За стеклом

Утро началось с солнечного света, который настойчиво пробивался сквозь шторы. Дженна открыла глаза первой. Привычка, выработанная годами службы, не позволяла ей спать долго даже в отпуске. Она несколько секунд смотрела в потолок, слушая, как за окном просыпается Париж, а потом осторожно повернула голову, чтобы увидеть Эмму. Эмма спала, прижавшись щекой к её плечу. Дыхание было ровным и глубоким, лицо во сне казалось спокойным и безмятежным. Дженна осторожно провела пальцами по её волосам, убирая прядь с лица, и та чуть пошевелилась, но не проснулась, только прижалась ближе. Из соседней спальни донёсся приглушённый звук. Джон тоже начал просыпаться. Дженна решила не будить Эмму и дать ей немного поспать. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и потревожить её, и смотрела в окно, за которым медленно, величественно просыпался Париж. Это был город любви, город света, город, который должен был стать для них убежищем, а превратился в ловушку, в золотую клетку, из которой нельзя выйти, не подвергая себя опасности. Но Эмма проснулась сама, минут через двадцать, когда солнце поднялось уже достаточно высоко и его лучи стали ярче, настойчивее, пробиваясь даже сквозь плотные шторы. Сначала она просто открыла глаза и некоторое время смотрела на стену напротив, где висела картина с видом Парижа, Эйфелева башня на закате, такая романтичная и такая далёкая от их сегодняшней реальности, вспоминая где находится, какой сегодня день, что случилось вчера. А потом, видимо, вчерашние события обрушились на неё с новой силой, накатили тяжёлой, неумолимой волной воспоминаний, и она вздрогнула всем телом, вздрогнула так, будто её окатили ледяной водой, и прижалась к Дженне крепче, так крепко, словно боялась, что её могут отнять, оторвать, унести в темноту, откуда нет возврата, в ту самую темноту, где прячутся все её страхи. — Доброе утро, — тихо сказала Дженна, целуя её в макушку, вдыхая запах её волос. — Как спалось? Ты металась немного во сне. — Нормально, — голос у Эммы был хриплый, сонный, с той лёгкой осиплостью, которая появляется после долгого сна и которая всегда казалась Дженне невероятно трогательной, почти детской. — Сны какие-то странные снились. Ничего не помню, но ощущение тревоги осталось. — А который час? — спросила она, щурясь от солнечного света. — Ещё рано, — Дженна взглянула на часы на тумбочке — без четверти девять. — Можешь поспать, если хочешь. Тебе нужно набраться сил, сегодняшний день может быть долгим. — Нет, — Эмма покачала головой, села, приглаживая растрёпанные волосы обеими руками, и огляделась по сторонам, будто проверяя, что всё на месте, что ночной кошмар не стал реальностью, что их номер по-прежнему является безопасным убежищем. — Всё равно уже не усну. Голова слишком тяжёлая, мыслей много, они крутятся, не дают покоя. В этот момент из коридора, где, видимо, Джон уже закончил утренние процедуры и вышел в гостиную, донёсся его бодрый, почти неестественно жизнерадостный голос. Он явно прилагал усилия, чтобы звучать весело, ради сестры, которая так нужна была всем им в эти дни. — Эй, соньки! Сейчас буду заказывать завтрак, что хотите? Кофе, чай, круассаны, яичницу с беконом, омлет, сырную тарелку? Говорите, не стесняйтесь, я сегодня спонсор и шеф-повар в одном лице! Мой кошелёк готов на любые подвиги! Дженна переглянулась с Эммой, и та слабо улыбнулась. Это была её первая улыбка за последние сутки, робкая, неуверенная, едва заметная, но такая искренняя, такая настоящая, что у Дженны потеплело внутри, разлилось приятное, успокаивающее тепло где-то в груди, в самом сердце. Эта улыбка была дороже любых слов, она означала, что Эмма не сломалась, что внутри неё ещё есть силы бороться, что она не позволила страху затопить себя целиком, что она всё ещё здесь, всё ещё борется, всё ещё верит. — Мне кофе, — крикнула Дженна в сторону двери, стараясь, чтобы голос звучал так же бодро, как у Джона, хотя внутри всё ещё ныло от напряжения и тревоги за предстоящий день. — Американo, чёрный, без сахара, покрепче. И круассан с шоколадом, если есть. И ещё, может быть, сырную тарелку попроси, я потом перекушу. — Мне чай, — добавила Эмма, и в голосе её прорезались привычные нотки капризности, почти как в те времена, когда они только начали встречаться и она ещё позволяла себе быть избалованной, требовательной, зная, что Дженна всё равно сделает так, как она хочет. — С бергамотом, обязательно с бергамотом. И йогурт, натуральный, греческий, без добавок. И фрукты, если можно, виноград или клубнику. И мёд, если у них есть. — Принято! — отозвался Джон, и через несколько секунд они услышали, как он говорит по телефону по-французски. Он говорил с лёгким акцентом, но довольно уверенно, видимо, репетировал заранее, может быть, даже учил фразы по приложению. Его голос доносился приглушённо через закрытую дверь, но отдельные слова были различимы: «petit-déjeuner», «croissants», «chocolat chaud», и Дженна поймала себя на мысли, что Джон в последнее время сильно изменился, стал серьёзнее, ответственнее, будто все эти события, выпавшие на долю семьи Майерс, заставили его повзрослеть на несколько лет за один месяц, за одну неделю, за одну бесконечную ночь. Пока ждали еду, Эмма и Дженна успели привести себя в порядок. Эмма умылась холодной водой, чтобы снять отёчность с лица. Её глаза снова были красными, веки припухшими, следы вчерашних слёз всё ещё были видны, потом она долго смотрела на себя в зеркало, рассматривая своё отражение, и Дженна видела, как она тяжело вздыхает, как пальцы сжимают край раковины до белизны, как плечи опускаются под тяжестью невысказанных мыслей. Но она ничего не сказала, только подошла сзади, обняла, прижалась щекой к её щеке, и они постояли так несколько долгих секунд, глядя на своё отражение в зеркале над раковиной. Потом Эмма глубоко вздохнула, выдохнула и оделась в мягкие серые штаны, свободную белую футболку, тёплые носки с изображением каких-то мультяшных персонажей, которые Дженна подарила ей, после она вышла в гостиную, где Джон уже накрывал на стол, расставляя тарелки, раскладывая приборы, поправляя