Актив временного хранения: девяносто пять процентов

      Медсестра везла кресло по коридору осторожно, без рывков, но каждый поворот всё равно проходил по спине тупой волной и забирался под рёбра. За дверями пищала аппаратура, пришедший спорил с администратором о документах, врач негромко объяснял семье пациента, что посещения ограничены. Обычная больничная жизнь держалась на привычных звуках, и именно поэтому казалась неуместной. Снаружи Япония расползалась по швам, а здесь люди всё ещё трудились как раньше.       Кейго смотрел на собственные колени, прикрытые больничным пледом, и пытался не злиться на это кресло. Смешно было бы ненавидеть вещь, которая просто удерживала его в вертикальном положении. Смешно, но раздражение всё равно поднималось. Он привык быть тем, кто приходит быстрее тревоги, быстрее чужого крика или падения. Теперь его везли к последнему осмотру, чтобы официально разрешить ему покинуть больницу и неофициально напомнить: нельзя драться, нервничать, напрягаться... Летать. Врач мог бы сразу написать в заключении: «пациенту запрещено всё».       За окном работали герои-строители. Они поднимали временный комплекс комиссии, новый скелет вместо старой крепости, которую уничтожили вместе с иллюзией о мире во всём мире. Металл, бетон, защитные панели, жилые блоки, рабочие этажи, закрытые переходы. Комиссия снова строила стены, только теперь ему предстояло жить внутри них не найденым крылатым мальчиком, а человеком, которому собирались вручить остатки системы, чтобы построить всё заново. Формулировка «председатель» до сих пор звучала странно не только для него, но и для остальных.       Ему и Ангел выделили жильё рядом с новым центром. В другое время он бы оценил отдельную дверь, тёплый душ, закрытые коммуникации и кровать, на которой можно не просыпаться от каждого шороха. Сейчас это выглядело как издевательство. Люди спали в залах эвакуационных пунктов, подвалах академий, коридорах больниц и уцелевших станций, а двоим агентам, умеющим выполнять грязную работу, выдавали крышу над головой. Мир всегда умел странно расставлять приоритеты.       Медсестра остановила кресло у кабинета. В стекле двери отразился мужчина с бледным лицом, повязками на шее и взглядом, который напоминал о бывшем Крылатом герое Ястребе. Возможно, этого хватит, если всё остальное придётся собирать заново.       Ангел должна была ждать внизу. Или ругаться с охраной, если её снова попытались остановить там, где она решила пройти. Кейго не знал, где она спала последние дни. Она отвечала быстро, но коротко; присылала сводки, схемы, списки пропавших, заметки по передвижению злодеев и фотографии документов, которые он точно не должен был видеть из больничной палаты. На вопрос «ты где?» она писала «рядом», а на вопрос «ты спала?» отвечала новым файлом. Его это бесило сильнее, чем боль в рёбрах. Ангел могла выжить где угодно: занять кабинет, выпросить койку, украсть пропуск, договориться с человеком, который не собирался договариваться, и выйти из любой двери с видом хозяйки здания. Но сейчас ему было нужно не восхищаться её способностью держаться, а знать, была ли у неё за ночь тёплая вода и место, где можно закрыть глаза без оружия в руке.       Дверь кабинета открылась. Кейго убрал телефон, поднял голову и вернул лицу то выражение, которое журналисты потом назовут спокойствием. На самом деле спокойствия в нём не было давно. Были только привычка и несколько людей, ради которых он ещё не имел права забиться в угол и рыдать.       

