За стеклом

— Дженна! Дженна, подожди! Голос ударил в спину, когда она уже почти вышла из вестибюля отеля, и она замерла на мгновение, узнав его. Но не обернулась. Каждая секунда сейчас стоила больше, чем чьи-то вопросы, чьё-то недоумение, чьи-то попытки понять. Её пальцы сжимали ремень сумки, которую Дюбуа сунул ей в руки перед выходом, и внутри всё горело таким огнём, что мир вокруг казался размытым, неважным, несуществующим. Она сделала ещё несколько шагов к выходу, но голоса становились громче, шаги приближались, и она поняла, что просто так уйти не получится. — Дженна, что происходит? Это была Джессика. Её голос дрожал, и Дженна услышала в нём тот самый страх, который сама носила в груди последние два часа. Она всё-таки остановилась, развернулась на каблуках, и увидела их. Всех пятерых. Эдвард стоял впереди, заслоняя собой остальных, его лицо было бледным, глаза широко раскрыты, в них читалось непонимание и нарастающая тревога. Джессика вцепилась в его руку, пальцы побелели от напряжения, её губы дрожали, и она то и дело переводила взгляд с Дженны на полицейских, которые заполняли вестибюль. Карина, которая обычно улыбалась так, что мир вокруг становился светлее, сейчас выглядела растерянной и испуганной, губы её были плотно сжаты, а руки сжимали ремень сумки так, словно это был единственный якорь, удерживающий её в реальности. Марк держался чуть позади, но Дженна видела, как напряжены его плечи, как он сжимает и разжимает кулаки, как его глаза быстро оценивают обстановку. Привычка, которая, наверное, осталась у него ещё со времён, когда он работал в охране. И Сандра. Подруга Эммы, та самая, с которой они пили кофе в Лос-Анджелесе, та, которая, наверное, знала о ней больше, чем кто-либо другой. Сейчас её глаза были красными, и Дженна поняла, что она плакала. Возможно, она почувствовала что-то ещё до того, как спустилась вниз. Возможно, какая-то невидимая связь между ней и Эммой сработала быстрее, чем любые слова. — Дженна, — Сандра сделала шаг вперёд, и голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Где Эмма? Где Джон? Что случилось с ними? Почему вы все с полицией? Они только что спустились вниз. Наверное, хотели позавтракать, хотели узнать, какие планы на день, хотели спросить у Эммы, что она думает о том, чтобы сходить в Лувр или просто побродить по утренним улочкам Монмартра. А вместо этого увидели, как из лифта выходят полицейские в бронежилетах, как прокурор Дюбуа, который выглядел так, словно готовится к войне, ведёт Дженну и Риверу к выходу, как у дверей отеля ждут машины с мигалками, как люди в форме проверяют оружие, передёргивают затворы, переговариваются по рациям тихими, напряжёнными голосами. — Что происходит? — Эдвард повторил вопрос, и в его голосе уже звучала не просто тревога, а требовательность. Он шагнул вперёд, загораживая собой Джессику, и Дженна увидела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — Дженна, скажи нам. Прямо сейчас. Дженна смотрела на них, и внутри неё что-то оборвалось. Она должна была сказать им правду. Не потому, что они имели на это право, а потому, что они любили Эмму. Потому что они приехали сюда, в Париж, несмотря на опасность. Потому что они были её семьёй, той, которую выбрала Эмма, той, которая всегда была рядом, в хорошие времена и в плохие. Она посмотрела на их лица, на страх, который рос в их глазах с каждой секундой её молчания, и поняла, что не имеет права скрывать правду. — Их похитили, — сказала она. Тишина, которая наступила после этих слов, была громче любого крика. Она повисла в вестибюле отеля, тяжёлая, почти осязаемая, и Дженна слышала только стук собственного сердца и далёкий гул машин за окном. — Что? — прошептала Джессика, и её лицо стало белым, как бумага, на которой пишут приговоры. — Что значит похитили? — Это тот человек, который угрожал ей, — продолжила Дженна, и каждое слово давалось ей с трудом, выдиралось из горла, но она должна была сказать это. Должна была, чтобы они поняли, чтобы не пытались сделать что-то, что могло бы всё испортить. — Тот, кто убил Еву. Он проник в номер, когда я вышла из него. Оставил записку с координатами. Сказал, что у меня есть сутки. — Боже, — Карина прижала руки к лицу, и плечи её затряслись в беззвучных рыданиях. — Боже, нет. Только не Эмма. Только не после всего, что уже было. — Дженна, — Марк шагнул к ней, и в его глазах появилось то самое выражение, которое она видела у людей, когда они собирались предложить помощь, которая в этой ситуации была бы не просто лишней, а опасной. — Мы должны ехать с тобой. Мы можем помочь. Мы… — Вы должны остаться в отеле, — перебила его Дженна, и голос её прозвучал резче, чем она хотела, резче, чем следовало. Она заставила себя выдохнуть, сбавить тон, хотя внутри всё горело. — Вы должны остаться здесь и ждать. Не выходить, ни с кем не разговаривать, никому не открывать дверь. Полиция будет охранять отель, но вы должны быть осторожны. Вы меня поняли? — Мы не можем просто сидеть и ждать, — Эдвард покачал головой, и его челюсть была сжата так сильно, что Дженна видела, как играют желваки. — Это Эмма и Джон. Они наши друзья. Они наша семья. — Я знаю, — Дженна почувствовала, как к горлу подступает ком, но она подавила его. Сейчас нельзя. Сейчас нельзя показать слабость. — Я знаю, что они для вас значат. Но если вы поедете со мной, вы станете проблемой, которую я не смогу решать. У меня есть один день, всего двадцать четыре часа, и я не могу тратить их на то, чтобы следить, чтобы с вами ничего не случилось. Вы поняли? Если с кем-то из вас что-то случится, если вы попадёте в поле зрения этого человека, я не смогу выбрать, кого спасать первым. А я должна спасти их. — Дженна права, — Ривера подошёл сзади, положил руку на её плечо, и она почувствовала тепло его ладони через ткань куртки. Но она также чувствовала, что он торопится, что время уходит, что каждая секунда разговора здесь, это секунда, которую Эмма и Джон проводят в руках человека, который уже убивал. — Дженна, нам нужно ехать. Прямо сейчас. — Оставайтесь в отеле, — повторила она, глядя на Сандру, которая смотрела на неё с такой болью, с такой мольбой, что у неё самой защемило сердце. — С ними всё будет в порядке. Я привезу их обратно. Обещаю. — Дженна, — Сандра всхлипнула, и по её щекам потекли слёзы. — Пожалуйста, привези её домой. — Я обещаю, — сказала Дженна, и в этом обещании было всё. Вся её любовь, вся её ярость, вся её решимость, всё, что она была, и всё, чем она хотела стать. Она посмотрела на Сандру, потом на Эдварда, на Джессику, на Карину, на Марка. — Я обещаю вам. Я привезу их. Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Если бы она оглянулась и увидела их лица, увидела бы слёзы на щеках Сандры, увидела бы, как Джессика прижимается к Эдварду, как Карина закрывает лицо руками, она бы сломалась. А сломаться сейчас было непозволительной роскошью. Сейчас она должна была быть сильной. Должна была быть той, кто спасает, а не той, кто плачет. — Дженна, догоняй! — крикнул Ривера, уже стоя у машины, распахнув заднюю дверцу. Она побежала. Ноги несли её быстрее, чем она думала, быстрее, чем она была способна соображать. Гравий хрустел под подошвами, ветер бил в лицо, и она влетела в машину, захлопнула дверь, и двигатель взревел, вырывая их из парижского утра, которое только что казалось таким обычным, таким спокойным, а теперь превратилось в начало чего-то, что могло разрушить всё. Машина сорвалась с места, мигалки зажглись, и они вписались в поток, рассекая его, как нож рассекает ткань. Они ехали молча. Дюбуа что-то говорил по рации, координируя действия полицейских групп, которые уже выдвигались к месту, отдавая приказы, уточняя детали. Его голос был ровным, деловым, но Дженна видела, как его пальцы сжимают рацию, как на лбу выступила испарина. Ривера сидел рядом, сжимая в руках планшет с картой, на которой горела красная точка, и время от времени поглядывал на неё, но ничего не говорил. Он знал, что сейчас любые слова будут лишними. Дженна смотрела в окно, на Париж, который мелькал за стеклом, на людей, которые жили своей обычной жизнью, не зная, что в нескольких километрах от них, в каком-то заброшенном здании, держат двух человек, которые были для неё всем. Она смотрела на утренние кафе, где люди пили кофе и ели круассаны, на матерей с колясками, на стариков, которые сидели на скамейках с газетами, и думала о том, как хрупок этот мир, как легко он может разрушиться в одно мгновение. Она закрыла глаза и представила Эмму. Её улыбку, которая могла осветить самую тёмную комнату. Её смех, который был таким заразительным, что невозможно было не улыбнуться в ответ. Её глаза, которые смотрели на неё с такой нежностью, что у Дженны перехватывало дыхание каждый раз, когда они встречались. Она представила, как они сидели за завтраком, как Джон шутил, как Эмма откусила круассан и улыбнулась ей, как она поцеловала её в лоб перед уходом. А потом дверь открылась, и кто-то вошёл. Кто-то, кто забрал их. Кто-то, кто, возможно, смотрел на неё сейчас через окно машины, наблюдал, ждал. — Мы почти на месте, — голос Риверы вырвал её из темноты. — Через пять минут уже приедим. Она открыла глаза и посмотрела вперёд. Город остался позади. Вокруг были промзона, серые здания с выбитыми окнами, высокие заборы из сетки-рабицы, колючая проволока, ржавые ворота. Машина свернула на грунтовую дорогу, и Дженна увидела вдалеке оцепление. Полицейские машины, люди в форме, палатки, которые установили прямо на пустыре, и в воздухе был слышен гул вертолёта, который кружил над зданием, как хищная птица, высматривающая добычу. — Вертолёт уже в воздухе, — сказал Дюбуа, выходя из машины и поправляя пиджак. — Тепловизор показывает троих внутри. Двое неподвижны, лежат на полу. Один передвигается по периметру, проверяет окна и выходы. — Это Эмма и Джон, — выдохнула Дженна, и внутри неё что-то оборвалось. Они лежат на полу. Без сознания. Связанные. В руках человека, который уже убивал, который не знает жалости, который смотрит на людей как на фигуры на шахматной доске. — Скорее всего, — кивнул прокурор, и его лицо было мрачным. — Идёмте. Нас ждут. Они прошли через оцепление, мимо полицейских, которые косились на них с любопытством и тревогой. Дженна не обращала на них внимания. Она видела только палатку, которая стояла в центре импровизированного лагеря, и людей, которые сновали туда-сюда с планшетами и рациями, что-то сверяли, о чём-то переговаривались быстрыми, отрывистыми фразами. Воздух здесь был другим — плотным, напряжённым, пахло бензином, порохом и чем-то ещё, что Дженна не могла определить, но что чувствовала каждой клеткой тела. Запах операции. Запах войны. Они вошли в палатку, и первое, что она увидела, это женщину, сидящую за столом, перед которой было развёрнуто несколько экранов ноутбуков, планшет, какие-то карты, распечатки и несколько телефонов, которые время от времени издавали короткие сигналы. Она сидела спиной к ним, и Дженна видела только её светлые волосы, собранные в высокий хвост, и узкие плечи, которые были напряжены до предела. Женщина что-то печатала с бешеной скоростью, потом останавливалась, вглядывалась в экран, снова печатала, не замечая никого вокруг. Её пальцы летали по клавиатуре, и Дженна слышала, как она что-то бормочет себе под нос цифры. — Грейс, — Дюбуа подошёл к ней, но она не отреагировала. Никакого ответа. Женщина продолжала печатать, её пальцы двигались с такой скоростью, что Дженна едва успевала следить, и на экране одна за другой открывались вкладки, файлы, базы данных. — Грейс Эшкрофт! — Дюбуа повысил голос, и женщина вздрогнула так, что чуть не упала со стула. Она резко обернулась, и Дженна увидела её молодое лицо, лет двадцати семи, с острыми скулами и большими голубыми глазами, которые сейчас смотрели на прокурора с выражением испуганного зверька, которого застали врасплох. На секунду в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на панику, но она быстро взяла себя в руки, выдохнула и провела рукой по лицу, словно стирая остатки концентрации. — Чёрт, месье Дюбуа, — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Вы меня напугали. Я была в… в потоке. Я почти нашла… — Познакомьтесь, — Дюбуа жестом указал на Дженну и Риверу, не давая ей закончить. — Детектив Ортега, детектив Ривера. Это Грейс Эшкрофт, занимающая должность аналитика ФБР. Она сейчас собирает информацию по зданию, по владельцам, по возможным выходам, по всем, кто мог быть связан с этим делом. Грейс, расскажи, что у тебя есть. Грейс встала, и Дженна заметила, что она ниже, чем казалось со спины, и очень худая, почти хрупкая, с тонкими запястьями и длинными пальцами, которые, казалось, были созданы для работы с клавиатурой. Она протянула руку сначала Дженне, потом Ривере, и голос её звучал немного смущённо, когда она