салфетки, создавая атмосферу уюта и нормальности, которая была так необходима всем им. Он выглядел бодрее, чем вчера, хотя тени под глазами никуда не делись, а в уголках губ залегла горькая складка, которая, казалось, останется там навсегда, как напоминание о том, что они пережили. — Садитесь, — сказал он, жестом приглашая их к столу, и в этом жесте было что-то отцовское, заботливое, будто он взял на себя роль главы семьи, которую раньше исполнял отец, тот самый отец, с которым у Эммы всегда были сложные отношения, но который в трудные минуты всегда оказывался рядом. — Сейчас всё принесут, я уже слышу, как тележку катят по коридору. Завтрак подали быстро, отельный сервис работал безупречно, как и положено в заведении такого уровня, где каждая деталь продумана до мелочей, а гость чувствует себя королём. На столе появились дымящийся кофе в маленькой фарфоровой чашке с золотым ободком, чай с бергамотом в прозрачном заварнике, через стенки которого была видна золотистая жидкость, тарелка с круассанами с золотистыми, хрустящими, пахнущими сливочным маслом и выпечкой, от которых по всей комнате разнёсся умопомрачительный аромат, йогурты в стеклянных баночках с фирменными наклейками отеля, нарезанные фрукты, сырная тарелка с тремя сортами сыра — камамбером, бри и каким-то местным козьим, который Джон выбрал специально, и даже свежевыжатый апельсиновый сок в высоком стакане, который Джон заказал для себя, чтобы поднять себе настроение с утра. Они ели в тишине, которая казалась почти привычной, устоявшейся, но это была не та уютная тишина, когда двоим или троим хорошо и без слов, когда можно молчать часами, потому что всё уже сказано и понято без лишних звуков, а тяжёлая, давящая тишина, полная невысказанных мыслей и страхов, висящая в воздухе, как грозовая туча перед бурей, как та самая тишина перед грозой, когда даже птицы замолкают в ожидании удара. Эмма отпила чай маленькими глотками, откусила крошечный кусочек круассана, но вкуса не чувствовала, язык будто онемел, а еда казалась безвкусной, пресной, ненужной, словно всё, что она клала в рот, превращалось в вату. Взгляд её был рассеянным, направленным куда-то в сторону окна, за которым сиял солнечный Париж, такой же прекрасный и такой же равнодушный к их бедам, как и вчера, как и всегда. Потом, без всякого перехода, без всякой видимой причины, она тихо сказала, глядя в чашку с чаем, где плавал лимонный кружок, а на дне отражался её собственный бледный силуэт. — «Наслаждайся последними днями». Дженна и Джон одновременно подняли головы, оторвались от своих тарелок, замерли с кусками еды на вилках. Эмма смотрела в чашку, пальцы её, державшие её за тонкую ручку, слегка дрожали. Была мелкая, едва заметная дрожь, которую она пыталась скрыть, сжимая фарфор сильнее, но которая выдавала её с головой, выдавала всё напряжение, все страхи, все ночные кошмары, которые не отпускали её ни на минуту. — Я всё думаю об этом, — продолжила она, не поднимая глаз, словно разговаривала сама с собой или с тем, кто прятался в глубине чашки. — Кручу в голове, перебираю, анализирую каждое слово, как заевшую пластинку, которая застряла на одном месте и не может перескочить. Что он имел в виду? «Последние дни» чего? Моей жизни? Моей свободы? Нашего отпуска? Нашего счастья? Или... или последние дни кого-то из нас, кого-то, кого я люблю? Я не понимаю. И это...сводит меня с ума. Я не могу перестать об этом думать. Закрываю глаза и вижу эти слова, выжженные на внутренней стороне век. Открываю, и они всё равно передо мной, на потолке, на стенах, на оконном стекле. Они везде. Дженна отодвинула чашку, не допив кофе, поднялась, подошла к Эмме сзади и обняла её, положив подбородок ей на плечо, прижавшись всем телом к её спине, чувствуя, как сильно, как неровно бьётся её сердце под рёбрами. В зеркале, висевшем напротив на противоположной стене, прямо над телевизором, они отразились вдвоём. Эмма была в слезах, которые уже начинали собираться на ресницах, блестя на свету, а Дженна с твёрдым, почти суровым лицом, с поджатыми губами, но с глазами, полными боли и безграничной решимости защитить, защитить любой ценой, даже если эта цена будет слишком высокой. — Не думай об этом, — тихо сказала Дженна, и голос её звучал спокойно, уверенно, хотя внутри всё кипело от злости, от ярости на этого ублюдка, который посмел сделать её женщине больно, посмел пробраться в их жизнь и отравить её своим присутствием. — Пожалуйста. Не давай ему власти над твоими мыслями. Именно этого он и добивается чтобы ты боялась, чтобы ты изводила себя, чтобы ты жила в постоянном страхе, ожидая удара из темноты. Не позволяй ему этого. Не отдавай ему ни секунды своей жизни, ни одной секунды. — Я пытаюсь, — голос Эммы дрогнул, сорвался, и она почувствовала, как горячая, солёная слеза скатывается по щеке, падая на руку Дженны, сжимающую её плечо, и эта слеза обжигала кожу, как расплавленный металл. — Я правда пытаюсь, Дженна. Но у меня не получается. Оно крутится в голове, как заевшая пластинка, как тот самый старый винил, который никак не может перейти к следующей песне. Каждую свободную минуту, каждую секунду, когда я не занята чем-то другим, я возвращаюсь к этим словам. «Наслаждайся последними днями». Что это значит? Что он собирается сделать? Когда? Где? Как? И главное — почему? — Знаю, — Дженна поцеловала её в щёку, чувствуя солёный вкус слез на губах, потом в висок, прижалась губами к виску, ощущая, как бьётся под тонкой кожей пульс, быстрый, тревожный. — Знаю, Эмма. Но мы что-нибудь придумаем. Ривера уже здесь, мы работаем над этим. Я обещаю тебе, мы разберёмся с этим. Я не позволю никому причинить тебе боль. Джон молчал, глядя на них, сидя неподвижно, как статуя, и в его взгляде читалась благодарность. Глубокая, искренняя, мужская благодарность за то, что у сестры есть рядом человек, который держит её, не даёт упасть, не позволяет сломаться, который готов стоять рядом в самые тёмные часы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, и он только кивнул, коротко, резко, и отвернулся к окну, чтобы никто не видел, как у него самого