглашаешь меня на свидание в полицейский участок? — спросила она с притворной серьёзностью. — Я приглашаю тебя посмотреть, чем я занимаюсь, когда не сижу в засаде у твоего дома и не готовлю романтические ужины, — поправила Дженна, но в её глазах плясали смешинки. — Но да, по сути, это свидание. Очень странное свидание. С кучей бумажной работы и капитаном, который орёт на всех по утрам. — Я согласна. Дженна моргнула, словно не поверила. Чашка замерла на полпути к губам. — Правда? — Правда. — Эмма отпила кофе. — Я хочу увидеть. Всё, что ты мне покажешь. Это важно для меня. Дженна смотрела на неё долгим, пронзительным взглядом. Потом коротко кивнула. — Хорошо. Тогда давай завтракать. И нужно тебя одеть. Завтрак прошёл в лёгкой, почти праздничной атмосфере. Дженна ела блинчики с жадностью, щедро поливая их кленовым сиропом и вареньем, и трижды повторила, что это лучший завтрак в её жизни. Эмма сомневалась, что это правда — она пересолила тесто, точно пересолила, — но тёплое чувство в груди от слов Дженны только усиливалось. — Серьёзно, — сказала Дженна с набитым ртом, забыв о манерах. — Ты должна открыть ресторан. Или пекарню. Или хотя бы печь мне блинчики по утрам. На постоянной основе. — Мы обсудим это позже, — улыбнулась Эмма. — На переговорах. — Какие условия? — Дженна прищурилась, изображая деловую заинтересованность. — Зарплата? Соцпакет? — Два поцелуя в день, — серьёзно сказала Эмма. — И бесплатный кофе. Дженна поперхнулась кофе и закашлялась, стуча себя кулаком по груди. Эмма протянула ей салфетку, пряча улыбку. — Это... приемлемо, — прохрипела Дженна, вытирая подбородок. — Я подумаю. После завтрака Дженна настояла, что помоет посуду сама — «ты готовила, я убираю, это справедливо». Эмма не спорила. Она сидела за столом, допивая остывший кофе, и наблюдала, как Дженна двигается по кухне — уверенно, экономно, без лишних движений. Она мыла тарелки, вытирала их, ставила в сушку. Поправила полотенце на крючке. Протёрла столешницу влажной губкой, потом сухой тряпкой. Обычная бытовая рутина, но в ней было что-то завораживающее. Домашнее. Настоящее. То, чего у Эммы никогда не было — и, возможно, никогда не будет. — Нам нужно одеть тебя, — сказала Дженна, вытирая руки. — В смысле, для участка. Чтобы ты выглядела... ну, официально. Не как гостья с блинчиками, а как серьёзный визитор. — У меня есть только то, что на мне, — напомнила Эмма. — И вчерашнее платье. — В шкафу есть ещё кое-что. — Дженна отвела взгляд, и на её щеках появился лёгкий румянец. — Я... в общем, когда поняла, что ты, возможно, останешься, я купила несколько вещей. На всякий случай. Если захочешь переодеться. Эмма молчала несколько секунд. Потом встала из-за стола, подошла к Дженне, взяла её за руки. Ладони Дженны были ещё влажными после мытья посуды, тёплыми. — Ты купила для меня одежду, — сказала она негромко. — На случай, если я захочу остаться. — Это глупо, да? — Дженна не смотрела на неё, уставившись в пол. — Мы знакомы всего несколько дней, а я уже... — Это не глупо. — Эмма сжала её пальцы. — Это... — она замолчала, не находя слов. — Спасибо. — Не за что благодарить, — тихо ответила Дженна, повторяя вчерашние слова Эммы. — Ты важна для меня. Я уже говорила. — Я помню. — Эмма поднесла её руку к губам, поцеловала костяшки. Кожа пахла лимонным мылом. — Я тоже не забываю. Они стояли так посреди кухни, держась за руки, и утро текло мимо них — тикали часы, шумела вода в трубах соседской квартиры, где-то далеко сигналили машины, просыпался город. Потом Дженна глубоко вздохнула, словно принимая решение, и улыбнулась — той самой кривоватой, обезоруживающей улыбкой. — Пошли. Я покажу, что там накупила. Надеюсь, угадала с размером. В спальне Дженна открыла шкаф и достала с верхней полки несколько пакетов — аккуратно сложенных, с бирками магазинов, названия которых Эмма узнала сразу. Хорошие бренды, качественная классика, не кричащая, не вычурная. Дженна явно