говорила: — Рада знакомству. Жаль, что при таких обстоятельствах. Я… я слышала о вас, детектив Ортега. Ваше дело в Лос-Анджелесе, с убийцей… впечатляющая работа. Дженна пожала её руку. Ладонь у Грейс была холодной и сухой, пальцы длинные, как у пианистки, и Дженна заметила, что на указательном пальце у неё чернильное пятно. Она, видимо, писала что-то от руки, пока работала с данными. — Что у вас есть? — спросила она без предисловий. Время не ждало. Грейс кивнула, словно ожидала этого вопроса, и развернулась к своим экранам. Её пальцы снова залетали по клавиатуре, открывая файлы, карты, схемы. — Здание бывшего склада компании «Logistique du Nord», — начала она, и голос её стал более уверенным, когда она перешла к цифрам и фактам. Обанкротилась два года назад после серии судебных исков. Три этажа, плюс подвальное помещение, общая площадь около двух тысяч квадратных метров. Основной вход находится с южной стороны, есть два запасных выхода. С восточной и западной сторон. Все входы сейчас заблокированы изнутри, судя по тепловизорам. Вот, смотрите. Она указала на экран, где была развёрнута трёхмерная модель здания, с обозначенными комнатами, коридорами, лестничными пролётами. Дженна увидела красные точки, которые медленно перемещались по схеме. — На первом этаже никого нет, — продолжала Грейс. — На втором находится один человек, он перемещается по периметру, проверяет окна, выходы, время от времени останавливается у окон на южной стороне. Судя по паттерну движений, он вооружён. На третьем, лежат двое человек. Неподвижны, лежат на полу в дальней комнате, вон там. — Она указала на комнату в северо-восточной части здания. — Скорее всего, они связаны или без сознания. Температура тела нормальная, сердечный ритм стабильный. Они живы. — Это они, — выдохнула Дженна, и внутри неё что-то оборвалось, но одновременно с этим пришло облегчение. Они живы. Эмма и Джон лежат на полу, связанные, без сознания, но они живы. — Как долго они могут быть без сознания? — Судя по тому, как стабильны показатели, они либо под воздействием препарата, либо их просто оглушили, — ответила Грейс, и её голос стал тише. — Если это тот человек, которого я нашла в базах… он не первый раз это делает. Он знает, как обезвредить человека, не убивая его. По крайней мере, не сразу. — Что значит «тот человек, которого вы нашли»? — спросил Ривера, делая шаг вперёд. Грейс замялась, и Дженна увидела, как она сжала пальцы, перебирая их на клавиатуре. — Я проверила все базы, — сказала она. — Все архивы, все возможные связи. Я нашла кое-кого, кто мог это сделать. Кто имел мотив, возможность и опыт. Она открыла файл, и на экране появилась фотография. Это был мужчина, лет сорока, с короткими тёмными волосами, с серыми глазами и лицо без особых примет. Такое лицо легко потерять в толпе, легко забыть, легко пройти мимо и не заметить. Но Дженна смотрела на него, и в ней росло что-то тёмное, тяжёлое, что-то, что она не могла контролировать, что поднималось из глубины, застилая глаза красной пеленой. — Виктор Гидеон, — сказала Грейс, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Его псевдоним «Стекло». Бывший сотрудник службы безопасности Майерсов. Уволен пять лет назад за нарушение субординации и несоответствие должностным требованиям. По крайней мере, так сказано в официальных документах. — Что значит «несоответствие»? — спросил Дюбуа, и его голос был напряжённым. Грейс посмотрела на Дженну, и в её взгляде было что-то, отчего у Дженны заледенела кровь. Она видела этот взгляд раньше, в глазах людей, которые должны были сообщить что-то, что изменит всё. — Он слишком близко подошёл к личной жизни семьи, — сказала она, и каждое слово падало как камень. — Конкретно к Эмме. Он следил за ней, собирал информацию, фиксировал её маршруты, её друзей, её привычки, места, которые она посещала. У него были досье на всех, кто был с ней близок. Когда Давид Майерс узнал об этом, он уволил его. Но… Гидеон не остановился. Он просто стал действовать более осторожно. Более скрытно. — Ева, — выдохнула Дженна, и всё встало на свои места. Все куски пазла, которые не складывались, все вопросы, на которые не было ответов, все подозрения, которые она отгоняла, потому что не хотела верить. — Подруга Эммы. Которая покончила с собой. Это был он. Грейс кивнула, и её лицо стало ещё более бледным, почти прозрачным в свете экранов. — Он не убивал её руками, — сказала она, и в её голосе появилась нотка, которую Дженна не могла описать иначе как отвращение. — Он довёл её до самоубийства. Это был его метод. Сначала он изолировал её угрозами, слежкой за её семьёй. Он звонил ей, писал, появлялся там, где она была, но никогда не вступал в прямой контакт. Просто был всегда рядом. Потом он подкинул ей поддельную переписку, где «Эмма» называла её проблемой, обузой, тем, от чего нужно избавиться. А в финале… — Грейс замолчала, сглотнула, и Дженна увидела, как её руки дрожат. — В финале он позвонил ей и сказал, что он человек Эммы, которого наняли «разобраться» с ней. И дал выбор: если Ева уйдёт сама — Эмма не пострадает, если нет — её отпечатки найдут на месте убийств её семьи. Тишина, которая наступила в палатке после этих слов, была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Дженна стояла, не двигаясь, и смотрела на фотографию на экране. На это лицо. На эти глаза. На человека, который разрушил жизнь Евы, который заставил её взять в руки нож, который теперь держал в своих руках Эмму и Джона. — Где он сейчас? — спросила она, и голос её был таким холодным, таким ровным, таким пугающим, что Грейс невольно отступила на шаг. — На третьем этаже. Вместе с ними. Он не уходит, он ждёт. — Сколько времени нужно, чтобы подготовить план штурма? — спросил Ривера, поворачиваясь к Дюбуа. Прокурор посмотрел на часы, потом на карту, а потом на Грейс. — Час, — сказал он. — Может, полтора. Нужно всё проверить, согласовать с командованием спецназа, проработать все входы и выходы, убедиться, что мы не навредим заложникам. Если мы пойдём вслепую… — У нас нет полутора часов, — Дженна покачала головой, и в её голосе прозвучала сталь, которую она даже не пыталась смягчить. — У нас есть один день. Двадцать четыре часа. И они уже идут. Каждая минута, которую мы тратим на согласования и проработки, приближает их к… Она не договорила. Слова застряли в горле, и она отвернулась к стене палатки, чтобы никто не видел, как дрожит её