Актив временного хранения: девяносто пять процентов

      Ангел сидела за столом так спокойно, словно за последние полгода её жизнь не успела перевернуться несколько раз. Кабинет в нижнем уровне игрового центра остался прежним: тот же приглушённый свет, далёкий гул автоматов за дверью, аккуратность, в которой легко прятались чужие тайны. Только папок на полке стало больше, а Ястреб теперь сидел напротив неё уже не как герой топ-три, которого втянули в разборки с якудза, а как клиент, пришедший просить у её подполья услугу.       Полгода казались смешным сроком, если мерить их календарём, и слишком большим, если вспомнить, сколько они успели в него втиснуть. Он успел стать для неё не опасным гостем казино и не странным соучастником для странной сделки. Он знал, как она сортирует одежду в гардеробе, как смотрит на людей перед тем, как испортить им вечер, и почему её нельзя оставлять без присмотра, когда в голову приходит «интересная идея». Поэтому официальная папка между ними смотрелась глупо. Слишком деловая и чужая для мира, где уже были свидания, общие планы и недавно выученное им «мы» вместо «ты и я». — И зачем такая официальность? — спросил Ястреб, откинувшись на спинку кресла. Он взял папку двумя пальцами, но открывать не спешил. — Мы ведь можем договориться на словах. Мы пара, доверяем друг другу, всё такое.       Ангел посмотрела на него поверх стакана виски, который успела обновить по дороге в кабинет. Если Ястреб хотел сохранить ясную голову, то она хотела напиться так, чтобы утром не помнить, на что себя подписала. В её взгляде не было искры, из-за которой у него обычно возникало желание улыбнуться или перехватить её за талию и унести подальше от будущих проблем. Сейчас она была собранной, точной и неприятно взрослой в каждом движении. — Для комиссии, — сказала она. — Если ты умрёшь, у меня должно быть прикрытие. У меня и без того дурная репутация. Если их агент умрёт после посещения моего кабинета, они с радостью решат, что я наконец сделала то, чего от меня ждали.       Ястреб открыл папку, но сперва посмотрел на неё. Усмешка появилась по привычке и так же быстро исчезла. Бумаги были составлены с тем холодным вниманием к деталям, которое он видел у комиссии, привыкшей не доверять ни обещаниям, ни рукопожатиям. Раньше он не вчитывался в документы, которые попадали в руки клиентам на аукционах. Тогда ему было важнее понять, сколько крови потянется за каждой сделкой. Теперь текст касался его напрямую, и каждая строка становилась неприятно личной.       Он перелистнул страницу, пробежал взглядом по пунктам о добровольном согласии, ответственности сторон и сохранении тайны, а потом остановился на фразе, вынесенной в отдельный абзац. — Равноценная плата, — прочитал он вслух. — Звучит так, словно дальше я должен отдать тебе сердце. — Сердце ты уже отдал, так что оно не подходит. Предложи что-нибудь получше. — Хорошо. Тогда начнём издалека. Что такое равноценная плата в твоём понимании?       Ангел сцепила пальцы на столе. Движение было маленьким, но он заметил, как сильно она сжала руки. Лицо оставалось спокойным, губы не дрогнули, однако напряжение прошло по ней тонкой линией от плеч к запястьям. Он слишком давно наблюдал за людьми, чтобы списать это на случайность. — Я оказываю услугу и получаю выгоду. Раньше это были деньги, информация, редкие вещи или услуги, которые клиент мог выполнить лучше других. Но карта всё ещё у меня, так что твои деньги считаются моими до последней иены. — Значит, раз у нас деловой договор, ты хочешь что-то взамен. — Вот за это я тебя и люблю. Схватываешь на лету. — Ангел кивнула, и в её лице мелькнуло одобрение. — Птичья специализация. — Я возьму часть твоей причуды на хранение, авзамен ты вернёшь мне ключи с коллекцией, отмажешь меня от полиции и, в идеале, поможешь закопать труп.       Несколько секунд Ястреб просто смотрел на неё. Шум казино за дверью стал заметнее, словно кто-то выкрутил громкость, чтобы заполнить паузу. В голове быстро выстроились варианты: коллекция, которую она не стала бы трогать без причины, полиция, которую она обычно обходила стороной, и труп, упомянутый так буднично, словно речь шла о сломанном стуле в подсобке. В его жизни многие люди говорили страшные вещи шутливым тоном, и далеко не все шутили. — Уточняющие вопросы, — произнёс он наконец. — Зачем тебе коллекция, почему тебя нужно отмазывать от полиции и чей труп мы собираемся закапывать? — Я хочу, чтобы всё было как в романтических фильмах. Они вместе тащат тело врага в лес, ругаются из-за неподходящей погоды, прячут улики, а потом понимают, что связаны навсегда одним секретом. Цветы вянут, ужины забываются, а совместно закопанный труп — это фундамент отношений.       Ястреб выдохнул и опустил взгляд обратно на договор. В другой день он бы подхватил шутку, довёл её до абсурда и получил за это её довольный взгляд. Сейчас мешали её руки, всё ещё крепко сцепленные на столе, и то, что о трупе она говорила легче, чем о самой услуге. Ангел могла играть в чудовище для чужих людей, но перед ним редко закрывалась так плотно. — Я соглашусь, — сказал он. — Но хочу понимать, во что ввязываюсь. И ещё хочу понимать, когда ты шутишь. — О каких шутках речь? Я говорю серьёзно. У меня появились сведенья о человеке, который хочет стать удобрением. И нет, я не поделюсь этим с героями или полицией. Считай, хочу свести счёт с одним знакомым. — Ви, если ты хочешь сделать что-то глупое, я должен быть рядом. Это не обсуждается. Пачкать руки мне привычно. Если кто-то правда мешает тебе настолько, что его нужно убрать, я найду способ. Но ты не бросаешься на людей без причины. Так что либо ты объяснишь мне сейчас, либо я начну додумывать, а у меня с фантазией всё в порядке.       