потратила время на выбор. И деньги. Эмма видела ценники — она не хотела, но взгляд сам упал. — Вот, — Дженна выложила вещи на кровать. — Чёрные брюки, прямые, классика. Белая блузка, шёлк, с длинным рукавом и отложным воротником. Пиджак тёмно-серый, но тебе, думаю, подойдёт — я мерила, он сядет хорошо, я взяла сорок четвёртый, ты же сорок четвёртый носишь? И туфли, — она достала коробку. — Тридцать седьмой, да? Я запомнила, когда ты вчера обувь снимала. Эмма смотрела на разложенные вещи и чувствовала, как к горлу подступает комок. Твёрдый, горячий, невыносимый. Никто никогда не покупал ей одежду с такой заботой. Никто не запоминал её размер, чтобы сделать сюрприз. Никто не думал о ней так. — Дженна... — Только не плачь, — быстро сказала Дженна, но её голос дрогнул. — Я не специально. Просто... хотелось. — Я не плачу, — сказала Эмма, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Это аллергия. — На одежду? — На тебя. Дженна рассмеялась — коротко, удивлённо, и этот смех разбил напряжение, разлетелся осколками по комнате. Эмма улыбнулась сквозь слёзы и взяла блузку. Шёлк был прохладным, гладким, переливался на свету мягким жемчужным блеском. Она провела пальцем по ткани — дорогая, качественная, приятная на ощупь. — Я переоденусь, — сказала она. — Подожди внизу. Дженна кивнула и вышла, прикрыв дверь. Щелчок замка — тихий, деликатный. Эмма разделась, аккуратно повесила свитер на спинку стула. Надела новое бельё — тоже из пакетов, кружевное, идеально подходящее по размеру, и вдруг поняла, что Дженна купила и это тоже. Она замерла на секунду, прижимая кружево к груди, чувствуя, как жар приливает к щекам. Потом глубоко вздохнула и продолжила одеваться. Брюки сели идеально — нигде не жали, не висели мешком, сидели ровно по фигуре, подчёркивая длину ног. Блузка струилась мягкими складками, воротник мягко облегал шею, рукава закрывали запястья. Пиджак — чуть свободный в плечах, но это был тот самый расслабленный крой, который выглядит дорого и естественно, не сковывает движений, но держит форму. Туфли — классические чёрные лодочки на устойчивом каблуке, удобные, без вычурности, но элегантные. Она посмотрела на себя в зеркало на дверце шкафа, повернулась, оценивая силуэт. Из отражения на неё смотрела женщина — собранная, уверенная, готовая к деловому дню. Но в глазах всё ещё горел тот самый удивлённый свет. И наклейки «VISITOR» пока не было. Она спустилась вниз. Дженна стояла у окна в гостиной, глядя на улицу, и нервно теребила цепочку на шее — крутила кулон между пальцами, туда-сюда, туда-сюда. Услышав шаги, обернулась — и замерла. Её взгляд медленно скользнул по фигуре Эммы — от туфель до макушки, задерживаясь на каждом элементе. Она молчала так долго, что Эмма занервничала. — Что-то не так? — спросила она. — Не подходит? — Подходит, — голос Дженны был хриплым. — Слишком хорошо подходит. — Это плохо? — Это опасно. — Дженна мотнула головой, словно прогоняя наваждение. — Поехали. Или я никуда не уеду. Гараж Дженны находился в подземном паркинге многоквартирного дома — чистом, хорошо освещённом, с чёткой разметкой и камерами слежения под потолком. Они спустились на лифте — кабина двигалась плавно, без рывков, — прошли по длинному коридору мимо рядов машин. В гараже у Дженны стояло две машины. Внедорожник — практичный, надёжный, для работы, для дождливых дней, для перевозки вещей. И Ford Mustang. Тот самый, 2023 года выпуска, тёмно-синий металлик, который Дженна называла «подарком себе на тридцатилетие». Дженна остановилась у бокса номер сорок семь и ввела код на панели. Пальцы быстро пробежали по цифрам — четыре, семь, один, ноль. — Мустанг? — спросила Эмма. — А ты угадала, — Дженна улыбнулась, оборачиваясь. — Внедорожник оставим на дождливый день. Дверь бокса с тихим электромеханическим жужжанием поднялась, и свет паркинга залил внутренность гаража. Ford Mustang 2023 года выпуска стоял, как всегда, безупречный. Тёмно-синий