подбородок, как сжимаются зубы, чтобы не закричать. — У нас нет выбора, — твёрдо сказал Дюбуа, но в его голосе Дженна услышала что-то, чего раньше не слышала, похожее на сомнение. — Мы не можем идти вслепую. Если мы ошибёмся, если он поймёт, что мы здесь… — Я могу, — Дженна повернулась к нему, и в её взгляде было что-то, от чего прокурор на мгновение потерял дар речи. — Я пойду туда одна. — Нет, — Грейс шагнула вперёд, и её голос прозвучал резче, чем, наверное, она сама ожидала. Она встала между Дженной и выходом, её тонкие руки были раскинуты в стороны, словно она пыталась физически преградить путь. — План штурма ещё не готов. Мы даже не знаем точно, сколько у него оружия, есть ли у него сообщники, какие у него запасные планы. Вы не можете идти туда одна. Это самоубийство. — Детектив Ортега, — начал Дюбуа, но Дженна перебила его. — У вас есть бронежилеты? — спросила она, глядя на Грейс. — Есть, — растерянно ответила та. — Но… — Я надену его под футболку, — продолжала Дженна, не давая ей закончить. Голос её был ровным, чётким, словно она уже всё решила за всех. — Он не заметит. Возьму сумку с деньгами. Вы же приготовили выкуп? — Да, — Грейс кивнула, и Дженна заметила, как она сжала пальцы, перебирая их на краю стола. — Часть денег настоящие, часть нет. Но это не меняет того, что вы идёте в здание одна, без прикрытия, без… — Я войду в здание, — Дженна говорила быстро, чётко, словно читала инструкцию. — Поднимусь на третий этаж, как он и просил. Отдам сумку. В этот момент вертолёт должен подлететь ближе, чтобы он думал, что это его транспорт. И тогда… Она замолчала, обводя взглядом всех троих. Ривера смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать, но он не спорил. Он знал, что если она что-то решила, переубедить её невозможно. — И тогда один из спецназовцев спустится по тросу и кинет через окно дымовую шашку и световую гранату, — продолжила она. — После этого врывается группа захвата. Я вывожу Эмму и Джона. — Это безумие, — выдохнула Грейс, и её лицо было бледным, как полотно. — Вы не можете… вы не должны… — Могу, — твёрдо сказала Дженна, и в её голосе не было сомнений. — И сделаю это. С вашей помощью или без неё. Тишина в палатке стала почти осязаемой. Дюбуа смотрел на Дженну, и в его глазах боролись профессиональная осторожность и что-то ещё. Возможно, уважение, возможно, понимание, потому что он сам был отцом и знал, что значит бояться за тех, кого любишь. Грейс стояла, не двигаясь, и её руки дрожали. Ривера молчал, и его молчание было громче любых слов. — Вы уверены, что он не заметит бронежилет? — спросил Дюбуа наконец, и в его голосе было смирение перед неизбежным. — Он заметит только сумку с деньгами, — ответила Дженна. — И вертолёт. Всё остальное будет неважно, когда он поймёт, что получил то, что хотел. Дюбуа перевёл взгляд на Грейс, потом на Риверу, который молчал, но Дженна видела, что он готов поддержать её, даже если это будет стоить ему карьеры. Потому что они прошли через многое вместе, потому что он знал, что если бы на месте Дженны был он, она бы сделала то же самое. — Хорошо, — сказал прокурор, и его голос был тяжёлым. — Грейс, разработайте детали. Ривера, свяжитесь с командиром спецназа, объясните план. У нас есть десять минут, чтобы подготовиться. Грейс открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла его, понимая, что спорить бесполезно. Она кивнула, и её лицо стало решительным, когда она развернулась к своим экранам. Пальцы снова залетали по клавиатуре, открывая карты, схемы, чертежи. — Вертолёт поднимется через пятнадцать минут, — сказала она, не оборачиваясь, и её голос стал деловым, собранным. — Световая граната и дымовая шашка будут сброшены через окно на южной стороне, это ближе всего к месту, где находятся заложники. Я пометила его на схеме. Группа захвата войдёт через тридцать секунд после взрыва, через основной вход и через запасной на восточной стороне. Снайпер будет на позиции через две минуты. — Я готова, — сказала Дженна. Грейс повернулась к ней и протянула чёрную сумку, которая лежала под столом. Сумка была тяжёлой, и Дженна почувствовала, как ремень врезается в плечо. — Здесь деньги, — сказала Грейс, и её глаза встретились с глазами Дженны. — Не давайте ему проверить их, пока мы не начнём операцию. Если он поймёт, что часть денег фальшивые, раньше времени… — Я поняла, — Дженна взяла сумку, ощутив её тяжесть. Внутри была не просто сумма выкупа. Внутри была надежда. Внутри был шанс. Она сняла куртку, и Грейс помогла ей надеть бронежилет. Он был тяжёлым, неудобным, сдавливал грудь, мешал дышать, но сейчас казался ей самой надёжной защитой в мире. Грейс затянула липучки, проверила, чтобы всё сидело плотно, потом Дженна натянула футболку сверху, и броник скрылся под тканью, делая её силуэт чуть более плотным, но не настолько, чтобы это сразу бросалось в глаза. — Выходи через южный вход, — сказала Грейс, подавая ей рацию, которую Дженна спрятала в карман джинсов. — Иди медленно, не беги. Он смотрит. Снайпер уже на позиции, он будет отслеживать каждое твоё движение. Если что-то пойдёт не так — падай на пол и не поднимайся, пока не услышишь, что мы вошли. — Поняла, — Дженна кивнула и направилась к выходу из палатки. У самого выхода Ривера остановил её, схватив за руку. — Дженна, — сказал он, и в его голосе было то, что она слышала в нём только раз — когда они попали в засаду в Бронксе и он думал, что она не выживет. — Будь осторожна. — Всегда, — она сжала его руку и вышла. Воздух снаружи был холодным и сухим, с запахом пыли и ржавчины. Вдалеке она слышала гул вертолёта, который только начинал набирать высоту, и где-то на периферии сознания отметила, что звук становится громче. Она посмотрела на здание. Серое, мрачное, с выбитыми окнами и облупившейся краской, оно стояло на пустыре, как огромный зверь, притаившийся перед прыжком. В одном из окон, на третьем этаже, она заметила движение. Чей-то силуэт, который на секунду заслонил свет. Он смотрел на неё и ждал. Она сделала первый шаг. Потом второй. Третий. Гравий хрустел под ногами, и каждый звук казался ей оглушительным, громом среди тишины, но она продолжала идти, не ускоряясь, не замедляясь, как и сказала Грейс. Сумка была тяжёлой, ремень врезался в плечо, но она не чувствовала её веса. Она чувствовала только сердце, которое колотилось где-то в горле, и мысли об Эмме, которые жгли изнутри, подстёгивали, заставляли