Ангел подняла на него глаза. На лице снова появилась деловая неподвижность, но теперь он видел под ней усталость, страх и раздражение на саму себя за то, что всё это стало заметно. Она не хотела сидеть напротив него с договором и обсуждать его причуду как актив на временном хранении. Не хотела признавать, что в какой-то момент её руки станут единственным, что отделяет его от смерти. И всё же сидела, потому что другого выхода они не нашли.       Ястреб взял ручку. Подпись легла на бумагу слишком легко для решения, которое в здравом уме стоило бы обсуждать с юристами, врачами и председательницей. Он поставил дату, вернул ручку на стол и повернул лист к Ангел. — Нужно оставить печать кровью или типа того?       Она не улыбнулась. Ангел, которая обычно ловила любую возможность закатить глаза, съязвить или развить шутку до пошлости, смотрела на его подпись так, словно он только что согласился лечь на операционный стол без наркоза. Ястреб не знал, насколько близко это было к правде. — Ты можешь не делать вид, что всё нормально, — сказал он. — А ты можешь не делать вид, что понимаешь, на что согласился. — Тогда объясни.       Ангел забрала подписанный лист, проверила строчку с его именем и только потом подняла взгляд. Возможно, ей хотелось увидеть там не Кейго Такаси. Не его настоящее имя, поставленное так спокойно, словно он специально хотел ударить между рёбер. — Забрать причуду можно за минуту, если не думать о последствиях. Большинство людей воспринимают её как инструмент. Что-то, что включается, работает, устаёт, ломается и возвращается в исходное состояние через время. У многих так и есть, но у тебя иначе. — Потому что я птица? — спросил он, стараясь удержать лёгкий тон. — Потому что твоя причуда встроена в тело, нервную систему, реакцию на пространство, в то, как ты слышишь мир перьями и читаешь движение вокруг. Если у героя Босатки забрать причуду «быть косаткой», он не станет менее косаткой. Он умрёт, потому что его тело существует в таком виде благодаря причуде. Она часть вида, в который его превратила генетика.       Ястреб замолчал. Даже сейчас, сидя в кабинете, он знал, где в казино стоит каждое кресло, как шуршит ткань на рукаве Ангел, где за дверью прошёл крупье и как изменилась вибрация пола после его шага. Он привык считать это собой, а не способностью. Остальные дети ждали проявления причуды в четыре-пять лет, а он родился с постоянным ощущением пространства вокруг. — Если я заберу слишком много, ты не просто потеряешь часть силы, — продолжила Ангел. — Организм может решить, что у него вырвали систему, на которой держалось всё: сердце, дыхание, координация, чувствительность, регенерация тканей крыльев, реакция мозга на сигналы от перьев. Я не знаю, что сорвётся первым, и должна сделать всё так, чтобы не сорвалось ничего. Это как просить патологоанатома провести операцию на живом сердце.       Он хотел улыбнуться, но не стал. В её голосе было напряжение, которое он понимал слишком хорошо. Он так и не узнал как работает её причуда и сколько усилий нужно на исполнение его просьбы. — Я всю жизнь забирала причуды у других, — сказала она. — Но это не значит, что каждый раз я делала одно и то же. У кого-то причуда висит отдельным механизмом, у кого-то впаяна в тело, а у кого-то трогать её нельзя без подготовки. С тобой худший вариант. Мне нужно не вырвать кусок силы, а отделить ровно столько, сколько можно удержать отдельно, не разрушив то, что останется в тебе. На это потребуются время, силы и абсолютная точность.       Ястреб посмотрел на её руки. Они могли заботливо пригладить ему взъерошенные перья, украсть последний наггетс из коробки, перехватить его за подбородок, когда он уходил от ответа, или держать стакан с алкоголем так, словно мир был обязан подождать. Теперь она говорила, что этими же руками будет держать его жизнь, и ждала, что он должен испугаться. Поздно. Бояться стоило в тот день, когда он согласился вытащить её из западни якудза, а не сейчас, когда его жизнь давно принадлежала ей больше, чем стране. — Но ты всё равно согласилась, — сказал он. — Могла бы потратить время и переубедить меня. Или применить какую-нибудь причуду, чтобы подменить мои решения. Почему не сделала? — Потому что ты всё равно полезешь туда, где тебя убьют куда менее аккуратно. Лучше убийцей буду я, чем тот штопаный уродец. Если в наших отношениях будет ревность, то только такая. — Тогда у нас хороший договор. Ты стараешься меня не убить, я возвращаю тебе ключи, разбираюсь с полицией и пока не задаю слишком много вопросов про труп.       Ангел наконец посмотрела на него привычнее. Не легко и не без страха, но с той узнаваемой нежностью, которую прятала хуже, чем думала. В душе она, вероятно, ликовала: смогла поставить высокую цену за услугу. Не совсем равноценный обмен, но это её заведение, а значит, ей решать, чему равно её содействие.       Она тихо выдохнула, забрала папку и прижала её ладонью к столу, словно могла этим удержать ситуацию под контролем. Ястреб понимал, что контроль здесь был условностью. Их тянуло в чужую игру, где у комиссии свои расчёты, у врагов свои планы, а у него оставалось всё меньше права распоряжаться даже собственными крыльями. Но если выбор был между тем, чтобы отдать часть себя безликой системе, и тем, чтобы доверить её Ангел, он уже решил. Бумага только догнала то, что давно случилось. — Когда начнём? — спросил он. — Завтра. Времени мало, так что сразу озвучу минимальный список. Пять тёплых одеял, обогреватель, увлажнитель воздуха, чистое полотенце и… ладно, еду куплю сама. Хорошо поспи, проветри комнату в семь вечера, приготовь тёплую домашнюю одежду, не принимай никаких лекарств после обеда. Начнём в девять. — У тебя разве нет операционной или типа того? Будем строить домик из одеял и оперировать там? — Просто сделай то, что я попросила. Завтра поймёшь. — Ангел поднялась с кресла, забирая папку. — Идём ещё немного поиграем. Я перенервничала из-за тебя. — Знала бы ты, как я постоянно нервничаю из-за тебя, — сказал Ястреб и вышел следом за ней обратно в шумный зал казино.       