***

      Дом Томие Таками пах старой едой и пыль. Ястреб стоял посреди кухни и не сразу понял, что письмо на столе оставлено ему. Лист был сложен вдвое и прижат пустой бутылкой сакэ, будто мать боялась, что бумагу унесёт сквозняком, а вместе с ней исчезнет последняя попытка объясниться. Джинс задержался в дверях, не заходя дальше. Ангел стояла рядом и заглядывала через плечо.       Кейго взял лист. Пальцы слушались плохо, бумага дрогнула, но он развернул её сам. Почерк матери он узнавал по неровным буквам и разрывам между словами. «Кейго, ко мне приходил страшный человек. Он спрашивал о тебе и твоём отце».       Он перечитал первую строчку дважды, хотя понял всё сразу. Никакого взломанного архива или многоходовой операции. Даби пришёл к Томие, и прошлое, которое комиссия годами прятала под новым именем, открылось от одного испуганного ответа.       «Я рассказала ему всё. Прости. Я думала, если не отвечу, он найдёт тебя сам или сделает тебе хуже».       Кейго сжал лист. В груди поднялась злость, быстрая, горячая, знакомая; она не успела разгореться и тут же осела пеплом. Томие снова выбрала страх. Даби взял то, что ему было нужно. Комиссия, обещавшая контролировать каждый риск, сгорела вместе со своими кабинетами. Вся его биография, весь аккуратно подчищенный путь от ребёнка в грязном доме до героя номер два, оказался тонкой ширмой, которую мог сорвать обычный злодей.       «Я видела тебя по телевизору. Ты стал настоящим героем, Кейго. Несмотря ни на что, я горжусь тобой».       Стало больно от этой запоздалой нежности. Томие гордилась им издалека. Он опустил письмо и достал телефон, печатая ответ. «Теперь понятно, откуда Даби взял имя».       Джинс прочитал сообщение и кивнул. Ангел посмотрела на бумагу, потом на Кейго. В её взгляде мелькнуло странное пламя. Он бы мог его спутать с очередной креативной идее, но вряд-ли она сейчас думала о том, чтобы перекрасить стены в кухне. — Мне жаль, — сказали они синхронно. «Комиссии больше нет. Значит, больше нет людей, которые решат за меня, сколько мне положено выдержать». Ангел подняла брови. Он ждал, что она начнёт спорить: напомнит о состоянии, боевых ресурсах, о том, что страна стоит на обломках и личная свобода сейчас не главная статья расходов. Но она только выдохнула, будто услышала ровно то, что хотела. — Хорошо. Потому что я собиралась сказать то же самое, только грубее. Старый порядок не вернётся сам. Его даже возвращать нельзя в прежнем виде. Комиссия рухнула, герои потеряли доверие, гражданские уже поняли, что рейтинг не держит потолок над головой, а злодеи почувствовали вкус безнаказанности. Если мы сейчас не соберём центр тяжести, страна привыкнет жить без него. — Ты предлагаешь новую комиссию? — спросил Джинс. — Ну а что ещё? Я предлагаю фундамент, — сказала Ангел. — Достаточно крепкий, чтобы к нему начали подтягиваться герои. Всемогущий когда-то держал общество на улыбке. Сейчас уже так не получится.       Кейго посмотрел на неё. В разрушенной кухне, среди всего этого беспорядка, Ангел говорила о надежде так, будто это ресурс, который можно найти, посчитать, распределить и заставить работать. В этом была её жестокая практичность. Она не верила в чудеса, но охотно строила для них инфраструктуру. — Тогда я с вами. Ведь я герой. Если людям нужен фундамент, я помогу его поставить. — Что значит «тогда я с вами»? У тебя, вообще-то, выбора нет, твоё участие считается автоматически. — Ещё ничего нет, а ты превращаешся в диктатора. О какой лояльности идёт речь?       Кейго набрал ещё одно сообщение и показал экран обоим, пока не началась локальная война за власть. «Для фундамента нужен Старатель».       Ангел скользнула взглядом по строчке и сразу поняла, чем это пахнет: больничной палатой, семьёй Тодороки, человеком, которого общество теперь будет судить громче, чем любого злодея. Она убрала волосы за плечо и направилась к выходу первой. — Едем. Если номер один решил утонуть в вине перед финальной битвой, придётся вытаскивать его за шкирку.       Кейго хотел улыбнуться, но горло свело болью. Он пошёл следом, держась на ногах упрямством и чужой готовностью не дать ему упасть.       