двигаться вперёд. Она вошла в здание. Внутри было темно, и после яркого солнечного света глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Пахло сыростью, плесенью, чем-то старым и забытым, запахом заброшенных мест, который она знала слишком хорошо по предыдущим делам. Её шаги гулко отдавались от бетонных стен, и эхо разносилось по пустым коридорам, уходя в темноту. Она нашла лестницу и начала подниматься. Ступенька за ступенькой, металлические ступени скрипели под ногами, перила были холодными и ржавыми, а она всё шла вверх, минуя второй этаж и поднимаясь к третьему. Она вышла в коридор, и сразу увидела его. Он стоял в конце, у широкого проёма, который вёл в большое помещение, и смотрел на неё с лёгкой, почти вежливой улыбкой. В руке у него был пистолет, но он держал его расслабленно, не целясь, словно это была просто игрушка, часть образа. Он был выше, чем на фотографии, и худее, с острыми скулами и глубоко посаженными глазами, которые, казалось, видели всё и не упускали ничего. — Мисс Ортега, — сказал он, и голос его был спокойным, даже приятным, с лёгкой хрипотцой. — Я знал, что вы придёте. Вы не из тех, кто опаздывает. — Где они? — спросила Дженна, и в её голосе не было страха. Только требование. Только холодная, ледяная решимость. — Сначала выкуп, — он кивнул на сумку, и его улыбка стала шире. — Нет, — Дженна покачала головой, и её пальцы крепче сжали ручку сумки. — Сначала я смотрю на них и убеждаюсь, что они живы. Потом вы получаете деньги. Гидеон посмотрел на неё несколько секунд, и Дженна чувствовала, как он оценивает её, просчитывает варианты, ищет слабые места. Она стояла неподвижно, глядя ему в глаза, и не отводила взгляда. Она знала, что в таких ситуациях нельзя показывать слабость. Нельзя отступать. Нельзя давать ему понять, что она боится. — Хорошо, — сказал он наконец, и его улыбка стала чуть менее уверенной. Он развернулся, делая шаг в сторону. — Идите за мной. Но без глупостей, мисс Ортега. Я бы не хотел причинять вам боль. По крайней мере, пока. Он провёл её в большое помещение, и Дженна увидела их. Эмма и Джон лежали на полу, связанные, с мешками на головах. Они были без сознания, и Дженна не знала, что хуже, видеть их неподвижными, как куклы, или знать, что, когда они очнутся, они будут в ужасе, в панике, в непонимании того, что происходит. Руки Эммы были связаны за спиной, лодыжки стянуты пластиковыми стяжками, и Дженна увидела, что на её запястьях уже появились красные полосы из-за того, что стяжки были затянуты слишком сильно. — Эмма, — выдохнула она, и в голосе её впервые за всё это время появилась дрожь. Она опустилась на колени рядом с девушкой и сняла мешок с её головы. — Эмма, это я. Лицо Эммы было бледным, губы пересохли и потрескались, на лбу темнела ссадина от удара. Дженна провела пальцами по её щеке, и кожа под её рукой была холодной, слишком холодной для живого человека. — Эмма, — позвала она снова, и её голос дрожал. — Проснись. Пожалуйста, проснись. Ресницы Эммы дрогнули, и Дженна увидела, как медленно, очень медленно, её глаза открываются. Сначала в них было непонимание, пустота, а потом страх. Чистый, животный страх, который Дженна видела в глазах людей, которые прошли через что-то, что сломало их. И этот страх был хуже всего, что она когда-либо видела. — Дженна? — голос Эммы был слабым, охрипшим, словно она не пила несколько часов, словно она кричала, пока могла. — Что… что происходит? Где мы? — Всё хорошо, — Дженна сжала её руку, и в этом прикосновении было всё, что она не могла сказать словами. Вся её любовь, вся её ярость, вся её решимость. — Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо. Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. — Дженна, — прошептала Эмма, и её глаза наполнились слезами. — Я так испугалась. Я думала… что не увижу тебя больше. — Увидела, — Дженна провела большим пальцем по её скуле, стирая слезу. — Я здесь и я никогда не уйду. Джон тоже начал приходить в себя. Он застонал, пошевелился, и Эмма повернулась к нему, насколько позволяли связанные руки. — Джон, — позвала она. — Джон, ты слышишь меня? — Эмма, — его голос был хриплым, как у неё, и в нём тоже был страх. — Что… что случилось? Где мы? Голова раскалывается. — Я не знаю, — прошептала Эмма, и её голос сорвался. — Я не знаю. Он просто… он вошёл, и всё потемнело. А потом мы здесь. — Дженна, — окликнул её Гидеон, и она подняла голову. Он стоял в нескольких метрах, прислонившись к стене, и смотрел на них с выражением, которое Дженна не могла описать иначе как любопытство. — Вы увидели их. Они живы. Как и обещал. Теперь деньги. Дженна медленно поднялась, не отпуская руки Эммы. Она посмотрела на Гидеона, и в её взгляде было обещание, от которого даже такой человек, как он, мог бы почувствовать холод. — Вы получите свои деньги, — сказала она. — Но вы ответите за всё, что сделали. За Еву. За них. За всё. Гидеон усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего Дженне захотелось ударить его. Что-то высокомерное, презрительное, что-то, что говорило: «Вы ничего не можете мне сделать». — Ева, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Она была милой девочкой. Слишком впечатлительной. Слишком слабой. Она не выдержала правды. — Ты убил её, — голос Эммы прозвучал тихо, но в этой тишине, в этом пустом помещении он был громче крика. — Ты убил её, ублюдок. Ты заставил её… — Я? — Гидеон поднял бровь, и на его лице появилось выражение удивления, которое было таким фальшивым, таким театральным, что Дженну затошнило. — Я просто показал ей правду. Я просто открыл ей глаза на то, кем вы были на самом деле. Она сама сделала выбор. Сама взяла в руки нож. Сама. — Ты, — Эмма попыталась подняться, но руки были связаны, и она только дёрнулась, упала обратно на пол, и Дженна опустилась рядом, поддерживая её. — Ты позвонил ей, ты сказал, что я… что я наняла тебя… — Что вы наняли меня, чтобы разобраться с ней, — закончил Гидеон, и его голос был спокойным, почти ласковым, как у учителя, который объясняет ученику очевидные вещи. — Да, это правда. Я сказал ей это. Но она могла бы не верить. Могла бы позвонить вам. Могла бы спросить. Могла бы проверить. Но она не позвонила. Она выбрала смерть. Потому что боялась правды. Потому что знала, что правда будет хуже. — Заткнись, — Дженна шагнула вперёд, заслоняя собой Эмму, и её голос был низким, угрожающим. — Ты получишь деньги. И ты уйдёшь. И