защипало в глазах, как к горлу подступил ком, который невозможно было проглотить. Дженна отстранилась, вернулась на своё место, допила остывший кофе, который успел стать горьким и терпким, и, помедлив, собираясь с мыслями, взвешивая каждое слово, после сказала. — Мне надо ненадолго уйти к Ривере. Надо обсудить сообщение, посмотреть, что удалось выяснить по номеру. Французские коллеги уже подключились, может, есть какая-то информация. Я ненадолго, обещаю тебе. Эмма подняла на неё глаза. Её глаза до сих пор были красные, опухшие, с тёмными кругами под ними, но в них уже не было того животного, всепоглощающего ужаса, что вчера, когда она не могла ни говорить, ни дышать, ни думать. Только глубокая, тянущая тревога и желание, чтобы Дженна осталась, не уходила, была рядом. Но она взяла себя в руки, глубоко вздохнула, выдохнула и кивнула. — Хорошо. Иди. Я тебя понимаю. — Если что я в соседнем номере, пятьсот третьем. Три стены между нами, — Дженна говорила быстро, деловито, как инструктировала новичка на первом задании, но в голосе её слышалась забота, такая сильная, что Эмма чувствовала её физически, как тепло. — Если что-то случится — сразу звони, я сразу же приду к тебе. Не стесняйся, не думай, что меня отвлекаешь. Для меня нет ничего важнее тебя. Поняла? — Поняла, — Эмма попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей, и она быстро опустила глаза, чтобы Дженна не видела, как ей трудно, как хочется попросить её остаться, не уходить, быть здесь. — Никуда не выходи, ладно? — продолжала Дженна, подходя к двери и надевая кроссовки, завязывая шнурки. — Даже в коридор не выходи без крайней необходимости. Если что-то понадобится — закажите в номер через приложение. Еда, вода, лекарства, что угодно. Не рискуй. Пожалуйста. — Мы поняли, — ответил за сестру Джон, подходя и кладя руку на плечо Дженны, сжимая его в знак поддержки. — Иди уже, а то Ривера заждался, наверное, в своём номере сидит, как пантера в клетке. И скажи ему спасибо от нас. За то, что прилетел. За то, что не бросил. — Скажу, — Дженна наклонилась, поцеловала Эмму в губы, коротко, но так, чтобы та почувствовала всю глубину её любви, всю силу её поддержки, всё обещание вернуться и после направилась к выходу. — Я скоро, — бросила она уже с порога, обернувшись на секунду, чтобы в последний раз взглянуть на Эмму, запомнить её такой бледной, уставшей, но держащейся, не сдающейся, сжавшейся в комок на диване, но всё ещё здесь, всё ещё живой. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и в номере стало неестественно тихо, как в склепе или в пустой церкви после того, как все прихожане разошлись. Эмма сидела, обхватив чашку с остывшим чаем руками, и смотрела на закрытую дверь, за которой только что была Дженна, её опора, её защита, её любовь, её всё. Джон подошёл, сел рядом на диван, обнял её за плечи, притянул к себе, и она уткнулась носом ему в плечо, вдыхая знакомый запах его одеколона был древесный, с нотками цитруса. Этот запах был такой родной, такой успокаивающий, пахнущий детством и безопасностью. — Всё будет хорошо, — сказал он привычную фразу, которая за последние дни стала почти мантрой, которую они повторяли друг другу, чтобы не сойти с ума от страха, от неизвестности, от ожидания. — Мы справимся. Все вместе. Как всегда. — Я знаю, — ответила Эмма, но в голосе её не было уверенности, только усталость и глубокая, застарелая тоска по тем временам, когда мир был простым и понятным, а единственной проблемой было, что надеть на ужин или какой фильм посмотреть вечером. Они помолчали. Тишина тянулась, давила на уши, на виски, и Джон чувствовал, как настроение сестры падает всё ниже, как она снова уходит в себя, в тот тёмный, холодный угол, где прячутся страхи, где живут кошмары, где слова сообщения звучат снова и снова, не умолкая ни на секунду. Тогда он вдруг хлопнул себя по колену, резко, громко, так что Эмма вздрогнула и подняла голову, и сказал с той наигранной, почти театральной бодростью, которая всегда помогала ему в сложных ситуациях, когда нужно было поднять настроение себе или другим. — Слушай, а чего мы сидим и киснем? Как два пенсионера перед телевизором, которые смотрят ток-шоу и жалуются на жизнь? Давай позовём наших. Посидим, поболтаем, отвлечёмся. Хочешь? Эмма посмотрела на него с сомнением, в глазах мелькнула тень неуверенности. — Не знаю... Может, им сейчас не до нас? У каждого свои планы, свои дела, свой Париж, который они хотят увидеть. Они же не обязаны развлекать нас каждый день, как няньки. — Да ладно, — отмахнулся Джон, вставая и начиная ходить по комнате, жестикулируя, как заправский оратор на трибуне. — Они же наши друзья. Настоящие друзья. Не те, которые только на вечеринки приходят, а которые в беде рядом. Они хотят помочь, поддержать. Ты же видела, как они вчера переживали, как прибежали в номер в пять минут, даже не причесавшись. Им самим будет лучше, если они будут рядом с тобой, чем сидеть в своих номерах и гадать, что там у нас происходит, накручивать себя. Позвони им, предложи собраться. Посмотрим фильм, в настолку поиграем... Я, кстати, настолку прихватил с собой — ну, то есть я вчера на ресепшене видел, что у них есть прокат настольных игр. Заказал на утро, сказали, принесут к десяти. Эмма удивилась, брови её поползли вверх, скептицизм сменился искренним любопытством. — Ты заказал? Когда? Я не слышала, как ты говорил по телефону. — А я и не говорил, — Джон ухмыльнулся, явно довольный собой, и в этой ухмылке на секунду проступил тот самый мальчишка, каким он был в детстве, когда придумывал очередную шалость. — Заказал через приложение отеля, пока вы спали. Нажал несколько кнопочек и готово. Хотел сделать сюрприз. Предвидел, что нам может понадобиться развлечение. Или ты думала, я только пить виски и спать умею? Я, между прочим, человек многогранный. Во мне скрыты глубины, о которых ты даже не подозреваешь. Я тебе ещё не все свои таланты показал. Эмма невольно улыбнулась. Впервые за последние сутки искренне, по-настоящему, а не через силу, не ради приличия и не для того, чтобы успокоить Дженну. Эта улыбка была лёгкой, почти