***

      К списку Ангел Ястреб подошёл с такой ответственностью, с какой обычно подходил к операциям. Вернувшись домой, он отменил всё, что можно было отменить, передвинул патрули и перебросил маршруты на ближайшие сутки так, чтобы его отсутствие не выглядело подозрительным для репортёров. Потом лёг спать без телефона под подушкой и новостной ленты перед глазами. Организм взял аванс за будущие проблемы разом, поэтому проснулся он уже днём, с неприятно ясной головой и лёгким стыдом за то, что не подскочил в пять утра по делам.       В конце марта Кюсю не выглядел местом, где человеку срочно требовалось готовиться к замерзанию. На улице было прохладно, но не настолько, чтобы лететь в магазин техники за обогревателем, а потом выбирать увлажнитель воздуха, хотя в его квартире влажность давно контролировалась умным домом. После этого Ястреб слетал за одеялами. Среди декоративных подушек и пледов он чувствовал себя подозрительнее, чем на подпольной встрече с информатором. Герой номер два закупался так, словно к побережью шёл ледниковый период, комиссия скрывала метеорологический апокалипсис, а он единственный получил секретную сводку.       Он посмотрел на чек, где обогреватель, увлажнитель, одеяла и запасные батарейки для пульта выстроились в одну нелепую колонку, и решил, что если кто-то из знакомых увидит его сейчас, он скажет правду. Его девушка велела купить. Самое надёжное объяснение, потому что никто в здравом уме не станет спорить с женщиной, которая умеет забирать причуды.       Еду она обещала купить сама, но это обещание он проигнорировал. Серьёзные продукты не трогал, взял то, что они обычно брали к фильмам: снеки, печенье, несколько напитков, сладости, которые чаще ела она, потому что ему приходилось беречь кожу перед съёмками. По её реакции на предстоящую процедуру было ясно, что ничего общего с просмотром фильма у вечера не будет. Но внутри ещё держалась глупая надежда, что Ангел нагнетала обстановку ради собственного удовольствия, а сама процедура окажется чем-то вроде прививки.       К восьми вечера надежда стала тонкой. Ястреб всё равно проветрил комнату дважды. Обогреватель стоял у стены, увлажнитель гнал в воздух мягкий туман, на кровати лежали одеяла, рядом стояла вода, а умный дом показывал температуру, при которой здоровый человек уже начал бы открывать окна. Он принял душ, надел тёплую пижаму, как просила Ангел, и даже натянул зимние носки. Через десять минут ему стало жарко, через пятнадцать захотелось снять хотя бы верх, через двадцать он смотрел на одеяла с выражением, с каким обычно оценивал вражескую засаду. Скорее всего, Ангел решила запечь его и съесть, лишь бы он не внедрялся в Лигу злодеев.       Входная дверь открылась, и Ангел ввалилась в гостиную с огромными сумками. Она выглядела так, словно принесла на себе половину магазина и победила только из упрямства. Её внешняя хрупкость обманывала людей не хуже вывески в казино. В этих руках было достаточно силы, чтобы при желании опрокинуть его, а может, и сломать кость. Они часто шуточно дрались, и Ястреб уступал ей победу из вежливости, но Ангел тоже сдерживалась, чтобы герой номер два не пришёл на патруль в гипсе. — Я мог помочь, — сказал он.       Ястреб забрал сумки у неё из-под ног, отнёс на кухню и поставил на стол. Ангел сразу начала разбирать их с той скоростью, которая обычно предшествовала большой афере или уборке после неё. На стол пошли бутылки воды, сухари, аптечка, термометр, запасные перчатки, блокнот, ручка и пакет, при виде которого Ястреб на секунду перестал понимать реальность. — Это что? — Утка. И меня радует, что ты не знаешь, что это. — У меня дома могли появиться костыли или капельница. Я не думал, что однажды в моей спальне появится утка. — Поздравляю. А я не думала, что на второй месяц отношений буду помогать своему парню справлять нужду, потому что забрала его причуду и он овощ.       Возразить было нечем. Утка говорила о том, что Ангел продумала даже его беспомощность. Она заранее приняла вариант, где он не сможет подняться с кровати, и не дала ему в этом варианте остаться одному. Комиссия обычно бросала его разбираться с неудобствами после миссий самостоятельно. Ангел думала о том, как именно он будет выкручиваться, если всё пойдёт плохо. Очень жаль, что ему нельзя сменить работодателя. — В комнату, — приказала она. — Ложись так, чтобы ближайшие шесть часов тебе было удобно. Потом менять позу будет сложно. — Шесть часов? — Минимум. Не заставляй меня повторять неприятные числа дважды.       Он послушался. Лёг на бок, устроил крылья так, чтобы не пережимать перья у основания, и повернул голову, наблюдая, как Ангел кружит вокруг кровати. Еду и воду она поставила на свою сторону, аптечку разложила рядом, проверила увлажнитель, включила обогреватель и положила пульт возле себя. Потом накрыла его одним одеялом. Поверх положила второе, и добавила третье, принесённое из своего дома. — Ви, — протянул он, высовывая руки из-под одеяла. — Я уже запечён. Так ведь и умереть можно.       Она остановилась и посмотрела на него так, что он пожалел о фразе сразу. Не потому что взгляд был резким. На миг в её глазах стало видно то, что она весь день держала под замком. Ястреб перевернул ладонь, и Ангел накрыла её своей прежде, чем он успел что-то сказать. — Не шути так, — попросила она. — Хорошо.       Она кивнула, выключила часть настроек умного дома через панель на стене и вернулась к кровати. Матрас прогнулся за его спиной. Ангел легла позади него, прямо между крыльями, устроилась осторожно, чтобы не придавить основание перьев, и обняла так, что ладони сошлись на грудной клетке. Её руки скользнули под ткань пижамного свитера. Кожа у неё была прохладная после улицы, и Ястреб едва удержался, чтобы не дёрнуться. Через несколько секунд под её ладонями появилось мягкое свечение. Оно пробивалось сквозь одежду и одеяла, ложилось на комнату приглушённым неровным светом, и от этого происходящее стало окончательно необратимым. — Слушай внимательно, — сказала Ангел ему в ухо. Голос был ровный, но в нём уже не было холодности, которой она прикрывалась за столом. — Глаза лучше закрыть, но не спать. Зрение начнёт плыть, предметы станут мутными, может закружиться голова. Если станет слишком плохо, ты можешь потерять сознание, поэтому мне нужно, чтобы ты говорил со мной как можно дольше. — Разговоры с красивыми женщинами входят в мои профессиональные навыки. — Сейчас тебе жарко, — продолжила она, не позволяя ему увести разговор. — Потом станет холодно. Когда я ослаблю птичий метаболизм, тело начнёт хуже держать температуру. Спину будет тянуть не так, как после нагрузки. Может появиться ощущение, что крылья стали чужими или слишком тяжёлыми. Если такое начнётся, говоришь сразу. Если онемеют пальцы, сердце начнёт биться странно, станет трудно дышать, перья перестанут слушаться или услышишь шум в ушах, тоже говоришь сразу. Не терпишь и не решаешь за меня, что важно.       