***

      После Даби страна стала смотреть на героев иначе. Раньше люди боялись злодеев и ждали спасения, теперь они боялись всех сразу. Новости крутили запись снова и снова: лицо Тойи Тодороки, его голос, семейная история Старателя, настоящее имя Ястреба, кровь на белой ткани правды. На улицах героев встречали уже не просьбами, а вопросами. Почему вы молчали? Кого ещё вы прятали? Сколько раз мы аплодировали чужой лжи?       Пресс-конференцию назначили быстрее, чем кто-либо успел подготовиться. Кейго готовился к крикам, вспышкам, обвинениям и вопросам, от которых нельзя уйти красивой фразой. Он готовился прикрывать Ангел, если кто-то вытащит Чисаки, аукционы, сделки, её американские связи и всё, что можно повернуть против неё. План в его голове был простым: она сидит рядом и молчит, он принимает удар, Джинс держит линию, Старатель говорит правду хотя бы там, где это уже нельзя скрыть.       Ангел разрушила этот план за десять минут до выхода. Она стояла у зеркала в узком служебном помещении и поправляла воротник тёмного костюма. Лицо ровное, взгляд холодный, волосы собраны так, чтобы ни одна прядь не мешала камерам видеть её глаза. Ни тени желания спрятаться. Ни одной уступки тому, что зал за стеной готов разорвать любого, кто напомнит людям о проигранной безопасности.       Кейго напечатал: «Ты можешь не отвечать. Я разберусь». — Ты предлагаешь мне роль украшения к твоей героической исповеди? — спросила она, не отворачиваясь от зеркала. — Предложи кому-нибудь другому. — Я боюсь, что ты вспылишь и скажешь лишнего, — уже голосом сказал он. Горло ещё садеило, но ему в любом случае придётся сегодня много говорить. — Давай ты останешься здесь? — Неа. Я подписала договор с комиссией, когда решила остаться в этой стране после всего, что узнала. До этого тоже успела наделать достаточно, чтобы не изображать невинную жертву. Да, аукционы были схемой Чисаки. Да, документы рвали из контекста, часть сведений подделана, а часть получена людьми, которые сейчас либо мертвы, либо ждут суда. Но я знала, как работает рынок информации. Я входила в сделки, потому что думала, что контролирую цену. Теперь придётся признать, что цена оказалась выше, — она криво улыбнулась. — О нет, великая и могущественная я просчиталась. Что же, придётся отвечать.       Кейго медленно выдохнул. С ней было бы проще спорить, если бы она искала оправдания. Но Ангел уже выбрала позицию. — Людям нужно объяснить, почему им вообще стоит слушать нас, — сказала она. — Если я хочу стоять рядом с тобой не только как девушка, я выдержу и эту сторону. Мне нужно соответствовать моему герою. — С учётом последних новостей мы оба на дне. — Мне по статусу не положено задерживаться на дне. Я возьму тебя за ворот и потащу наверх. Война войной, а свою самооценку я не отдам обществу, которое годами покупало удобные рейтинги, а теперь внезапно вспомнило о морали.       В зале им не дали говорить спокойно. Вопросы били с разных сторон, вспышки камер резали глаза, микрофоны тянулись вперёд, словно ждали крови. Старателя спрашивали о Даби, семье, сыне, которого он не спас, о городах, которые он не удержал, людях, которых герои оставили под завалами.       Кейго видел, как тот стоит за трибуной и не прячется за формулировками. Впервые номер один не выглядел кремнием. Когда журналисты добрались до Ястреба, зал сменил тон. Его имя произнесли так, будто оно принадлежало не человеку, а делу в архиве. Кейго отвечал сухо, по существу, не прятался от правды о Твайсе и не позволял превратить её в дешёвый заголовок. Он говорил мало, потому что голос срывался, но каждое слово держал ровно. Да, он был шпионом, комиссия использовала его с детства, он совершал выборы, за которые будет платить. Нет, он не жалеет, что спасал тех, кого мог спасти.       Ангел вмешалась, когда один из журналистов спросил, почему рядом с героями стоит иностранка с сомнительным прошлым и доступом к закрытым данным. — Потому что это часть моей работы — появляется там, где другие боятся, даже если придется менять имя, — сказала она. — И потому что, пока часть людей ищет чистых героев без пятен, другая часть вытаскивает раненых из руин. Можете не доверять мне. Это ваше право. Но если у вас есть сведения о пропавших родственниках, складах медикаментов или группах злодеев, передайте их в штаб. Недоверие не должно мешать людям выжить.       После этой фразы зал на секунду сбился. Кейго почувствовал странную гордость, резкую и болезненную. Она не просила прощения там, где это превратилось бы в спекуляцию. Она ставила задачу. Даже под камерами Ангел умудрялась командовать.       Когда всё закончилось, они вышли через боковой коридор. За дверью ещё гудели голоса, а у Кейго перед глазами продолжали вспыхивать белые пятна. Джинс остановился у окна. Снаружи машины журналистов уезжали по дороге, которую накануне расчистили ученики и спасатели. — Он задал планку, — сказала Ангел. Кейго понял, что она о Старателе. Номер один взял всю вину за произошедшее на себя, что удивило большинство присутствующих. Вряд-ли это изменило их мнение, но немного пошатнуло общее настроение в стране. — Да. Теперь каждый, кто останется рядом, должен будет соответствовать. — Сладких обещаний больше не хватит. И хорошо. Они годами мешали людям слышать треск под ногами. Знали бы вы, как мне хочется написать боссу «я же говорила»...       