беззаботной, и Джон, увидев её, почувствовал, что всё делает правильно, что его план сработал. — Ладно, уговорил, — сказала Эмма, потянувшись за телефоном, который лежал на журнальном столике. — Сейчас напишу. Она взяла телефон, разблокировала его, открыла общий чат и задумалась на секунду, подбирая слова. Не хотелось звучать жалобно или навязчиво, не хотелось, чтобы друзья чувствовали себя обязанными, но и скрывать, что ей нужна поддержка, что она не хочет оставаться одна, тоже не хотелось. В конце концов она набрала сообщение в общий чат. Эмма: Ребята привет! У нас сегодня свободный день, хотим собраться в номере с Джоном. Фильм, настолки, болтовня. Кто сможет прийти? Ответы не заставили себя ждать. Казалось, что друзья только и ждали этого сообщения, сидя у телефонов в ожидании, когда можно будет помочь, когда можно будет быть полезными, когда можно будет просто быть рядом. Джессика: Я через пять минут буду! Уже собираюсь, только накину что-нибудь и волосы причешу. Ждите, не начинайте без меня! Карина: Мы с Сандрой тоже скоро. Надо только зубы почистить и привести себя в порядок, мы только проснулись. Сандра: Да, мы идём. Кофе с собой захватить? У нас тут в номере есть отличный, свежемолотый, мы вчера купили в той лавке за углом. Марк: Мы с Эдвардом тоже подойдём. Минут через десять, может, чуть больше. Настолка — это отличная идея, давно не играли в неё. Эдвард: Сандра, кофе не нужно брать, у нас свой есть. Эмма, мы скоро придём с Марком. Мы принесём печенье и, кажется, в мини-баре был шоколад, захвачу его тоже. Эмма: Ждём всех. Сандра и Эдвард, кофе не берите, у нас есть свой, Джон заказал большую френч-прессу. Приходите просто так, без ничего. Она отложила телефон и посмотрела на брата с благодарностью, от которой у него защипало в глазах, но он сдержался, только улыбнулся в ответ. — Скоро будут. — Отлично! — Джон по-хозяйски прошёлся по гостиной, поправляя подушки на диване, сдвигая журнальный столик к стене, чтобы освободить место для игры, расправляя пледы, которые вчера были скомканы после их ночных посиделок. — Сейчас я закажу ещё чай, кофе, печенья всяких, фруктов нарежу, сыр достану из холодильника... Надо же гостей угощать как следует. Не могу же я ударить в грязь лицом перед твоими друзьями. — Ты как наша мама накануне большого семейного ужина, — усмехнулась Эмма, наблюдая за его суетой, за тем, как он мечется от стола к мини-бару, от мини-бара к телефону, от телефона к холодильнику. — А кто ещё? — парировал Джон, не оборачиваясь, раскладывая салфетки на столе с почти хирургической точностью. — Ты вон сидишь, красотой наливаешься, отдыхаешь, а я тут всё на себе тащу. Организация досуга — дело ответственное, между прочим. Не каждому доверят. Тут нужен тонкий подход, чувство стиля, понимание психологии. Эмма звонко рассмеялась, и этот смех был лёгкий, как дуновение ветра, как первый весенний ветер, разорвал тяжёлую пелену, окутывавшую их со вчерашнего вечера, рассеял тучи, висевшие над их маленьким убежищем, словно кто-то открыл окно и впустил свежий воздух. Джон обернулся, увидел её улыбку настоящую, живую, с ямочками на щеках, которые он так любил в детстве, и удовлетворённо кивнул, чувствуя, что цель достигнута, что он смог сделать то, ради чего старался. Через несколько минут в дверь постучали. Прозвучали три коротких, быстрых стука, энергичных, почти нетерпеливых, полных жизни. Эмма пошла открывать, чувствуя, как внутри разливается тепло от предвкушения встречи с друзьями, от того, что она не одна, что её любят, что о ней заботятся. На пороге стояла Джессика в джинсах и уютном, мягком свитере цвета горчицы, который очень шёл к её рыжим волосам. Волосы были распущены и сегодня, в лучах утреннего солнца, лились из-под шапки и казались особенно яркими, почти огненными, как осенние листья. За её спиной маячили Карина и Сандра. Карина была в спортивном костюме, с двумя бутылками воды в руках и с неизменной жизнерадостной улыбкой на лице, которая, казалось, никогда не исчезала. Сандра в лёгком льняном платье небесно-голубого цвета, с объёмной сумкой через плечо, из которой торчала книга и, кажется, какой-то свёрток. — Привет! — Джессика шагнула вперёд и крепко, по-настоящему крепко обняла Эмму, прижала к себе, как самую дорогую вещь, как сестру, которой давно не видела. — Как ты? Как спалось? Как настроение? Ты выглядишь лучше, чем вчера. — Нормально, — ответила Эмма, чувствуя, как тепло разливается в груди от этого простого, человеческого жеста, от того, что её обнимают, что её любят, что она не одна в этом мире. — Проходите, проходите, не стесняйтесь. Джон уже всё подготовил. — А мы вот решили, что одними кофе не отделаемся, — Карина протянула пакет, из которого вкусно, умопомрачительно пахло свежей выпечкой. — По дороге купили круассанов в той пекарне, где вчера были. Свежих, только из печи, ещё тёплые, представляешь? И ещё эклеры захватили, потому что без сладкого никак. — Вы чудо, — искренне сказала Эмма, принимая пакет, и в голосе её слышалась такая благодарность, такая теплота, что Карина на секунду смутилась и отвела взгляд, сделав вид, что поправляет воротник. — Мы знаем, — отозвалась Сандра, проходя в гостиную и здороваясь с Джоном, который уже раскладывал на столе чашки и блюдца, привезённые из Франции. — О, а тут уже всё готово для вечеринки! Даже салфетки разложены, и фрукты нарезаны. Джон, ты прям профессионал по части гостеприимства. Тебе надо свой бизнес открывать. — Джентльмен, мать его, — усмехнулся Джон, раскланиваясь с напускной важностью, как актёр на сцене. — Я воспитан в лучших традициях. У нас в семье всегда умели принимать гостей. Через пару минут подошли Марк и Эдвард. Марк был в своей неизменной кожаной куртке, несмотря на парижское утро, которое уже обещало быть тёплым, и с неизменным серьёзным выражением лица, которое, впрочем, смягчилось, когда он увидел Эмму. Он улыбнулся ей коротко, но тепло. Эдвард был в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, открывавшими загорелые предплечья, с лёгкой небритостью, которая делала его похожим на французского актёра из старых фильмов о