Ястреб закрыл глаза. Так было проще слушать её голос и не смотреть на свет от её рук, живущий у него под рёбрами. Он привык доверять собственному телу больше, чем людям. Тело предупреждало о ветре, чужом движении, нагрузке, боли и той границе, где риск превращался в падение. Сегодня ему предлагали перестать быть главным специалистом по самому себе. — Полное доверие, — сказал он. — Полное, — подтвердила Ангел. — Есть можно только сухари. Никаких снеков, которые ты притащил, чтобы показать, как умеешь нарушать инструкции. Нагрузка на желудок сейчас не нужна. Пить маленькими глотками. Вставать нельзя, пока я не скажу.       Она произнесла это сухо, и Ястреб впервые за вечер тихо рассмеялся. Смех быстро сошёл на нет, потому что под её ладонями что-то изменилось. Тепло стало глубже, словно причуда нашла в нём не поверхность, а корни, осторожно обошла сердце, задержалась у основания крыльев и начала прислушиваться. Ничего ещё не болело, но тело насторожилось сразу. Перья слегка шевельнулись под одеялами, и Ангел прижалась к его спине крепче. Необычно участвовать внутри себя чужую силу, что проникла внутрь тела без надрезов и приборов. — Говори со мной, — напомнила она. — О чём? — О чём угодно. Только не молчи. — У тебя очень злодейская причуда. Я серьёзно. Ты могла бы поработить мир. Забираешь причуды у одних, отдаёшь своим людям, собираешь приближённых, строишь личную армию. Комиссия бы подавилась от зависти. — Я переросла синдром бога. Спасибо маме, что познакомила меня с социологией раньше, чем я перешла к действиям. — Ангел на время замолчала. Её пальцы лежали у него на груди спокойно, но свет под ними стал плотнее. — Когда-то я правда думала забрать причуды у каждого, до кого смогу дотянуться, — сказала она. — Сложить их в себе, удержать и умереть. Чтобы вместе со мной исчезло как можно больше этой дряни. Кстати, Чисаки разделял взгляды двенадцатилетней меня. Даже не знаю, это плюс или минус.       Ястреб открыл глаза, хотя она велела закрыть. Комната уже плыла по краям. Лампа у стены расползалась мягким пятном, линия шкафа теряла чёткость. — Ви. — Не делай такой голос. Мне было лет сколько-то, когда мозг ещё считает жестокость милостью. Потом я посмотрела на население одной только Америки и решила, что это долго, бессмысленно и скучно. Человечество победило меня количеством. Мир был спасён статистикой и моей ленью. — А мама тут при чём? — Она как раз была злодейкой и пыталась изъять как можно больше причуд. Сказала, что если она не смогла, то моя несовершенная мутация мои планы не потянет, только принесёт проблемы. — У меня сразу вопрос. — Как папа с ней сошёлся? — Я хотел сформулировать дипломатичнее, но да. Я хорошо помню, что твой папа герой в отставке, он бы мог выбрать кого угодно. — Папа был на задании, попал к маме в плен, влюбился и месяцами убеждал, что она хорошая, умная, сильная, просто выбрала скользкий путь. Мама сначала хотела его убить, потом решила пожалеть и просто выгнать. Даже после этого папа находил её и звал с собой. В итоге ей надоело злодействовать, она вышла за него замуж, родила меня и теперь вымещает потенциал злодейки на растениях в саду.       Ястреб снова закрыл глаза. Голова стала легче, словно тело оставалось под одеялами, а сознание отставало от него на шаг. Ангел провела пальцами по его груди не ласково, а проверяюще, считая ритм. — Ничего не напоминает? — спросила она невинно. — Герой попал в плен к опасной женщине, а потом несколько месяцев убеждал её, что любовь лучше преступлений? Нет, не напоминает. Сюжет какого-то фильма? — Я не позволю тебе отрицать полгода игнорирования моих признаний, и не пытайся. К твоему несчастью, у меня папина настойчивость и мамина злопамятность.       Он улыбнулся в подушку, и улыбка вышла слабее, чем хотелось. Спину начало тянуть. Сначала у основания крыльев, потом ниже, глубокой болью, не похожей на усталость после полёта. Он хотел подождать, понять, усилится ли, но Ангел заранее запретила ему решать за неё. — Спину тянет, — сказал он. — У основания. И голова плывёт. — Сильно? — Средне. Крылья тяжелее. Перья слушаются, но медленнее.       Свет под её ладонями стал мягче. Не исчез, но перестал давить изнутри. Ястреб сосредоточился на её голосе, тяжести одеял, прохладных пальцах под свитером и на том, как странно было лежать так, позволяя кому-то другому вести его через собственное тело. — Это мило, — сказал он через паузу. — Что у тебя есть семья. Что ты похожа на них. — На злодейку-мать и героя-отца? — На людей, которые упрямо выбрали друг друга, хотя законом это не приветствовалось. И за злодеями обычно тянется хвост угроз и мстителей. — Ты сейчас говоришь про них или про нас? — Да.       Она тихо фыркнула и обняла его крепче. Ястребу стало холоднее. Ещё недавно пижама казалась лишней, а теперь ткань на коже уже не удерживала тепло. — Холодно. — Уже? Мёрзнешь как перелётная птица, а не ястреб. — Ты звучишь недовольно. Я могу отложить.       Ангел одной рукой подтянула край принесённого одеяла выше, второй не убрала ладонь с его груди. Движение было таким уверенным, что Ястреб снова подумал о её матери, бывшей злодейк, и отце, который месяцами убеждал опасную женщину, что в ней есть что-то хорошее. Может, упрямство правда передавалось по наследству. Может, любовь в их семье всегда выглядела как затяжная осада с последующей капитуляцией того, кто громче всех утверждал, что не сдастся. — Если вернуться к теме семьи, мне правда повезло, — сказала Ангел. — А тебе, я так понимаю, комиссия запретила общаться с родителями? — Да. Но не то чтобы я сильно хотел. Отец преступник, мать алкоголичка. Хотя мне тоже повезло. Как оказалось, герои спасают не только в телевизоре. — Тебе всё равно придётся с ними встретиться, — сказала она так уверенно, что Ястреб повернул к ней голову. — У тебя сомнительная генетика. Ты, может, здоров, но насчёт твоих родителей я сомневаюсь. Нужно будет навести справки, прежде чем планировать детей. — Ты слишком далеко смотришь. Сначала нужно спасти мир, а потом думать о семье. — Он вспомнил, что те три дня у Джинса обещал посвятить планировке свадьбы. — Мы так и не обсудили, какую свадьбу ты хочешь. Раз я застрял с тобой на шесть часов, можешь рассказать, какой креативный ужас готовишь для организаторов. — Свадьба? Мне бы просто расписаться с тобой, — выдохнула она. — Сейчас нет времени на праздники. Хотя жаль, что я ещё не твоя жена. Если ты сегодня умрёшь, мне бы досталось всё имущество. — У тебя и так моя карта. Если умру, переведёшь деньги себе и вернёшься в Америку. — Сможешь сказать то же самое в диктофон, но не таким обречённым голосом? — Ангел наконец снова начала шутить, и Ястребу стало легче. — Впрочем, мне выгоднее, когда ты жив. Если ты умрёшь, деньги на карте перестанут обновляться, а у меня ещё столько проектов за твой счёт.       