металлик переливался под лампами, хищные линии кузова, широкий капот, прищуренные светодиодные фары. Чёрные легкосплавные диски, низкопрофильная резина, спойлер на крышке багажника. Машина выглядела так, будто только что сошла с обложки автомобильного журнала — мощная, современная, бескомпромиссная. — Соскучилась, красавица, — Дженна погладила капот с почти нежной улыбкой. — Давно я тебя не выгуливала. — Сколько ты говорила? — Эмма обошла машину, провела пальцем по гладкой поверхности крыла. — 450 лошадей? — Пять-ноль, V8, — кивнула Дженна. — Механика, задний привод. Зверь, а не машина. — Я помню, — Эмма улыбнулась. — Ты рассказывала. Дженна открыла пассажирскую дверь, подавая руку. — Прошу. Салон пах новой кожей и полиролью, сиденья с электрорегулировками и подогревом обняли Эмму, как кресло пилота истребителя — плотно, надёжно, с лёгким боковым подпором. Приборная панель светилась мягким синим, на центральной консоли красовался большой сенсорный экран. Эмма уже сидела в этой машине однажды — Дженна подвозила её после первого визита в участок, когда дело только начиналось. Тогда Эмма была слишком напугана, чтобы замечать детали. Сейчас она замечала всё. Дженна села за руль, поправила зеркало заднего вида, положила руки на руль с алюминиевыми вставками. На секунду замерла, словно прислушиваясь к машине, к её дыханию, к её готовности. — Готова? — Да. Двигатель ожил с глубоким, бархатистым рычанием, от которого по позвоночнику Эммы пробежали мурашки. Звук был низким, плотным, заполнил салон, вибрировал в сиденьях, в груди, в кончиках пальцев. Дженна улыбнулась этому звуку, словно старому другу, и машина плавно выкатилась из бокса. Они выехали из паркинга, поднялись по пандусу на поверхность, и утренний свет залил салон. Город встретил их привычным шумом — гул моторов, сигналы такси, голоса прохожих, лай собаки, стук каблуков по тротуару. Дженна вела машину уверенно, с лёгкостью, которая приходит только от многолетнего опыта и полного слияния с железом. Она перестраивалась из ряда в ряд без лишних движений, ловила зелёные волны светофоров, двигалась в потоке как рыба в воде. — Ты любишь её, — сказала Эмма, наблюдая за руками Дженны на руле — спокойными, точными, без суеты. — Это моя гордость, — Дженна улыбнулась. — Три года копила, два месяца ждала доставки. Первая абсолютно новая машина в моей жизни. — Она того стоила. — Да. — Дженна покосилась на неё. — Некоторые вещи стоят того, чтобы ждать. Эмма смотрела в окно, на проплывающие мимо здания, деревья, людей, автобусы, велосипедистов. Её сердце билось быстрее обычного. Полицейский участок встретил их серостью и бетоном. Здание было типичным для городской административной архитектуры семидесятых — прямоугольное, неуклюжее, с узкими окнами, похожими на бойницы, и облупившейся краской на фасаде. Рядом с новым блестящим Мустангом оно выглядело особенно уныло. Дженна припарковалась на стоянке для сотрудников, заглушила двигатель. В салоне стало тихо, только двигатель остывал с тихим потрескиванием. Они вышли из машины. Утренний воздух пах бензином и выхлопными газами, охранник на входе лениво проверял пропуска. Дженна взяла Эмму за руку — просто, естественно, как будто так и надо — и повела ко входу. Внутри участок гудел как растревоженный улей. Люди в форме и штатском сновали туда-сюда, кто-то бежал с папками, кто-то говорил по рации, кто-то пил кофе из пластикового стаканчика. Звенели телефоны, гудели принтеры и ксероксы, кто-то кричал в трубку — не агрессивно, а просто чтобы перекрыть шум. За стеклянной перегородкой сидел сержант и что-то печатал, не глядя на клавиши. — Подожди меня у лифтов, — сказала Дженна, кивая в сторону холла. — Я сейчас, нужно оформить тебе допуск. Эмма кивнула и отошла к лифтам, прислонившись спиной к холодной металлической панели. Отсюда она видела Дженну — та подошла к стойке информации, за которой сидел пожилой полицейский в очках с толстыми