любви. Они принесли с собой фрукты, целую корзину с яблоками, грушами, виноградом, алычой, и бутылку хорошего французского сидра. Марк торжественно водрузил её на стол, как знаменосец, водружающий флаг на завоёванной высоте. — Это для настроения, — пояснил Марк, и в его голосе впервые за долгое время не было привычной напряжённости, только желание помочь, поддержать, сделать этот день лучше, вернуть улыбку на лицо подруги. В гостиной стало шумно и многолюдно. Все расселись кто куда. Кто-то на диван, кто-то на кресла, кто-то на подушки, которые Джон предусмотрительно разбросал по полу, создавая атмосферу уютного, почти домашнего хаоса, который так необходим, когда хочется расслабиться и забыть о проблемах. Джессика включила телевизор, найдя какой-то канал с музыкой. Это было французское радио, из динамиков лилась лёгкая, ненавязчивая мелодия, создавая фон для разговоров, заполняя комнату звуками, которые не давали тишине стать слишком громкой. Запахло кофе, который Джон заварил в большой френч-прессе, и свежей выпечкой, и ещё чем-то уютным, домашним, от чего на душе становилось спокойнее. — Ну что, — Джон хлопнул в ладоши, привлекая внимание, когда все немного освоились, налили себе кофе и чай, откусили по кусочку круассана, устроились поудобнее. — Предлагаю для начала просто посидеть, поболтать, поделиться впечатлениями от Парижа, а потом перейдём к настолке. Я тут одну штуку заказал, должно быть интересно. Обещаю, будет весело. — А что за настолка? — поинтересовалась Карина, с интересом оглядываясь в поисках коробки, заглядывая под диван, под стол. — Секрет, — подмигнул Джон, загадочно улыбаясь, и эта улыбка была такой же, как в детстве, когда он прятал подарок ко дню рождения и заставлял сестру угадывать. — Сначала перекусим, а после перекуса всё узнаете. Интрига должна сохраняться до последнего момента. Это закон хорошей вечеринки. Они пили кофе, ели круассаны и фрукты, говорили о всякой ерунде, о погоде, о том, какие места в Париже уже успели посмотреть и какие ещё хотят увидеть, о планах на оставшиеся дни, о смешных случаях, которые произошли с каждым за время поездки. Джессика рассказывала, как вчера в метро какой-то мужчина принял её за француженку и начал говорить с ней по-французски так быстро, что она ничего не поняла и только кивала, улыбаясь. Карина и Сандра смеялись над тем, как пытались объяснить продавцу на рынке, что хотят купить сыр, но перепутали все названия и в итоге купили три сорта, из которых два оказались совершенно не теми, что планировали. Марк и Эдвард делились впечатлениями от Лувра, куда сходили вчера, и спорили о том, сколько времени нужно, чтобы осмотреть все залы. Марк говорил, что недели мало, а Эдвард утверждал, что за три дня можно управиться, если не задерживаться у каждой картины. Никто не заговаривал о вчерашнем сообщении, никто не спрашивал Эмму о том, что случилось, никто не пытался выведать детали, которые могли бы её ранить или напугать. Все словно заключили молчаливый договор, решили дать ей передышку, не напоминать о кошмаре, позволить ей хотя бы на несколько часов почувствовать себя нормальной, обычной девушкой в отпуске с друзьями, а не жертвой неизвестного преследователя. И Эмма была благодарна им за это. Так благодарна, что словами не выразить, что хотелось обнять каждого и сказать спасибо, но она просто сидела, слушала, улыбалась, чувствуя, как постепенно напряжение отпускает, как страх отступает, как возвращается ощущение нормальности. Через час, когда кофе был допит, круассаны съедены до последней крошки, эклеры уничтожены, а анекдоты и истории начали понемногу иссякать, Джон поднялся с кресла с торжественным видом фокусника, готовящегося к главному трюку, и объявил, растягивая слова для большего эффекта. — А теперь, дамы и господа, леди и джентльмены, друзья и подруги! — он говорил с преувеличенной торжественностью, раскланиваясь перед воображаемой публикой, как актёр в театре. — Настал момент, которого вы все так долго ждали! Барабанная дробь! Он подошёл к шкафу, открыл дверцу и достал оттуда коробку, которую действительно принесли с утра на ресепшене — яркую, цветастую, с красивой полиграфией, с изображением каких-то фантастических существ и пейзажей. Поставил её на журнальный столик, который предусмотрительно сдвинул в центр комнаты, чтобы всем было видно и удобно дотягиваться. На коробке была надпись: «Dixit» — игра с красивыми, сюрреалистичными картинками, где нужно угадывать ассоциации, где каждый ход становится маленькой историей, а каждая карточка — поводом для споров, смеха и неожиданных открытий. — О, я играла! — обрадовалась Джессика, хлопая в ладоши, как ребёнок, которому пообещали поход в зоопарк. — Это моя любимая настолка. У меня дома полная коллекция со всеми дополнениями, я даже в турнирах участвовала. — Я тоже знаю правила, — добавила Сандра, пододвигаясь поближе к столу и потирая руки в предвкушении. — Давайте уже начнём, это будет весело. Только предупреждаю, я очень хорошо угадываю ассоциации, так что готовьтесь проиграть. Я вам не Джессика, я серьёзный соперник. — Посмотрим, кто кого, — усмехнулся Марк, который обычно относился к настольным играм скептически, считая их пустой тратой времени, но сегодня, видимо, решил, что исключение можно сделать ради Эммы, ради того, чтобы поддержать её в трудную минуту. Джон раздал каждому по набору карточек с номерами. Карточки были яркие, цветные, с изображением кроликов и других зверушек. Он объяснил правила тем, кто не был знаком с игрой, после они начали играть. Игра захватила их с головой, увлекая в мир фантазий и ассоциаций, заставляя думать, смеяться, спорить, придумывать самые неожиданные сравнения и метафоры. Эмма, которая ещё утром чувствовала себя разбитой и опустошенной, словно из нее вылили всё содержимое и оставили пустую, безжизненную оболочку, постепенно втянулась, начала улыбаться, смеяться над удачными ассоциациями Джессики, которая всегда выбирала самые неожиданные картинки, и нелепыми ассоциациями Джона. Он, казалось, специально придумывал самые странные варианты, чтобы всех рассмешить. Атмосфера