Четыре часа растянулись в мутную полосу, где время перестало вести себя привычно. Иногда Ястребу казалось, что прошло минут десять, иногда, что он лежит под одеялами уже несколько суток, а мир за пределами комнаты успел закончиться. Свечение под руками Ангел постепенно слабело. Сначала оно пробивалось через ткань и одеяла ровным тёплым пятном, потом стало реже, словно уходило из него не светом, а дыханием.       Он старался держать глаза закрытыми, потому что стоило посмотреть на комнату, как всё вокруг плыло. Стены теряли границы, лампа размазывалась грязным кругом, тумбочка отъезжала в сторону, а лицо Ангел, если он пытался повернуть голову, становилось пятном с усталыми глазами. Неужели обычные люди так и жили? Просто смотрели на комнату и не знали, где заканчивается край шкафа, как далеко до двери и кто прошёл за стеной. Для него мир всегда собирался из множества сигналов: движение воздуха, скрип пола, изменение давления у окна, вибрация чужого шага за пределами квартиры. Сейчас всё это закрыли плотной мокрой тканью. Перья отзывались вяло, запоздало, без привычной точности. Он знал, что они на месте, чувствовал их вес, но связь между мыслью и движением стала такой медленной, что от неё поднималась дурнота.       Холод пришёл не рывком, а нарастающей волной. Сначала Ястреб перестал злиться на одеяла, потом перестал считать их лишними, а потом поймал себя на мысли, что ещё два сверху были бы не капризом. Его знобило так сильно, что зубы иногда стучали сами, и он сжимал челюсти, чтобы Ангел не услышала. Она всё равно слышала. Подтягивала край одеяла выше, прижималась крепче, проверяла дыхание, спрашивала, где болит и насколько мутит. Обогреватель работал на полную, воздух в комнате стоял густой и влажный, но самым тёплым местом во всей квартире оставалась Ангел за его спиной. Даже после патруля под февральским дождём ему было теплее, чем сейчас.       Сон тянул вниз с тупым упрямством. Не мягко и естественно, а так, словно его накачали снотворным и велели победить это силой воли. Ястреб понимал, что засыпать нельзя. Ангел повторила это достаточно раз, чтобы он не мог притвориться, будто не понял. Он держался за её голос, ладони на груди, боль в спине, неловкость собственного положения, за что угодно, лишь бы не провалиться. Говорить становилось труднее. Слух тоже изменился, болезненно реагировал на лишние звуки, и обычный голос Ангел иногда казался слишком громким. Она быстро подстроилась, перешла на шёпот, короткие вопросы и такие же короткие ответы, а он отвечал как мог.       За эти четыре часа он наговорил много такого, что при ясной голове оставил бы запертым. Рассказал, что Бест Джинс готовит лучше, чем все повара Японии вместе взятые. Признался, что у председательницы комиссии дурной вкус на парфюм, и однажды он всерьёз думал, что легче выдержать допрос у злодеев, чем ещё один закрытый брифинг в её кабинете. Потом сообщил Ангел, что она очень красивая, что он её очень любит и что хочет быть её героем до последнего вздоха, хотя последнюю фразу попытался произнести так буднично, будто сейчас он не пытается отойти в вечность.       Нежные признания больше всего походили на бред от холода или на слова, которые человек говорит, когда не уверен, что у него будет шанс повторить их позже. Ангел заставляла себя не останавливать процедуру каждый раз, когда он сбивался на мягкое бесконтрольное «люблю». Нельзя было реагировать на каждую фразу как на предсмертную, позволить страху решить за неё, что он прощается. Он говорил, значит, был в сознании, он путал слова, значит, причуда уже уходила глубоко, но не забирала его вместе с собой. — Ты Ангел, — пробормотал он в какой-то момент, когда она попросила назвать любой предмет в комнате. — Это моё геройское имя, да. — Нет. Потому что рыба ангел. — Что? — Есть такая рыба. Круглая и яркая. В аквариуме комиссии, в холле. Очень важная рыба. — Я рыба? — Нет. Ты яркая. Всегда обращаю на тебя внимание, когда иду на совещание. — Кейго, я не уверена, что хочу разбираться, комплимент это или оскорбление. — Комплимент. Очень красивый аквариум.       Она решила не спорить. Через пару дней он вряд ли сможет внести ясность в это сравнение, а если сможет, лучше не давать ему повода объяснять. Но видеть его таким было невыносимо мило. Без фильтра слов, привычного выражения лица, где улыбка всегда успевала появиться раньше мысли. Сейчас Ястреб был разобран на тепло, слабость, упрямство и любовь. И от этого Ангел хотелось держать его крепче, хотя именно её руки заставляли его дрожать под одеялами.       Его причуда раскрывалась перед ней изнутри не как механизм и не как привычный актив, который можно извлечь, оценить и убрать в коллекцию. Золотые нити проходили по телу, собирались в плотные узлы у лопаток, уходили к основанию крыльев, растекались к нервам, коже, перьям, ко всем местам, где человек в нём давно сросся с птицей. Ангел вела свою силу осторожно, слой за слоем, не вытаскивая, а отделяя. Там, где у другого клиента было бы достаточно потянуть, с Ястребом приходилось договариваться с телом, убеждать его отдать часть и не начать умирать от потери целого. Она вбирала этот свет медленно, собирала в ладонях, уплотняла, удерживала форму, пока между пальцами рождался большой красный камень с золотым огнём внутри.       Пусть временно, но это должно было стать жемчужиной её коллекции. В этом камне было девяносто пять процентов того, что делало Кейго Ястребом для остального мира, и Ангел ненавидела, насколько красиво это выглядело. Нельзя было любоваться тем, что он отдавал ей, дрожа от холода и усталости. Нельзя было думать о коллекции, когда его дыхание сбивалось под её ладонями. И всё же профессиональная часть сознания отмечала чистоту формы, плотность света, устойчивость оболочки и то, что она сделала невозможное там, где любой другой вырвал бы силу вместе с жизнью.       Когда золотое свечение внутри Ястреба стало едва различимым, Ангел не сразу убрала руки. Проверила ещё раз, потом второй. Заставила себя дождаться ровного ритма сердца, убедилась, что дыхание осталось самостоятельным, тело не уходит в судороги, а остаток причуды не разваливается рваными искрами. Только после этого она медленно отняла ладони от его груди и замкнула созданный камень в пальцах. Красный кристалл отозвался теплом, словно в нём билось отдельное сердце. — Готово, — сказала она, и голос сорвался на выдохе. — Девяносто пять процентов изъято.       Ястреб не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, мокрый от холодного пота и такой неподвижный, что Ангел пришлось наклониться ближе, прежде чем он шевельнул губами.       — Жаль, мне понравилось. Повторим как-нибудь через годик?       Она зажмурилась на секунду, потому что иначе могла не выдержать. — Невыносимо.       Теперь можно было выдохнуть, но не окончательно. Самые опасные часы только начинались, потому что организм, лишившийся большей части силы, должен был пережить уязвимый период и не сорваться в отказ. Но первый этап прошёл. Он был жив, камень держал форму, а остаток причуды внутри него не гас. Если следующие часы не принесут худшего, значит, Ангел действительно сделала то, что считалось невозможным: забрала причуду мутанта, не убив его.       Ей нужно было поесть, иначе следом рухнет уже она. «Коллекционер» всегда был прожорливой дрянью. Причуда требовала прямого контакта с чужой силой, входила глубоко, работала не с поверхностью, а с устройством другого существа. Обычно Ангел умела распределять нагрузку и не доводить себя до такого состояния, но с Ястребом осторожность стоила дороже, чем сила. Волосы прилипли к вискам, пальцы дрожали, во рту пересохло, а живот свело пустым болезненным спазмом. Она положила камень в подготовленный контейнер, закрыла его, проверила замок и только после этого позволила себе откинуться на подушки. — Ви, — тихо позвал Ястреб. — Я здесь. — Можно повернуться? — Зачем? — К тебе. Холодно. И хочу лицом.       Фраза вышла детской и упрямой, без привычной попытки сгладить слабость шуткой. Ангел посмотрела на одеяла, на его крылья, на то, как тяжело ему даже говорить, и поняла, что отказать не сможет. Переворачивать его было сложнее, чем казалось со стороны. Ястреб обычно двигался легко, складывал крылья перед сном, находил удобное положение, делал своё тело компактным, несмотря на размах перьев. Сейчас всё это пришлось делать ей. Она осторожно приподняла одно крыло, провела рукой по основанию, уложила перья так, как видела десятки раз перед его короткой дрёмой, потом так же бережно сложила второе.       Когда-то его пугало её внимание к крыльям. Охота на перья, странные вопросы об анатомии, привычка смотреть на него как на любимого мужчину, редкий экспонат и загадку, которую нужно разобрать до последней косточки. Сейчас он был благодарен, что она запоминала всё. Как ложатся маховые, где нельзя давить, какое положение снимает напряжение у спины, как не задеть основание крыла, когда он слишком слаб, чтобы подсказать. Её любопытство оказалось не милой странностью, а заботой, которая знала форму его тела лучше, чем врачи комиссии. — Медленно, — предупредила Ангел. — Я весь медленно.       Она помогла ему развернуться к себе лицом, удерживая за плечо и талию, пока он коротко, болезненно выдыхал от каждого движения. Когда всё закончилось, Ястреб устроился ближе, прижался лбом к её ключице и сразу стал искать тепло, как замёрзший птенец. Ангел подтянула одеяла выше, одной рукой обняла его за спину, другой потянулась к контейнеру с едой на тумбочке. — Я сейчас поем, — сказала она. — А ты лежишь и не дёргаешься. Иначе мы вдвоём до утра будем спать в рисе. — Думаешь, я смогу подняться утром? — Нет, но утром точно смогу встать я. Пойду в душ, а ты так и будешь лежать грязный. Вот и думай, хочешь ли ты спать в рисе.       Она приподнялась, открыла контейнер и сразу поняла, что есть будет труднее, чем планировала. Ястреб лежал на ней удобно и тяжело. Ей пришлось устроить еду сбоку, придерживая контейнер одной рукой и стараясь не уронить рис ему в волосы. Он дышал ей в шею, иногда вздрагивал от холода, а иногда слабо шевелил пальцами на её боку, проверяя, на месте ли она. Мысли у него путались, но одно желание оставалось ясным: увидеть её лицо и убедиться, что она не развалилась вместе с ним.       Он поднял голову с усилием, которого в другой день не заметил бы. Ангел выглядела хуже, чем хотела показать. Лицо покрывал липкий пот, волосы прилипли к вискам и шее, под глазами легли тени, губы пересохли даже с двумя увлажнителями, работающими в комнате. Она ела маленькими быстрыми кусками потому что понимала: если не восстановит силы, не сможет провести его через следующие часы. В её взгляде ещё держалась концентрация, та самая, из-за которой она не давала себе права испугаться раньше времени. — Ты выглядишь… — начал Ястреб. — Красиво. — Это уже было. Много раз. Ты сегодня щедрый на отзывы.       Он моргнул, пытаясь сфокусироваться на её лице. Контуры всё ещё плыли, но теперь она была близко, и этого хватало. — Когда приду в себя, — сонно сказал он, — устроим спа-день.       Ангел тихо рассмеялась. Смех вышел усталым и хрипловатым. Ястреб уткнулся обратно ей в шею, довольный тем, что смог добиться этого звука. Холод никуда не делся, спина всё ещё тянула, тело оставалось чужим в тех местах, где раньше было самым надёжным инструментом. Но её смех вернул комнате человеческий размер. После четырёх часов света, боли и страха это было лучше любого тёплого одеяла. — Договорились, — сказала Ангел, снова обнимая его свободной рукой. — Только сначала ты переживёшь эту ночь.       Она прижалась губами к его волосам и задержалась так на несколько секунд. В контейнере сбоку остывала еда, обогреватель гудел у стены, увлажнитель выпускал в воздух белёсый туман, а красный камень с золотым светом внутри лежал запертым рядом, напоминая, что победа пока была только первым пунктом длинной ночи.       Ястреб снова начал проваливаться в сон, и Ангел сразу почувствовала, как меняется его дыхание. — Не спать, — прошептала она. — Тогда расскажи что-нибудь. Твой ритм сердца убаюкивает меня. — Что мне тебе рассказать? Завтра я пойду в почтовое отделение забирать посылку. — Зачем? Ты ведь всё под дверь заказываешь. — Я бы обрадовалась, если бы мне доставили её под дверь, но мне нужно показать документы и лицензию. — Всё ещё непонятно. Ты там что, оружие заказала? — пошутил он. — Да, — без тени юмора ответила она. Ястреб поднял на неё взгляд. Будь у него силы, он бы ещё и удивлённо распушил крылья. — А знаешь, лучше спи. А то расскажу лишнего, и ты себе места не найдёшь, будешь волноваться. — Ты знала, что птицы, когда волнуются, выдирают перья? С тобой я никогда не верну прежнюю густоту крыльев. — Если волнуешься — не волнуйся. Если есть проблема, которую нужно решить, — реши, что у тебя нет проблемы. А про перья я знаю, но мне кажется, что я быстрее тебя общипаю от злости, чем ты начнёшь линять от волнения. — Тогда предлагаю устроить соревнование.       Ангел покачала головой, но продолжила говорить. Про персонал в казино, разговор с Бест Джинсом возле его агентства, глупую рекламу на билборде увиденную на днях. Ястреб слушал её шёпот, цеплялся за слова и тепло, за вкус будущего спа-дня, который они оба заслужат, если доживут. А Ангел держала его, ела через силу и смотрела на едва заметное золотое свечение, оставшееся под его кожей, как на самый хрупкий огонь в мире.