линзами. Дженна что-то говорила, жестикулировала, потом достала своё удостоверение. Полицейский кивал, печатал на компьютере, поглядывая в сторону Эммы. Эмма вдруг остро осознала, насколько она здесь чужая. Её одежда, её туфли, её прическа, её лицо — всё выдавало в ней человека из другого мира, из другой жизни. Она видела, как некоторые из проходящих мимо бросают на неё короткие, оценивающие взгляды. Кто-то задерживался дольше, кто-то равнодушно отворачивался. Она чувствовала себя экспонатом в музее. Или подозреваемой. Через пять минут Дженна вернулась, держа в руках бланк и небольшую квадратную наклейку. — Распишись здесь, — она положила бланк на ближайшую тумбу. — Стандартное согласие. Подтверждение, что ты находишься здесь добровольно, не будешь разглашать информацию, полученную во время визита, и обязуешься соблюдать правила поведения на территории участка. Обычная формальность. Эмма взяла ручку. Её рука на секунду зависла над бумагой. Дженна ждала терпеливо, не торопила, не давила. Она расписалась. Чётко, разборчиво, тем же изящным почерком, которому её учили в частной школе бесконечные уроки каллиграфии. Буквы легли на бумагу ровной, уверенной линией. — Спасибо, — Дженна отдала бланк обратно полицейскому, который быстро поставил печать, проверил что-то в компьютере и убрал документ в папку. — Теперь наклейка. Визитор. — Она протянула Эмме квадратик с крупной надписью «VISITOR», штрих-кодом и логотипом департамента полиции. — Наклей на видное место. Лучше на пиджак или блузку. Эмма взяла наклейку, сняла защитную плёнку — та отошла легко, с тихим шелестом — и аккуратно приклеила на лацкан пиджака. Белая надпись на красном фоне выделялась ярко, почти вызывающе. Она чувствовала её вес на груди — маленький, но ощутимый. Ярлык. Определение. «Свои» и «чужие». — Готова? — повторила Дженна. Эмма кивнула. Они подошли к лифтам, Дженна нажала кнопку вызова. Створки разъехались почти сразу, за ними оказалась пустая кабина с зеркальными стенами и запахом дезинфекции. Они зашли, Дженна нажала четвёртый этаж. Лифт дёрнулся и пополз вверх, поскрипывая. В зеркале Эмма видела их отражения — рядом, почти соприкасаясь плечами. Дженна в своей белой рубашке, с собранным, сосредоточенным лицом, с цепочкой, поблёскивающей на шее. Она сама — в новом пиджаке, с наклейкой визитора на груди, с застывшим выражением спокойствия, за которым скрывалось сердцебиение. — Не волнуйся, — тихо сказала Дженна, поймав её взгляд в зеркале. — Всё будет хорошо. — Я не волнуюсь, — солгала Эмма. Дженна улыбнулась краешком губ. — Врёшь. — Немного. — Нормально. — Дженна чуть сдвинулась ближе, их плечи соприкоснулись. — Я тоже волновалась в первый день. Лифт остановился. Двери открылись, выпуская их в длинный коридор с бежевыми стенами и серым линолеумом, исцарапанным сотнями ног. Дженна сделала шаг в коридор и сразу остановилась. Из кабинета напротив лифта вышел мужчина — высокий, широкоплечий, с густой проседью в тёмных волосах и усталыми, но цепкими глазами. Он был в рубашке с закатанными рукавами и галстуке, ослабленном на узел. В руке — пластиковый стаканчик с кофе. — Ортега, — сказал он. Не вопрос, констатация факта. — Ривера, — ответила Дженна. — Доброе утро. — Утро доброе. — Он перевёл взгляд на Эмму, и в его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с удивлением. — Мисс Майерс. Не ожидал вас здесь увидеть. — Мисс Майерс сегодня со мной в качестве наблюдателя, — быстро сказала Дженна. — Документы оформлены, согласие подписано, наклейка выдана. Она будет сегодня на вызовах. Ривера посмотрел на Эмму долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо. — Он повернулся к Дженне. — Утренний брифинг через пять минут. Ты нужна. — Я знаю. — Дженна вздохнула. — Я только... — Я подожду, — сказала Эмма. Дженна показала, где зал ожидания — в конце коридора, направо. Эмма кивнула и пошла туда. Зал ожидания оказался небольшой комнатой с пластиковыми