в комнате стала легкой, почти беззаботной, и на время, на несколько драгоценных часов, Эмма смогла забыть о том, что прячется за стенами их парижского убежища, о том, что где‑то там, в городе, который она успела полюбить, ее поджидает опасность, о том, что неизвестный враг следит за каждым ее шагом, каждым ее движением, каждым ее вздохом. Тем временем в номере 503, на расстоянии всего нескольких стен от этого смеха и веселья, от этого островка нормальности, который друзья создали для Эммы, Дженна и Ривера сидели за маленьким столиком, уставленным ноутбуками, телефонами, папками с бумагами и пустыми чашками из под кофе, второй, а может, уже третьей за сегодня. Ривера, несмотря на усталость после вчерашнего перелёта и бессонную ночь, которую он провёл за изучением материалов, просмотром записей и пробиванием баз данных, выглядел собранным и сосредоточенным. Он уже успел принять душ, переодеться в чистое, выпить три чашки крепчайшего кофе и даже пробежаться по утренней почте, на которую за ночь накопилось с десяток писем, большинство из которых были мусором. — Пока ничего нового, — сказал он, когда Дженна вошла и закрыла за собой дверь, поворачиваясь к ней на стуле и потирая переносицу. — Я уже отправил запрос федералам через наши каналы, жду ответа. Но это может занять время. Французская бюрократия, сам знаешь, не самая быстрая в мире. Им нужно всё оформить, завизировать, согласовать, подписать. — Сколько? — Дженна села напротив, взяла чашку с кофе, которую он ей предложил, и сделала глоток, поморщившись от горечи — кофе был слишком крепким даже для её привыкшего к кофеину организма. — Кто ж их знает, — Ривера развёл руками, и в этом жесте было столько усталого смирения, что Дженна невольно улыбнулась, несмотря на ситуацию. — Может, часы, может, дни. Французы не очень торопятся, если дело не касается терактов или политиков высокого ранга. А наше дело, увы, не тянет ни на то, ни на другое. Для них это просто угроза в адрес американской туристки. — А наше дело касается? — усмехнулась Дженна, ставя чашку на стол и отодвигая её подальше, чтобы не пить этот горький напиток. — Пока нет, — честно ответил Ривера, откидываясь на спинку стула и потирая уставшие глаза, которые покраснели от недосыпа и напряжения. — Для них это просто угроза в адрес американской туристки. Приоритет невысокий, я уже говорил. Но мы не сдаёмся, верно? Не для того я через океан летел, чтобы сидеть и ждать у моря погоды. — Верно, — Дженна вздохнула, чувствуя, как напряжение последних дней давит на плечи, как тяжесть ответственности за Эмму, за её безопасность, за её жизнь лежит на ней. — Но ты же не сидел сложа руки? Я тебя знаю. Ты из тех, кто не умеет ждать, когда можно действовать. — Нет, конечно, — Ривера развернул ноутбук к ней, на экране открылось несколько вкладок с разными базами данных и перепиской на французском, которую он, видимо, переводил с помощью онлайн-переводчика. — Я уже начал копать самостоятельно, пока ждал ответа от официальных структур. Номер, с которого пришло сообщение, одноразовый, это мы знали. Но я попросил знакомого в «SFR» — это местный оператор связи, один из крупнейших в стране — пробить его по внутренним базам. Пока ничего конкретного, но он обещал покопаться глубже. Сказал, что если номер был зарегистрирован где-то в системе, он это найдёт. У него есть доступ к архивам. — «SFR»? — переспросила Дженна. — Это же крупный оператор, у них миллионы абонентов, сотни тысяч SIM-карт продаётся каждый день. Твой знакомый там работает? — Да, — Ривера кивнул. — Старый приятель по каким-то международным делам несколько лет назад. Мы вместе работали по одному делу, связанному с киберпреступностью. Должен помочь. Если номер был зарегистрирован на кого-то, пусть даже на подставную компанию или на подставное лицо, мы сможем выйти на след. Если, конечно, регистрация была официальной. Но вряд ли наш ублюдок такой дурак, чтобы использовать свой собственный номер или свои реальные данные. В этот момент в дверь постучали. Коротко, два резких, уверенных стука, без паузы, по-деловому, так стучат люди, привыкшие, что их время дорого. Ривера и Дженна переглянулись, оба мгновенно напряглись, привычка, которая въедается в кровь за годы службы и не отпускает даже в отпуске, даже когда кажется, что опасность далеко. — Ты кого-то ждёшь? — тихо спросила Дженна, машинально положив руку на кобуру под мышкой. На всякий случай, хотя пистолета у неё не было, она оставила его в сейфе в Лос-Анджелесе, но привычка осталась, въевшаяся в подкорку, в мышечную память. — Нет, — так же тихо ответил Ривера, поднимаясь и направляясь к двери, двигаясь бесшумно, как хищник перед прыжком, как он делал это сотни раз за карьеру. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. Это было едва заметное отверстие, через которое можно было разглядеть коридор. После секундной паузы он облегчённо выдохнул, плечи его опустились, напряжение ушло. Он открыл дверь, и на пороге оказался мужчина в строгом безупречном костюме, средних лет, с короткой стрижкой и аккуратной бородкой, с кожаным портфелем и планшетом последней модели в руках. Вид у него был официальный, деловой, но не враждебный. — Месье Ривера? — спросил он с лёгким, приятным акцентом, который делал даже самые обычные слова музыкальными, почти поэтическими. — Да. А вы, собственно, кто? — Ривера стоял в дверях, не приглашая сразу, оценивая гостя. — Жан-Поль Дюбуа, — мужчина протянул руку, и рукопожатие было крепким, уверенным, по-мужски. — Я из офиса прокурора. Меня попросили связаться с вами по поводу вашего запроса, который поступил к нам сегодня утром. Насколько я понимаю, речь идёт об угрозах в адрес американской гражданки, мисс Эммы Майерс? Верно же? — Именно так, — Ривера посторонился, пропуская гостя. — Проходите, пожалуйста. У нас есть что обсудить. Располагайтесь. Дюбуа вошёл, окинул быстрым профессиональным взглядом комнату, оценивая обстановку, отмечая детали, расположение мебели, возможные пути отхода. Увидев Дженну, сидящую за столом с чашкой кофе, вежливо кивнул ей, потом сел в предложенное кресло, положив