***

      Ястреб проснулся ближе к обеду и несколько секунд не понимал, почему комната выглядит неправильно, воздух плотным, одеяла тяжёлыми. У стены всё ещё гудел обогреватель, увлажнитель выпускал в комнату белёсый туман, а на тумбочке стояли вода и аптечка. Ангел рядом не было. Место на кровати успело остыть, скорее всего, она ушла на почту, как и говорила вчера. Или позавчера. Или несколько часов назад. Память за последние сутки распадалась на отдельные фразы и ощущения, не желая собираться в нормальную последовательность.       Он помнил её шёпот, холод, от которого сводило зубы. Помнил, что называл её рыбой, и надеялся, что это был кошмар, а не реальная попытка сделать комплимент.       Ястреб осторожно пошевелил пальцами, потом рукой, плечом... Тело отозвалось сразу и недружелюбно. Всё тянуло и болело, будто он после долгого перерыва вернулся к силовым тренировкам и начал с программы для бодибилдеров. Спина под крыльями горела тупой глубокой болью, мышцы на рёбрах стянуло, а сами крылья лежали тяжело и непривычно. Не мёртво, уже было хорошо. Но глухо, медленно, без той точности, к которой он привык с детства.       Сел он не с первой попытки. Сначала пришлось откинуть одно одеяло, потом второе, потом пережить резкую волну слабости и признать, что геройское достоинство плохо помогает, когда тебя шатает на собственной кровати. Комната поплыла, но уже не так страшно, как ночью. Ястреб прикрыл глаза, переждал, потом встал, добрался до обогревателя и выключил его. После этого открыл окно. Свежий воздух ударил в лицо, и его тут же мелко затрясло, но он решил, что это терпимо. Вчера он бы назвал такой холод смертельным.       Пить хотелось невыносимо. Есть тоже. Ангел велела лежать до тех пор, пока сама не разрешит вставать. Это он помнил достаточно ясно, но она сейчас не видела, а он собирался всего лишь дойти до кухни, быстро перекусить и вернуться в постель до её прихода. В этом плане не было ничего преступного, если не считать того, что Ангел наверняка сочла бы преступной каждую его часть.       Путь до кухни оказался длиннее, чем расстояние от спальни до кухни в нормальной геометрии. Ястреб шёл, опираясь рукой о стену, косяк, край столешницы. До холодильника оставалось несколько шагов, когда входная дверь открылась.       Ангел вошла в гостиную с таким лицом, что Ястреб сразу понял: безопаснее было бы остаться под тремя одеялами и умереть от голода, чем встретить её взгляд у кухни, с рукой на столешнице и виноватой попыткой стоять ровно. Она просто посмотрела на него так пронзительно, будто собиралась удержать на месте одной силой мысли.       Ястреб решил напасть первым. В некоторых ситуациях это работало. В остальных хотя бы оставляло место для манёвра. Хотя сейчас манёвренность точно не его сильная сторона. — Где ты была? — спросил он, стараясь звучать возмущённо, а не так, будто столешница удерживает его от позорного падения. — Ты бросила меня одного, слабого, немощного и беззащитного. Ты же знаешь, что я полумёртвый.       Ангел закрыла дверь ногой и медленно сняла куртку. Она криво улыбнулась, давая понять, что охотник здесь не он и силы у них даже близко не на равных. — Именно поэтому я дала слабому, немощному и беззащитному чёткое указание лежать, пока я не разрешу встать.       Она поставила сумку на пол и подошла ближе. Пакета или коробки при ней не было. Ястреб отметил это даже через слабость. Значит, посылку она либо оставила у себя, либо спрятала до прихода сюда. Вчера она сказала, что заказала оружие. Кажется, сказала.       Ангел посмотрела на его руку на столешнице, бледное лицо, на то, как он упрямо пытается выглядеть живее, чем есть. Она подхватила его под локоть, второй рукой обняла за талию и развернула от кухни к гостиной. Ястреб хотел сказать, что дойдёт сам, но тело обрадовалось опоре быстрее, чем гордость успела вмешаться. Ангел вела его осторожно, без суеты и с таким мрачным терпением, что ругань явно отложила только из практических соображений: пациент мог упасть раньше кульминации.       Она усадила его на диван, поправила подушку за спиной и накрыла пледом прежде, чем он успел возмутиться. Ястреб опустился с облегчением, которое не удалось скрыть. Ноги подрагивали, спина ныла, а открытое окно уже казалось неудачной идеей. Ангел бросила на него один взгляд, молча прошла к окну и прикрыла створку так, чтобы воздух всё ещё поступал, но не выстужал комнату. — Я проголодался, — сказал он. — Шёл за едой. — Если ты сейчас позавтракаешь чем-нибудь из холодильника, тебя в лучшем случае стошнит. — Мне нравится, что ты всегда начинаешь с оптимистичного варианта. — Потому что есть ещё пессимистичный, но я берегу твою нежную психику. — Что мне можно? — спросил Ястреб, заранее готовясь к несправедливости, но всё ещё надеясь на чудо. — Я ведь молодец, быстро восстанавливаясь, даже до кухни дошёл сам. — Сухари, диетический рис и тёплую воду маленькими глотками. — Я хотел кофе. Ангел посмотрела на него так, будто он при ней предложил спрыгнуть с балкона ради проверки остаточной аэродинамики. — Ты сейчас серьёзно? — Очень. — После кофе тебя будет выворачивать с двух сторон. Он же стимулирует кишечник. Я же не из вредности запрещаю его. — Понял. Сегодня я ем хуже заключённых. — Я бы на твоём месте молчала, иначе я, как твой временный врач, передумаю и останешься ты голодным.       