***

      Леди Наган нашлась не сразу. Вернее, её местонахождение было известно, но доступ к ней приходилось вырывать по разрешению. После боя с Мидорией она лежала под охраной, вся собранная заново из медицинских трубок и повязок. Кейго пришёл к ней вместе с Ангел, хотя врач смотрел на него так, будто хотел привязать к койке обоих.       В коридоре пахло антисептиком и озоном от защитных барьеров. Ангел шла молча. С момента пресс-конференции она стала говорить меньше, но действовать быстрее. Списки, звонки, связи через I-Остров, запросы на оборудование, договорённости с людьми, которые вчера ещё не хотели слышать слово «комиссия». Кейго видел, как она меняет чужие решения, но не видел, когда она спит. Это стало отдельной линией тревоги, такой же постоянной, как боль в спине. Наган встретила их без удивления. Человек, которого комиссия когда-то сделала оружием, смотрел на другого человека, которого комиссия сделала оружием, и между ними не требовалось много слов. — Пришёл убедиться, что я ещё дышу? — спросила она. — Да, и пришёл заодно спросить, что ты знаешь о следующем ходе Все За Одного, — ответил Кейго. Голос после лечения стал хриплым, но уже годился для коротких фраз. — И попросить помощи. — Новая комиссия быстро собирает старые привычки, — сказала Наган, смотря на Ангел. — Не смотри так, — сказала Ангел. — По документам я равна председательние, но при первой же возможности отпущу руль. Не моё это — командовать чужой страной. Наган усмехнулась. Кейго заметил, как на секунду дрогнули её пальцы. Её тело ещё помнило взрыв изнутри. Даже эта усмешка стоила ей сил. — Он не будет ждать, пока герои восстановятся, — сказала Наган. — Он ударит туда, где вы решите, что подготовились. И он будет рассчитывать на ваше желание спасать всех одновременно. — Значит, нужно разделить поля, — сказала Ангел. — И не дать им соединиться, — ответила Наган. — Особенно Шигараки и Все За Одного.       На выходе из палаты Кейго задержался у двери. Ему хотелось сказать Наган что-то человеческое, не оперативное. Слова не шли. Она спасла его не прямым действием, но одним фактом своего выживания: доказательством, что из оружия можно снова стать человеком, даже если обратный путь идёт через кровь и презрение к себе. — Ты тоже имеешь право выбрать, что делать дальше, — сказал он наконец. — Я выберу, когда смогу держать винтовку. До этого выбирайте вы.       