портфель на колени и раскрыв планшет. Он говорил быстро, по-деловому, иногда переходя на французский, когда не мог подобрать нужное английское слово или когда цитировал официальные документы, но в целом его английский был вполне приличным, с хорошим произношением. — Ваш запрос мы получили сегодня утром, — сказал он, открывая планшет и пролистывая какие-то документы, подчёркивая пальцем строки. — Номер, который вы указали, действительно принадлежит оператору «SFR». Это одноразовый номер, предоплаченный, из серии тех, что продаются в автоматах и табачных лавках без предъявления документов. Зарегистрирован на компанию-посредника. Такие часто используют для корпоративных целей — для курьеров, для временных сотрудников, для каких-то краткосрочных проектов, — но, как вы понимаете, их легко продать третьим лицам без должной проверки. Схема отработанная, и, к сожалению, довольно распространённая. Злоумышленники часто пользуются этим. — Значит, выйти на конкретного человека, который отправил сообщение, нельзя? — спросила Дженна, чувствуя, как внутри поднимается разочарование, тяжёлое, удушающее. — Пока нет, — Дюбуа развёл руками, и в этом жесте было что-то очень французское — элегантное, изящное и одновременно безнадёжное. — Но мы работаем над этим. Компания, на которую зарегистрирован номер, называется «Télécom Services SARL». Это небольшая фирма, которая занимается оптовой закупкой и перепродажей SIM-карт, работает на рынке уже лет десять. Мы уже направили им официальный запрос с требованием предоставить информацию о том, кому именно была продана эта конкретная SIM-карта, когда и при каких обстоятельствах. — И как быстро они ответят? — Ривера нахмурился, чувствуя, как время уходит, утекает сквозь пальцы, а вместе с ним уходит и возможность поймать угрозу до того, как она материализуется, до того, как случится что-то непоправимое. — По закону, в течение трёх рабочих дней, — Дюбуа пожал плечами, и в этом пожатии была вся французская бюрократия — неторопливая, обстоятельная, непоколебимая. — Но, как вы понимаете, три дня — это много. За это время след может остыть, а тот, кто стоит за угрозами, может предпринять новые действия или скрыться. Каждый день промедления увеличивает риск. — Есть способ быстрее? — Дженна подалась вперёд, чувствуя, как внутри загорается надежда, маленький огонёк в темноте. — Есть, — Дюбуа кивнул, делая паузу для эффекта, как опытный рассказчик, который знает цену своим словам. — Если вы готовы выехать к ним лично, мы можем ускорить процесс в разы. Я уже говорил с директором «Télécom Services SARL» сегодня утром, сразу после того, как получил ваш запрос. Он готов принять вас завтра утром, если вы приедете с представителем прокуратуры, то есть со мной. Мы можем задать им вопросы напрямую, без бюрократических проволочек. Посмотреть документы, спросить, кто именно приобрёл эту карту, и если повезёт — получить имя и адрес. Или хотя бы понять, через кого шла продажа. Ривера посмотрел на Дженну. Та кивнула, не колеблясь ни секунды, понимая, что это их лучший шанс. — Завтра так завтра, — сказал Ривера. — Во сколько и где? Дюбуа продиктовал адрес. Офис компании находился в северном пригороде Парижа, в каком-то бизнес-парке с названием, которое Дженна тут же забыла. Время было назначено на десять утра. — Я встречу вас там, — сказал он, поднимаясь, застёгивая портфель и убирая планшет во внутренний карман пиджака. — Буду вашим экскурсоводом в этом лабиринте французской бюрократии. Без меня вас, скорее всего, даже не пустят на порог. Французы любят бумажки и официальные лица. И, если честно, я сам хочу посмотреть, что это за компания. У меня есть некоторые подозрения. — Спасибо, месье Дюбуа, — Ривера пожал ему руку на прощание, крепко, благодарно. — Мы будем ровно в десять. Когда дверь за французом закрылась и в коридоре затихли шаги, Ривера повернулся к Дженне, и на его лице впервые за сегодня появилась тень улыбки — усталой, но удовлетворённой. — Завтра едем. Ты со мной? — Конечно, — Дженна кивнула, но тут же нахмурилась, вспомнив о том, что оставляет дома. — Но как быть с Эммой? Не хочется оставлять её одну на полдня, а то и больше. Она и так вчера была на грани, а если я уеду, если её не будет рядом... — Джон с ней побудет, — напомнил Ривера, возвращаясь к столу и закрывая ноутбук, собирая разбросанные бумаги в одну папку. — И друзья её рядом, мы же слышали, у них там целая вечеринка. Она не одна, у неё целая команда поддержки. Никуда не денется. — Знаю, — Дженна вздохнула, чувствуя, как сердце сжимается от противоречия — с одной стороны, нужно ехать, нужно добывать информацию, которая может спасти Эмме жизнь, которая может вывести на след того, кто угрожает ей, а с другой — каждое волокно души, каждый нерв, каждая клеточка тела кричит, что нужно остаться, быть рядом, не отпускать ни на секунду. — Просто... она вчера так испугалась. Я не хочу, чтобы она оставалась одна. Даже на несколько часов. — Она не одна, — мягко сказал Ривера, положив руку ей на плечо, сжав его в знак поддержки. — У неё есть брат, который её любит, есть друзья, которые готовы ради неё на всё. И есть ты, даже когда ты не рядом физически, ты рядом в её сердце. Но если мы хотим разобраться с этим раз и навсегда, нам нужно действовать. Чем быстрее мы выйдем на след, тем быстрее всё закончится. Ты же это понимаешь, Дженна. Ты сама учила меня, что иногда нужно рисковать, чтобы спасти. Дженна помолчала, глядя в окно, за которым просыпался Париж. Он был шумным, прекрасным, равнодушным к их маленьким драмам. Потом она глубоко вздохнула, расправила плечи и кивнула. — Ладно. Завтра едем туда. Но сегодня я хочу побыть с ней. Хочу почувствовать, что она в безопасности. — Конечно, — Ривера кивнул, убирая бумаги в папку и закрывая ноутбук. — Иди. Я сам всё доделаю, подготовлю документы для завтрашней поездки. Если что позвоню тебе. Он поднялся, проводил Дженну до двери своего номера, открыл её перед ней и, когда она уже переступила порог, тихо сказал ей. — Дженна, всё будет хорошо. Мы найдём этого ублюдка. — Спасибо, Ривера, — она обернулась, посмотрела на него