если ты когда-нибудь приблизишься к ним… — Что? — Гидеон усмехнулся, и его глаза сузились. — Что вы сделаете, мисс Ортега? Арестуете меня? У вас нет доказательств. Нет улик. Нет ничего, что связывало бы меня с Евой. Её смерть это самоубийство. Это записано во всех документах. Вы ничего не можете мне сделать. — Я найду тебя, — сказала Дженна, и в её голосе была такая уверенность, что улыбка медленно сползла с его лица. — Я сука найду тебя, где бы ты ни был. И ты ответишь за всё. За Еву. За Эмму. За Джона. За всех, кому ты сделал больно. Она развязала сумку, достала мешок с деньгами и бросила его к его ногам. Мешок упал с глухим стуком, и Гидеон наклонился, чтобы поднять его, проверяя вес, оценивая. И в этот момент раздался звук. Гул вертолёта. Он нарастал, приближался, и Дженна увидела, как лицо Гидеона осветилось довольной улыбкой, как его глаза загорелись торжеством. — О, вертолёт, — сказал он, и его голос был полон удовлетворения. — Вы всё-таки привезли его. Я знал, что вы не подведёте, мисс Ортега. — Эмма, — Дженна повернулась к девушке и прошептала так тихо, чтобы слышала только она. — Когда услышишь взрыв, закрой глаза. И не открывай, пока я не скажу. Поняла? Эмма посмотрела на неё, и в её глазах мелькнул страх, но она кивнула. Она поняла. В её взгляде была вера — вера в то, что Дженна знает, что делает, вера в то, что всё закончится хорошо. — Джон, — Дженна повернулась к нему. — Ты слышал? — Да, — он кивнул, и его лицо было бледным, но в глазах появилась решимость. — Я понял. Гидеон поднял мешок, перекинул его через плечо, и в этот момент вертолёт оказался прямо над зданием. Винты били по воздуху, стёкла в окнах задрожали, и пыль посыпалась с потолка. — Ну что ж, мисс Ортега, — сказал он, и в его голосе было торжество победителя. — Было приятно иметь с вами дело. Вы достойный противник. Он развернулся, чтобы уйти, и в этот момент окно взорвалось. Световая граната ослепила его, дымовая шашка наполнила помещение густым, едким дымом, и Дженна успела закрыть глаза, почувствовав, как Эмма и Джон сделали то же самое. Она слышала, как Гидеон закричал, как он начал кашлять, как выронил мешок с деньгами, как где-то внизу раздались крики и топот множества ног, эхом разносящиеся по пустому зданию. — Стоять! Полиция! Не двигаться! Дженна открыла глаза и увидела, как в помещение врываются люди в форме. Спецназ, Ривера, полицейские и федералы. Она увидела, как Гидеон выхватил пистолет, как начал стрелять в разные стороны, наугад, ослеплённый, задыхающийся в дыму. Пули рикошетили от стен, и Дженна инстинктивно пригнулась, закрывая собой Эмму. — Огонь! — крикнул кто-то, и один из спецназовцев, увидев силуэт в дыму, прицелился и выстрелил. Гидеон вскрикнул, выронил пистолет, схватился за руку, из которой хлынула кровь, и упал на колени. — Обезврежен, — крикнул спецназовец, и через секунду Гидеона уже держали несколько человек, заламывая руки за спину, надевая наручники. Дженна не смотрела на него. Она упала на колени рядом с Эммой и начала развязывать верёвки, которые стягивали её запястья. Пальцы дрожали, узел не поддавался, и она услышала, как Ривера протянул ей нож. — Всё кончено, — сказала она, разрезая верёвки, и голос её дрожал, но она не могла это контролировать. — Ты свободна. Руки освободились, и Эмма тут же обхватила её, вцепилась в неё так, словно боялась, что Дженна исчезнет, если она разожмёт пальцы. Её тело дрожало, и Дженна чувствовала, как слёзы Эммы капают ей на плечо, как она всхлипывает, пытаясь что-то сказать, но не может, как её пальцы вцепляются в ткань футболки, не отпуская. — Тш-ш-ш, — прошептала Дженна, гладя её по волосам, чувствуя, как её собственные глаза наполняются слезами. — Я здесь, слышишь? Я никуда не уйду. Всё кончено. — Дженна, — наконец выдохнула Эмма, и голос её был таким слабым, таким сломленным, что у Дженны защемило сердце. — Дженна, я так испугалась. Я думала… что не увижу тебя больше. Я думала, что умру там, на полу, и никогда больше не увижу твоё лицо. — Увидела, — Дженна отстранилась, взяла её лицо в ладони и посмотрела в глаза. — И никогда больше, слышишь? Никому не позволю тебя обидеть. Она поцеловала её. Не спрашивая, не думая. Просто прижалась губами к её губам, чувствуя, как они дрожат, как Эмма отвечает на поцелуй, как её пальцы вцепляются в её футболку, не отпуская, как слёзы смешиваются, и уже невозможно понять, чьи они. — Оу, — раздался голос сбоку, и они оторвались друг от друга. Грейс стояла в дверях, и её лицо было красным, как помидор. Она смотрела на них широко раскрытыми глазами, и вид у неё был такой, словно она только что увидела привидение или открыла секрет, который не должна была знать. Её руки были растопырены в стороны, и она, казалось, не знала, куда их деть. — Я… я не хочу прерывать ваш… романтик, — заикаясь, сказала она, и голос её был на несколько тонов выше обычного. — Но нам нужно выходить. Криминалисты уже ждут, и вообще, здание небезопасное. Перекрытия могут рухнуть. И ещё там… в общем, надо выходить. Прямо сейчас. Дженна почувствовала, как её щёки заливает жаром. Она посмотрела на Эмму, и та, несмотря на ссадины, на усталость, на страх, который ещё не прошёл, улыбнулась. Слабо, но искренне. — Идём, — сказала Дженна, помогая ей подняться. — Я выведу тебя отсюда. Джон уже стоял рядом, его освободил один из полицейских. Он выглядел измождённым, с синяком на скуле и запёкшейся кровью на губе, но держался, и когда Эмма посмотрела на него, он улыбнулся ей той самой улыбкой, которая была у них с детства, той, которая говорила: «Мы справимся, мы всегда справлялись». Они вышли из здания, и солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Дженна придержала Эмму, давая ей время привыкнуть к свету, чувствуя, как та дрожит, как её пальцы сжимают её руку. А когда Эмма открыла глаза, они увидели их. Стояли у машин, у оцепления, и смотрели на них. Давид и Ненси Майерс. Родители Эммы и Джона. И рядом с ними их друзья: Эдвард, Джессика, Карина, Марк, Сандра. Все они были здесь, все смотрели на трёх человек, которые медленно шли к ним по гравию, и в глазах у всех были слёзы. — Мама, — выдохнула Эмма, и в её голосе было столько боли и облегчения одновременно, что у Дженны перехватило дыхание. — Папа. Ненси сорвалась с места и побежала к дочери. Она бежала так, словно от этого зависела её жизнь, и Дженна успела отступить в сторону, чтобы дать им пространство. Она