Ангел ушла на кухню, и Ястреб остался на диване, честно признав, что переоценил свои силы. Его всё ещё знобило, не так, как ночью, но достаточно, чтобы плед перестал казаться излишней заботой. Он слышал, как Ангел открывает контейнер, ставит что-то в микроволновку, достаёт стакан. Звуки доходили хуже, чем должны были. Не тише, а беднее, без привычной глубины. Раньше он не просто слышал движение на кухне. Он собирал его целиком: шаг, вес, расстояние, положение руки, предмет в пальцах. Сейчас всё распадалось на отдельные фрагменты. Как же ужасно быть обычным человеком. Теперь он ещё лучше понимает тех, кого должен спасать.       Ангел вернулась с миской риса и стаканом тёплой воды. Рис был свежим. Значит, она уже успела встать, выбраться из-под него, шуметь на кухне, приготовить еду, уйти из дома, сходить на почту и вернуться. А его крылья не уловили ничего. Ни её шагов, ни движения воздуха, ни открытой двери.       От этой мысли стало дурно. Если бы кто-нибудь знал, в каком он состоянии, утро было бы идеальным моментом. Не для атаки на него. На неё. Ангел выходила, возвращалась, несла посылку, которую не хотела показывать, а он спал так глубоко, что не услышал бы чужого голоса в собственной квартире. Он не просто рисковал собой, соглашаясь на эту процедуру, он оставил её без защиты в те часы, когда должен был быть особенно внимателен. Самое мерзкое заключалось в том, что она наверняка это понимала и всё равно ушла, потому что жизнь не останавливалась даже ради его слабости.       Ангел села рядом и открыла упаковку готовой еды для себя. Просто сняла крышку, взяла вилку и начала есть. Выглядела она странно. Тихая, собранная, задумчивая. Вчерашний страх отступил, во всяком случае, больше не стоял у неё в глазах голым лезвием, но и на привычное состояние, когда она мысленно собирает безумную идею из трёх случайных предметов это тоже не походило. Ангел была здесь и одновременно где-то на несколько шагов впереди.       Ястреб съел ещё пару ложек и вернулся к вопросу, который не давал покоя с момента её прихода. — Ты вчера пошутила про оружие? — Нет.       Ответ был слишком простым, без ухмылки, попытки поддеть или привычного удовольствия от того, что она снова заставила его нервничать. — Тогда зачем тебе оружие? — спросил он. — И почему ты его заказала, а не пошла в оружейный магазин? — Потому что у меня нет японского гражданства, чтобы свободно покупать всё, что мне вздумается. — У тебя есть лицензия. — Которая даёт мне не вседозволенность, а определённые рамки. Это всё ещё американская лицензия. — А что тебе нужно? — То, чем я уже умею пользоваться. — Из Америки. — Она кивнула. — Оружие, которое ты использовала как действующий агент корпорации. — Снова положительный ответ. — Сделанное специально для тебя. — Как хорошо ты знаешь мою трудовую этику, даже мило, что ты помнишь такую ерунду.       Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как холод внутри снова становится совсем другим. Слово «оружие» само по себе его не пугало. Его работа давно перестала быть чистой историей про спасение котят и эффектные интервью. Он видел оружие в руках злодеев, полиции, героев, охраны, частных структур и людей, которые клялись, что берут его только ради самозащиты, а потом первыми нажимали на спуск. Но Ангел с оружием, сделанным специально для неё, была не бытовой деталью и не очередной странностью из её прошлого. Это был знак, что она перестала рассчитывать только на тонкие игры. И на него в том числе. — Что происходит? — спросил он.       Ангел провела пальцем по краю контейнера. Медленно, задумчиво, будто у неё было несколько вариантов ответа, и все плохие. — Перемены. — Это слишком широкое слово после того, как ты притащила из Америки персональное оружие. — Ну а как мне это объяснить иначе? Ты сам всё знаешь. Просто не всё можешь мне сказать.       Ястреб замолчал. В комнате зашумел увлажнитель, с кухни донёсся тихий щелчок остывающей микроволновки. Он действительно знал. Комиссия двигала фигуры, Лига двигала фигуры, а подполье слушало слишком много разговоров, где люди стали чаще говорить о скорых изменениях, новых союзах, старых обидах и шансах, которые нельзя упустить. Ангел, судя по всему, тоже почувствовала этот сдвиг. И ответила на него так, как умела. — Мне нужно быть готовой к худшему, — сказала она. — Пожалуйста, вспоминай иногда, что я тоже героиня и мой долг защищать людей, даже если я заморской агент в резерве. — Ты не хочешь говорить, против кого готовишься, — сказал он. — Ты ведь не просто так упомянула труп, который хочешь спрятать. — Не принимай близко к сердцу, возможно, я смогу сжалится и оставить беднягу в живых. Это будет зависеть от моего настроения и ответов на поставленные вопросы. Возможно, ты даже не узнаешь, что кто-то умер. — Я всё равно буду рядом, — сказал он. — Знаю. Но сперва восстановись, чтобы поспевать за мной, Крылатый герой Ястреб.       Ангел улыбнулась, но улыбка получилась слабой. Она потянулась к его миске, проверила, сколько он съел, и явно решила, что для первого раза достаточно. — Ещё пару ложек и обратно в постель. — Ты стала очень властной после того, как получила девяносто пять процентов моей причуды. — Я была властной и до этого. Ты просто был слишком влюблён, чтобы сопротивляться. — Не вижу, чтобы что-то изменилось.       Она вздохнула, но в её взгляде наконец появилось что-то нежное. Не прежняя лёгкость, безумная искра, а тёплое раздражение, за которое Ястреб ухватился с благодарностью. После разговора об оружии, переменах и худшем будущем даже её строгий тон казался хорошим знаком. Значит, мир ещё не полностью ушёл в сторону катастрофы.