***

      План финальной войны собирали не за одним столом. Его собирали на всех поверхностях сразу: на интерактивных картах, в бумажных папках, на стенах, в чужих голосах по защищённой связи. Центральный экран показывал Японию, разрезанную на зоны, маршруты эвакуации, линии обороны, предполагаемые точки прорыва и участки, где гражданским нельзя было обещать безопасность. Каждую причуду ставили туда, где она даст больше пользы.       После гибели Звёзднополосатой в штабе стало тише. Американская героиня прилетела через полмира, ударила по Шигараки всем, что имела, и погибла, успев оставить врагу повреждение, которое выиграло Японии время. Для отчёта это звучало как стратегическое преимущество. Для Ангел — как имя, которое нельзя произносить без злости. Кейго видел, как она менялась каждый раз, когда на экране появлялись кадры боя над океаном: пальцы ложились на край стола, взгляд становился холоднее, плечи застывали. В ней поднималась не скорбь, а желание наказать. С этим желанием нужно было обращаться осторожно, потому что Ангел умела превращать эмоции в действие быстрее, чем другие успевали испугаться. — Босатка берёт береговую линию, — сказал координатор, выводя на экран новый слой карты. — Его команда сможет держать водные подходы и прикрывать огонь при обходе с моря. — Дайте ему местные группы связи, — сказала Ангел. — Не одного диспетчера на район, а людей на земле. Если связь ляжет, ему понадобятся глаза в портах и на складах. Вода не проблема, а вот паника на берегу — проблема.       Координатор отметил правку. Дальше решения пошли цепью. Даби должен был достаться Шото Тодороки. Никто не произнёс это легко, потому что за тактической схемой стояла семья, сожжённая годами молчания. Старатель не возразил. Он смотрел на карту так, будто каждую отметку ему вдавливали в кожу. — Если против Даби выйдет кто-то другой, мы потеряем поле, — сказала Ангел. — Старатель нужен против Все За Одного. Ястреб тоже. Шото единственный, кто может не просто остановить огонь, а и победить.       Кейго кивнул. Его крылья отрастали плохо, неравномерно, с болью, которой он никому не показывал. В нормальном плане его не поставили бы рядом с Все За Одного. В нормальном плане никто не отправлял бы студентов против чудовищ, не строил бы летающую тюрьму над ЮЭЙ и не держал бы в резерве костюм для Всемогущего без причуды. Но нормальные планы закончились вместе с прежним обществом. — Небесный гроб готов, — сказал Джинс. — ЮЭЙ подтверждает. Шигараки отрежут от земли и удержат в воздухе столько, сколько смогут.       На экране раскрылась схема: подвешенная арена, электромагнитные барьеры, технические блоки, команды поддержки, резервные платформы, линии отхода, которые все понимали как пожелание, а не гарантию. Безумная конструкция, дорогая, хрупкая, дерзкая. Единственная возможность дать Мидории шанс добраться до Шигараки не через горы трупов. — Им нельзя позволить встретиться, — сказала Ангел. — Все За Одного и Шигараки должны остаться на разных фронтах. Если они соединятся, мы перестанем планировать и начнём считать секунды до конца.       На другом экране появился закрытый файл с пометкой I-Острова. Ангел и Мелисса Шилд закончили костюм для Всемогущего. Технически он был готов. Практически его существование означало, что они допускают день, в который Символу Мира придётся выйти против Все За Одного без причуды, на одном упрямстве и инженерии. Кейго не хотел смотреть на этот файл долго. Ангел смотрела спокойно, потому что сама участвовала в разработке. Видимо, когда помогаешь собирать невозможное, оно меньше пугает.       Обсуждение продолжалось часами. Аояма, ловушка, порталы, Курогири, Тога, распределение героев по точкам, защита эвакуированных, каналы для школьников, резервы. Когда основные решения закрепили, Кейго повернулся к Ангел. Он откладывал этот разговор весь вечер, но мягкого способа так и не нашёл. — Тебе стоит остаться в штабе.       Голоса вокруг стихли не сразу, но стихли. Несколько человек сделали вид, что заняты документами. Джинс отошёл к карте, хотя слышал каждое слово. — Нет. — У тебя много причуд и понимание схемы. На поле ты будешь сильной единицей, но в штабе ты сможешь удержать всю операцию. — В штабе достаточно компетентных людей. — Не таких, как ты.       Эта фраза должна была прозвучать как признание. Получилась ошибка. Ангел посмотрела на него так, что Кейго сразу понял: сейчас его будут резать без меча. — Не говори со мной так, будто я редкое оборудование, которое нужно оставить в сухом помещении. Я выйду на поле. — Ты злишься. Может подумаешь ещё? — Конечно, злюсь. Звёзднополосатую убили после того, как она прилетела помогать стране, которая ей ничего не должна. Все За Одного и Шигараки решили, что могут перемалывать людей в труху. Во мне после этого проснулась жажда крови такого качества, что мир придётся спасать и от меня, если я останусь здесь смотреть на мониторы.       Кейго сжал пальцы на подлокотнике. Он хотел оставить её не в клетке. Он хотел оставить её там, где она спасёт больше людей, чем на передовой. И да, хотел знать, что между ней и Все За Одного будет хотя бы несколько стен, десятки экранов и расстояние. Война превращала заботу в оскорбление с пугающей лёгкостью. Ангел поняла это. Раздражение в её лице не исчезло. Она отстегнула один из мечей и протянула ему рукоятью вперёд. — Возьми. Перья не вытянут весь бой. Крылья ещё не восстановились, а рядом со Все За Одного лишнего оружия не бывает. Меч не был его продолжением. Его тело знало скорость, дистанцию, крылья, точный удар до того, как противник успеет поднять руку. Клинок был чужим языком. Ангел не отпускала оружие, пока не убедилась, что он держит его крепко. — Мы будем сражаться порознь, — сказала она. — Но не отдельно. Разница принципиальная.       Кейго опустил взгляд на меч. В этом жесте было больше доверия, чем в обещаниях. Она отдавала ему часть своего арсенала, потому что не сможет быть рядом. Она принимала его бой так же, как требовала принять свой. — Ты обязана выжить, — сказал он. — Это приказ председателя или просьба моего мужчины? — Оба. — Тогда и ты выживешь. Иначе я достану тебя с того света, посажу на стул и проведу воспитательную беседу.       