видела, как мать обняла Эмму, как прижала её к себе, как заплакала, как что-то говорила, но слов не было слышно. Только звук рыданий, который разрывал тишину, только бессвязные, сбивчивые фразы, в которых можно было различить только «дочка», «живая», «слава богу». Давид подошёл к сыну, обнял его, и Дженна увидела, как по его щекам текут слёзы. Сильный человек, который никогда не показывал слабости, который вёл многомиллионный бизнес и никогда не сомневался в своих решениях, сейчас плакал, обнимая своего ребёнка. — Как вы узнали? — спросил Джон, и голос его был хриплым. — Как вы здесь оказались? — Ваши друзья, — ответил Давид, кивая в сторону Эдварда и остальных. — Они позвонили нам, как только узнали. Сказали, что случилось. Мы поехали на первом же такси. Я позвонил в прокуратуру Парижа, связался с Дюбуа, он сказал, что вы здесь. Мы приехали, как только смогли. — Мы не могли просто сидеть в отеле и ждать, пока вас освободят, — Ненси оторвалась от Эммы, но не отпустила её руку. Её лицо было мокрым от слёз, но она улыбалась, смотрела на дочь так, словно видела её в первый раз за много лет. — Когда нам сказали… когда мы узнали, что вас похитили… я думала, что умру. Я думала, что потеряю вас обоих. — Всё хорошо, мама, — прошептала Эмма, обнимая её. — Всё уже хорошо. Я здесь. Джон тоже здесь и мы живы. Дженна стояла в стороне, чувствуя, что сейчас она лишняя. Она смотрела на эту семью, которая воссоединилась после того, что могло стать концом, и внутри неё что-то сжималось и разжималось, не давая дышать полной грудью. Она видела, как Ненси гладит Эмму по волосам, как Давид обнимает обоих, и сына, и дочь, как они смеются и плачут одновременно, и понимала, что это то, за что она боролась, это то, ради чего она вошла в то здание. — Дженна, — голос Сандры вырвал её из оцепенения. Подруга Эммы подошла к ней, и в её глазах были слёзы. Это были слёзы облегчения, слёзы благодарности, слёзы, которые она, видимо, сдерживала всё это время. — Ты спасла их, — сказала Сандра, и голос её дрожал. — Ты спасла их, Дженна. Ты вошла туда одна, ты рисковала собой, ты… — Я просто сделала свою работу, — ответила Дженна, но Сандра покачала головой. — Нет, — сказала она. — Не просто работу. Ты сделала то, что никто другой не смог бы сделать. Ты спасла их. Ты спасла мою лучшую подругу. Ты… — Сандра, — Дженна перебила её, потому что не могла сейчас слушать эти слова. Когда внутри всё ещё бушевала буря, когда страх ещё не прошёл, когда руки всё ещё дрожали от того, что могло случиться, когда адреналин ещё не выветрился из крови. — Пожалуйста. Не сейчас. Сандра посмотрела на неё, поняла и кивнула. Она просто обняла её, крепко, по-дружески, и Дженна почувствовала, как её тело расслабляется, как напряжение, которое держало её последние несколько часов, начинает медленно отпускать. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть здесь, в этом моменте, чувствовать тепло, которое исходило от объятий Сандры, слышать голоса людей вокруг, чувствовать солнце на лице. — Эмма, — позвал Давид, и все обернулись. — Где Дженна? Эмма оглянулась, и Дженна увидела, как её взгляд находит её. В этих глазах было столько любви, столько благодарности, столько всего, что у Дженны перехватило дыхание. Эмма стояла между родителями, с растрёпанными волосами, в грязной одежде, с синяком на лбу, и она была самой красивой вещью, которую Дженна когда-либо видела. — Дженна, — Эмма протянула руку, и в этом жесте было приглашение, которое Дженна не могла и не хотела отвергать. — Иди сюда. Дженна сделала шаг. Потом второй. Она подошла к ним, чувствуя, как все смотрят на неё, и внутри неё всё сжималось от неловкости, от того, что она не знала, что сказать, как себя вести в кругу семьи, которая только что воссоединилась после похищения. Она была полицейским. Она делала свою работу. Она не была героем. — Дженна, — Ненси шагнула к ней, и её глаза были красными от слёз, но в них была такая теплота, такая благодарность, что Дженна почувствовала, как у неё защипало в носу. — Я не знаю, как благодарить тебя. Я не знаю слов, которые могли бы выразить то, что я чувствую. — Миссис Майерс, — начала Дженна, но Ненси не дала ей закончить. Она обняла её. Крепко, по-матерински, так, как обнимают самых родных людей, как обнимают тех, кто спас твоего ребёнка, кто рисковал собой ради него. И Дженна, которая не привыкла к таким объятиям, которая всегда держала дистанцию, которая всегда была сильной, которая никогда не плакала на работе, почувствовала, как её глаза наполняются слезами. — Спасибо, — прошептала Ненси, и её голос дрожал. — Спасибо, что спасла моих детей. Спасибо, что была рядом с Эммой всё это время. Спасибо, что любишь её. — Она не просто спасла их, — Давид подошёл ближе, и его голос, обычно такой сдержанный, такой деловой, сейчас дрожал от эмоций, которые он, видимо, не показывал годами. — Она была с ними всё это время. Она защищала их в Париже, когда мы не могли быть рядом. Она вошла в это здание одна, без поддержки, без прикрытия. Она рисковала собой, чтобы вытащить их. — Папа, — Эмма шагнула к нему, взяла его за руку, и в её глазах снова были слёзы. — Дженна не просто полицейский. Она не просто делала свою работу. Она… для меня всё. Понимаешь? Давид посмотрел на дочь, потом на Дженну, и в его глазах Дженна увидела то, чего боялась больше всего: оценку. Она готовилась к осуждению, к непониманию, к тому, что сейчас он скажет что-то, что разрушит этот момент. Но вместо этого она увидела нечто другое. Признание, принятие и благодарность. — Я знаю, — сказал он, и его голос был твёрдым. — Я видел, как она смотрит на тебя. И как ты смотришь на неё. Это не просто работа, Эмма. Это любовь. Он протянул руку Дженне, и она пожала её, чувствуя, как его ладонь сжимает её пальцы. Его рукопожатие было крепким, мужским, и в нём было обещание того, что он принимает её, что он благодарен ей, что он никогда этого не забудет. — Спасибо, — сказал он. — За всё. За то, что спасла моих детей. За то, что любишь мою дочь. За то, что ты есть. — Я просто… — начала Дженна, но голос её сорвался, и она не смогла закончить. Она стояла в кругу семьи Эммы, чувствуя их тепло, их благодарность, их любовь, и внутри неё что-то таяло. Что-то, что она держала в себе так долго, что уже забыла, каково это отпустить. Что-то, что она строила годами и всё это начало трещать, плавиться, исчезать под теплом этих