благодарно. — За всё спасибо. Он кивнул, и она вышла в коридор, чувствуя, как внутри нарастает нетерпение поскорее вернуться к Эмме, увидеть её, обнять, убедиться, что с ней всё в порядке, что она улыбается, что страх отступил. Она прошла несколько шагов по мягкой ковровой дорожке коридора, миновала дверь своего номера, того самого, где они с Эммой провели эту тревожную ночь, и остановилась перед дверью, за которой слышались приглушённые голоса, смех, музыка. Она узнала голос Эммы: она смеялась звонко, искренне, и у Дженны отлегло от сердца. Она постучала три раза, и почти сразу дверь открыл Джон, который, видимо, стоял ближе всех к выходу. — Дженна! — он улыбнулся, посторонился, пропуская её. — Заходи, мы как раз в настолку играем. Ты вовремя. Она вошла в номер, и первое, что увидела это Эмму, сидящую на полу среди подушек, с карточками в руках, с горящими глазами, с улыбкой на лице. Эмма подняла голову, увидела её, и улыбка её стала ещё ярче, ещё теплее. Она отложила карточки, поднялась и подошла к Дженне. — Привет, — сказала она, и в голосе её не было и следа той утренней дрожи. — Привет, — ответила Дженна, и они обнялись — крепко, по-настоящему, так, как обнимаются люди, которые соскучились друг по другу, даже если их не было вместе всего несколько часов. — Я скучала по тебе, — прошептала Эмма ей в плечо. — Я тоже, — ответила Дженна, целуя её в висок. — Эй, вы там, не тискайтесь слишком долго! — крикнул Джон с дивана. — У нас тут игра, между прочим, на кону звание лучшего ассоциатора! Джессика нас всех обходит, надо срочно что-то делать! — Иду-иду, — засмеялась Дженна, отстраняясь, но не отпуская руку Эммы. — Только посмотрю, что вы тут натворили без меня. — Мы выигрываем! — гордо заявила Эмма, потянув её за собой к кругу друзей. — Ну, почти. — Джессика выигрывает, — поправила её Сандра. — А мы просто участвуем. — Это пока Дженна не пришла, — парировала Эмма, усаживая Дженну рядом с собой и вручая ей карточки. — Сейчас она нам покажет, как надо. Дженна взяла карточки, посмотрела на яркие, сюрреалистичные картинки, на лица друзей. Лица были весёлые, расслабленные, беззаботные, и вдруг почувствовала, как напряжение последних дней отпускает. Здесь, в этом кругу, среди смеха и игры, среди людей, которые любят Эмму и готовы быть рядом в любую минуту, не было места страху. По крайней мере, сейчас, в эту минуту. — Ладно, — сказала она, устраиваясь поудобнее и пододвигаясь ближе к Эмме. — Показывайте, как играть. Я сегодня всех обыграю. — О, это мы ещё посмотрим! — воскликнула Джессика, и игра продолжилась с новыми силами. Время летело незаметно. Они играли, смеялись, спорили, потом снова играли. Кто-то заказал пиццу, потому что к вечеру все проголодались, а расходиться не хотелось. Потом посмотрели какой-то лёгкий, смешной, французский фильм с субтитрами, который выбрала Карина. Потом пили чай и говорили о всякой ерунде, пока за окном не стемнело окончательно и Париж не зажёг свои миллионные огни. Когда все разошлись по номерам, обнявшись на прощание и пообещав завтра снова собраться, Эмма и Дженна остались вдвоём в гостиной. Джон уже ушёл в свою спальню, пожелав им спокойной ночи, и теперь в номере было тихо, только тикали часы на стене да где-то вдалеке слышался приглушённый шум парижских улиц. — Сегодня был хороший день, — сказала Эмма, сидя на диване, поджав ноги, и глядя на Дженну. — Хороший, — согласилась Дженна, садясь рядом и обнимая её. — Спасибо, что вернулась, — Эмма прижалась к ней, положив голову на плечо. — Я знаю, что ты уходила по делу, но я всё равно скучала. — Я тоже скучала, — Дженна поцеловала её в макушку. — Но теперь я здесь. И никуда не уйду до завтра. — А завтра? — Эмма подняла голову, посмотрела ей в глаза. — Завтра мне надо будет съездить с Риверой в одну компанию, — честно сказала Дженна. — Ту самую, которая продала тот номер. Хотим выяснить, кто его купил. Это наш шанс найти того, кто это делает. Эмма помолчала, потом кивнула. — Я понимаю. Это важно. — Это очень важно, — Дженна взяла её лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Я хочу найти этого ублюдка. Хочу, чтобы он больше никогда не мог тебе угрожать. И я сделаю для этого всё, что смогу. Понимаешь? — Понимаю, — Эмма улыбнулась — слабо, но искренне. — Просто будь осторожна. Пожалуйста. — Обещаю, — Дженна поцеловала её — нежно, долго, с той глубиной, которая бывает только у людей, прошедших через испытания. — Я люблю тебя, — прошептала Эмма, когда они оторвались друг от друга. — И я тебя люблю, — ответила Дженна. — Больше всего на свете. Она задержала взгляд на её глазах, и на губах появилась лёгкая, почти грустная усмешка. — Знаешь, есть одна цитата из фильма, который я смотрела. «Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу». Мы с тобой потеряли спокойную жизнь, чувство безопасности, веру в справедливость. Но знаешь что? Мы обрели свободу. Свободу быть собой. Свободу быть вместе. Свободу не бояться того, кто мы есть. И эту свободу у нас не отнять. Что бы ни случилось. Эмма кивнула, прижимаясь к ней крепче, и в тишине комнаты эти слова прозвучали не как утешение, а как обещание. Они ещё долго сидели так, обнявшись, глядя на огни Парижа за окном, на этот прекрасный и равнодушный город, который стал для них и убежищем, и ловушкой. Но сейчас, в этот момент, они были вместе, и это было главное. Потом они приняли душ, переоделись в пижамы и легли спать. Эмма уснула быстро, утомлённая долгим днём, полным эмоций, а Дженна ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая её ровное дыхание и думая о том, что ждёт их завтра. В компании, которая продала тот номер, возможно, скрывалась разгадка. Или, может быть, очередной тупик. Но она была готова идти до конца, чтобы защитить ту, что спала сейчас рядом, доверчиво прижавшись к её плечу. — Всё будет хорошо, — прошептала она в темноту, хотя никто её не слышал. — Я обещаю. И где-то там, в ночном Париже, в этом городе, который видел столько историй любви и потерь, надежда всё ещё теплилась. Она была маленькой, хрупкой, но она была. И пока она есть, есть и шанс на счастливый финал.