стульями вдоль стен, кофейным автоматом в углу и низким столом, на котором лежали засаленные журналы трёхлетней давности. На стене висели часы с секундной стрелкой, которая дёргалась рывками, отсчитывая время. В комнате никого не было. Эмма села на один из стульев, положив сумку на колени. Тишина давила. Она слышала своё дыхание, тиканье часов, гул кофейного автомата, редкие шаги в коридоре. Через несколько минут в комнату зашёл Ривера. — Ортега скоро будет, — сказал он, садясь напротив. — Брифинг заканчивается. — Спасибо, — ответила Эмма. Ривера помолчал, глядя на неё. — Я работаю с ней пять лет, — сказал он. — Ни разу не приводила никого на работу. Ни разу. Эмма молчала. — Будьте с ней осторожны, — добавил он. — Она не умеет останавливаться. Он вышел, оставив Эмму одну. Дженна вернулась через десять минут — взъерошенная, с папкой в руках и решительным выражением лица. — Прости, задержали, — выпалила она. — Поехали. Они спустились в гараж. Служебная машина — Dodge Charger, чёрный, матовый, с полицейской рацией, потрескивающей голосами диспетчеров — уже ждала. Ривера сидел за рулём, регулируя зеркала. Эмма села на заднее сиденье, Дженна — на переднее. — Первый вызов, — сказал Ривера, выруливая из гаража. — Кража со взломом на Южной. День потёк чередой адресов, лиц, историй. Кража в особняке — старик с трясущимися руками, пропавшие часы и статуэтка. Семейная ссора с поножовщиной — кровь на линолеуме, плачущая женщина, двое детей, которых соседка уводила в свою квартиру. Ложный вызов о бомбе в супермаркете. Труп в парке — бомж, естественная смерть, но процедура есть процедура. Эмма смотрела, как работает Дженна. Спокойно, профессионально, без лишних эмоций. Задавала вопросы, записывала ответы, фотографировала, заполняла бумаги. Не обещала невозможного, не давала ложных надежд. Просто делала свою работу. К полудню они вымотались. — Обед, — скомандовал Ривера. — Я знаю место. Кофейня называлась «Уголок» — маленькая, тесная, пахнущая свежей выпечкой и цитрусами. Они припарковались у входа, вышли из машины. — Я заказываю, — сказал Ривера, открывая дверь. — Ортега, ты своё обычное? — Американо, двойной, — подтвердила Дженна. — И круассан с миндалём. — Мисс Майерс? — Капучино. И такой же круассан. Ривера кивнул и скрылся внутри. Через пять минут он вернулся с подносом. Кофе был горячим, круассаны — хрустящими, с мягкой миндальной начинкой. — Пятнадцать минут, — сказал Ривера, глядя на часы. — Потом едем на Двадцать третью. Остаток дня слился в калейдоскоп. Ещё одна кража. Ещё одна семейная ссора. Подросток, угнавший машину. ДТП без пострадавших. Дженна разнимала вопящих водителей, заполняла протоколы, говорила с людьми тихо и терпеливо. К концу смены Эмма чувствовала себя выжатой, как лимон. Она смотрела на Дженну, которая проходила через это каждый день, и не понимала, как та не ломается. — Привыкаешь, — ответила Дженна, когда Эмма спросила об этом в машине. — Не сразу. Но привыкаешь. Они въехали в гараж участка. Ривера заглушил двигатель. — Завтра встретимся, — сказал он. — Отчёт скину вечером. — Скидывай, — Дженна отстегнула ремень. — Я проверю. Они вышли из машины. Прошли несколько метров от гаража. И вдруг взрыв. Сначала Эмма услышала звук. Не гром, не хлопок — это было что-то другое. Глубокое, низкое, сотрясающее воздух внутри грудной клетки. Звук шёл не снаружи, а изнутри, разрывая барабанные перепонки, превращая мысли в белый шум. Потом была вспышка. Яркая, оранжево-белая, ослепительная. Эмма увидела её даже сквозь закрытые веки — она не успела зажмуриться, свет просто выжег картинку мира. Потом — жар. Обжигающая волна, ударившая в спину, подбросившая в воздух, швырнувшая вперёд с нечеловеческой силой. Потом — тишина. Эмма лежала на бетонном полу. Она не понимала, где находится, как сюда попала, почему не может вдохнуть. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, перекрывающий все остальные звуки. Мир был чёрно-белым, смазанным по краям. Она попыталась пошевелиться. Тело не слушалось. Руки были ватными, ноги — чужими. Она чувствовала холод бетона щекой и что-то тёплое, влажное, стекающее по виску. Взрыв. Машина. Они отошли на несколько метров, но этого было недостаточно. Эмма моргнула. В поле зрения появились языки пламени — ярко-оранжевые, с чёрным дымом, поднимающимся к потолку гаража. Сигнализация выла где-то далеко-далеко, заглушаемая звоном в ушах. Она повернула голову. Медленно, с трудом преодолевая сопротивление собственного тела. Рядом с ней, в полуметре, лежала Дженна. Она была без сознания. Лицо бледное, в саже, на лбу — глубокая царапина, из которой сочилась кровь, смешиваясь с пылью. Волосы растрепаны, одежда в мелких осколках стекла. Рука неестественно вывернута. — Дженна, — попыталась позвать Эмма. Из горла вырвался только хрип. Дженна не шевелилась. Эмма снова попыталась пошевелиться. Боль пронзила левый бок, заставив задохнуться. Но она должна была добраться до Дженны. Должна была проверить, дышит ли она, жива ли. Она потянулась. Рука двигалась бесконечно долго, сантиметр за сантиметром, преодолевая невидимое сопротивление. Пальцы коснулись руки Дженны — холодной, неподвижной. — Дженна, — прошептала Эмма. — Пожалуйста. Её пальцы, только что сжимавшие руку Дженны, вдруг ослабли. Веки дрогнули, медленно поползли вниз, открывая на мгновение потухающий взгляд — и закрылись. — Эмма? — голос Дженны сорвался. — Эмма! Тишина. Только вой сирены, треск огня, крики где-то далеко. — Эмма, нет, пожалуйста, — Дженна рванулась к ней, игнорируя боль в плече, в рёбрах, в голове. Она схватила Эмму за плечи, притянула к себе. Голова Эммы безвольно мотнулась, ударившись подбородком о ключицу Дженны. — Открой глаза. Открой глаза, слышишь меня? Эмма! Она не открывала. Дженна прижала пальцы к её шее, ища пульс. Секунда. Две. Три. Где же ты? Где? Тук. Слабый, неровный, но есть. — Жива, — выдохнула Дженна, прижимаясь лбом к её лбу. Кровь с её виска капала на лицо Эммы, смешиваясь с её кровью. — Жива, слышишь? Ты жива. Всё будет хорошо. Я здесь. Я с тобой. Эмма не отвечала. Дым становился гуще. Пламя пожирало останки служебной машины — чёрный, искорёженный остов, из которого торчали обгоревшие провода. Выло, трещало, выплёвывало искры в бетонный потолок. Где-то рядом кричал Ривера в рацию. Кто-то тянул Дженну за плечо, пытаясь оторвать её от Эммы. — Ортега, нам нужно оттащить вас, здесь опасно, машина может взорваться снова! — Я не оставлю её! — Дженна зарычала, отбиваясь. — Не трогайте меня! Парамедики наконец пробились сквозь дым, опустились на колени рядом с ними. Молодая женщина в синей форме профессионально, быстро проверила пульс Эммы, заглянула в зрачки, подсветив фонариком. Нажала на ноготь, оценивая капиллярное наполнение. — Потеря сознания, — сказала она. — Пульс слабый, давление падает. Нужно немедленно в больницу. — Делайте что-нибудь! — Дженна сжимала руку Эммы так, что костяшки побелели. — Почему вы стоите?! — Мы делаем, — парамедик уже раскладывала носилки, её напарник доставал кислородную маску. — Но вы должны отпустить её. — Я не... — Вы должны. Чтобы мы могли ей помочь. Дженна посмотрела на Эмму. На её бледное, испачканное сажей лицо. На кровь, всё ещё сочащуюся из виска. На безжизненно опущенные ресницы. На наклейку «визитор», всё ещё приклеенную к лацкану пиджака — белую надпись на красном фоне, теперь забрызганную кровью. Она разжала пальцы. — Помогите ей, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Помогите. — Мы поможем. Дженна смотрела, как Эмму поднимают на носилки, фиксируют ремнями, накладывают кислородную маску. Её рука безвольно свисала вниз, пальцы касались бетона, оставляя на серой пыли слабые следы. — Я найду его, — прошептала Дженна. — Кто бы это ни был, я блять найду его. Эмма не слышала. Она была где-то далеко, в тёмной тишине, куда не доносились вой сирены, треск огня и запах гари.