объятий, этих слов, этих слёз. — Дженна, — Эмма подошла к ней, взяла её за руку, и их пальцы переплелись, как будто всегда были созданы друг для друга. — Всё кончено. — Всё кончено, — повторила Дженна, и впервые за последние несколько часов она позволила себе поверить в это. Они стояли на фоне серого здания, которое ещё дымилось после дымовых шашек, на фоне полицейских машин и вертолёта, который всё ещё кружил где-то в небе, и Дженна чувствовала, как рука Эммы сжимает её пальцы, как тепло её тела проникает сквозь ткань футболки, как стук её сердца отдаётся в её собственной груди. Она посмотрела на небо, которое было чистым и голубым, несмотря на всё, что произошло, и подумала о том, как странно устроен мир. Как в одно мгновение он может рухнуть, а в следующее восстать из пепла. — Завтра мы возвращаемся домой, — сказала Ненси, и её голос был твёрдым, не терпящим возражений. Она обвела взглядом всех — Эмму, Джона, Дженну, друзей, которые стояли рядом. — Первым же рейсом летим в Лос-Анджелес. И мы забудем всё это как страшный сон. — Мама, — Эмма улыбнулась, и в этой улыбке было что-то новое. Что-то, чего Дженна раньше не видела. Облегчение, надежду и свободу. — Я только за. — Все вы, — Ненси обвела взглядом Эдварда, Джессику, Карину, Марка, Сандру. — Вы возвращаетесь с нами. Все вместе. Я не оставлю никого из вас здесь, в этом городе, который принёс нам столько боли. — Мы никуда не улетели бы без Эммы, — сказал Эдвард, и его голос был твёрдым. — Мы её семья. Мы должны были быть здесь. — И вы всегда будете ей, — кивнула Ненси, и её глаза снова наполнились слезами. — Всегда. И я благодарна каждому из вас за то, что вы были рядом с моей дочерью, когда мы не могли быть. Дженна стояла чуть в стороне, слушая их, и чувствовала, как внутри неё разливается тепло. Она не была частью этой семьи. Не была одной из них. Но сейчас, в этот момент, когда Эмма держала её за руку, когда родители Эммы смотрели на неё с благодарностью, когда друзья обнимали её и благодарили, она чувствовала, что, возможно, когда-нибудь она сможет стать ею. Возможно, когда-нибудь она перестанет быть просто «полицейским, который спас их» и станет кем-то большим. — Дженна, — Эмма повернулась к ней, и её глаза блестели на солнце. — Ты летишь с нами? Дженна посмотрела на неё, и в голове пронеслось всё: служба, расследование, Ривера, который стоял в стороне и курил, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой, Дюбуа, который уже говорил по телефону, отдавая распоряжения, Грейс, которая что-то печатала в своём планшете, краснея, когда их взгляды встречались. Всё это было важно. Всё это было её жизнью. Но сейчас, глядя в глаза Эммы, она понимала, что есть кое-что важнее. Есть дом. Есть любовь. Есть будущее, которое они могут построить вместе. — Конечно же лечу, — сказала она, и улыбнулась. Впервые за весь этот день. Впервые за последние несколько часов, которые растянулись в вечность, которые казались бесконечными, которые изменили всё. Эмма улыбнулась в ответ, и её улыбка была такой яркой, такой живой, что Дженна почувствовала, как всё внутри неё оттаивает. Она сжала её руку, чувствуя, как пальцы Эммы отвечают тем же, и в этом простом движении было больше, чем в любых словах. — Тогда идём, — сказала Эмма. — Я хочу домой. Я хочу в Лос-Анджелес. Я хочу проснуться завтра утром в своей постели, в своём городе, и знать, что всё это закончилось. Дженна посмотрела на здание, которое осталось позади, на полицейских, которые выводили оттуда Гидеона с залитой кровью рукой и белым от боли лицом, на людей в форме, которые уже начинали разбирать палатки и сворачивать оборудование. Всё это было позади. Всё это закончилось. Этот человек, который принёс столько боли, который разрушил жизнь Евы, который держал Эмму и Джона в страхе, больше не сможет причинить им вред. Он будет сидеть в тюрьме, будет отвечать за свои преступления, будет смотреть на стены и вспоминать тот день, когда его поймали. — Идём, — ответила она. Они пошли к машинам, и Дженна чувствовала, как рука Эммы сжимает её пальцы, как солнце греет лицо, как ветер, который дул с севера, приносит запах свободы. Она слышала, как позади кто-то смеётся. Кажется, Джессика что-то сказала, и Эдвард рассмеялся, и этот смех был таким обычным, таким человеческим, что у Дженны сжалось сердце. Они шли медленно, не торопясь, и Дженна позволила себе просто быть здесь, в этом моменте, чувствовать тепло руки Эммы, слышать её дыхание, знать, что она жива, что она рядом, что всё закончилось. — Дженна, — Эмма остановилась, и Дженна повернулась к ней. — Да? — Я люблю тебя, — сказала Эмма, и в её голосе не было страха, не было сомнений. Только правда. Чистая, простая, абсолютная правда. — Я люблю тебя больше всего на свете. И я знаю, что мы справимся с чем угодно, потому что у нас есть мы. Дженна посмотрела на неё, на эту девушку, которая прошла через ад и осталась живой, которая смотрела на неё с такой любовью, что у неё перехватывало дыхание, и поняла, что ответ всегда был очевиден. С того самого момента, как они встретились в той прихожей в Лос-Анджелесе, когда Дженна впервые приехала из-за смерти Евы, с того самого мгновения, когда Эмма посмотрела на неё своими глазами, она знала. Знала, что эта девушка изменит её жизнь. Знала, что она станет для неё всем. — Я тоже тебя люблю, — сказала она, и голос её дрожал, но она не пыталась это скрыть. — Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем когда-либо любила кого-то. Эмма улыбнулась, и в этой улыбке было всё: надежда, будущее и дом. Она потянулась к Дженне и поцеловала её, не обращая внимания на то, что вокруг стоят люди, что кто-то смотрит, что кто-то, возможно, улыбается. Просто прижалась губами к её губам, и Дженна почувствовала, как её сердце замирает, как мир вокруг перестаёт существовать, как остаётся только она, только Эмма, только этот поцелуй, который обещает всё. — Ну вы даёте, — раздался голос Риверы, и они оторвались друг от друга, смеясь. — Только что из здания вышли, а уже целуются. Хоть бы до машины дошли. — Ривера, заткнись, — сказала Дженна, но в её голосе не было злости. Только усталость, облегчение и что-то ещё. Что-то, похожее на счастье. Они пошли дальше, и Дженна знала, что, что бы ни случилось дальше, они справятся вместе. С этой девушкой, которая держала её за руку, с этой семьёй, которая приняла её, с этим будущим, которое было впереди.