***

      Остальное Кейго предпочитал не вспоминать. Не потому, что не помнил, наоборот, память держала всё слишком цепко: обрывки голосов в связи, чужие крики, жар, пыль, боль под кожей, запах крови и горелой ткани. Лица мелькали перед глазами быстрее, чем он успевал понять, живы ли они. Приказы приходилось отдавать, не зная, услышит ли их кто-нибудь на другом конце. Секунды тянулись до невозможности, часы исчезали без следа.       Всё это было похоже на длинный кошмар. Кейго, наверное, даже поверил бы в такую версию, если бы проснулся с крыльями. Но крыльев больше не было.       Он чувствовал их отсутствие острее, чем боль. Боль была понятной: её можно было измерить, заглушить лекарствами, описать врачу, выдержать с привычным выражением лица. Отсутствие крыльев сидело за спиной пустотой, к которой тело всё ещё пыталось обратиться по старой памяти. Иногда ему казалось, что стоит напрячь мышцы, и перья поднимутся, поймают воздух, разойдутся по комнате красной вспышкой. Вместо этого под бинтами тянуло шрамы, и тело напоминало, что чудес не осталось.       Как герой он стал бесполезен. Мысль звучала грубо, но так оно и есть. Без крыльев он не мог вылететь на место за секунды, закрыть гражданских перьями, разоружить врага раньше, чем тот успеет моргнуть. Ястреб, которого знала страна, закончился среди дыма и обломков. В больничной палате остался обычный мужчина с растерзанной спиной, шрамом на лице, повреждённым горлом и списком должностей, которые выглядели издевательством рядом с выпиской врача.       Радовало только одно: Ангел и Джинс остались целы. Насколько вообще можно было остаться целым после такой войны. Их причуды были при них, тела слушались, голоса не приходилось заменять экраном телефона. Они могли работать, спорить, двигаться, принимать решения и выходить туда, где он теперь задерживался у каждого порога, заранее считая расстояние до ближайшего стула.       Он не считал это своей заслугой. Было бы красиво решить, что он всё сделал правильно и спас тех, кого любил и уважал. Но Кейго слишком хорошо знал цену красивым формулировкам. Он просто неудачник, которому достался странный вариант удачи. Судьба умела плохо шутить: сначала забрала у него крылья, а потом оставила рядом людей, ради которых приходилось делать вид, что он не развалился окончательно.       Сегодня его выписывали, сегодня он должен был отправиться в их временный дом, если это вообще можно было так назвать. Не в квартиру, где Ангел оставляла сапоги на белую тумбу, забиралась на кухню без разрешения и спорила с ним о том, кому принадлежит гнездо. Их дом сгорел вместе с прежней жизнью. Теперь им предстояло жить в блоке при новой комиссии, среди усиленных дверей и временной мебели.       Странно было другое. Ангел ни разу не съехала. Кейго думал об этом чаще, чем хотел признавать. Она узнала всё. Увидела его после боя, услышала прогнозы, прочитала заключения и быстрее врачей поняла, что крылья не вернутся такими, как раньше. И всё равно осталась. Не исчезла под предлогом срочной работы, не спряталась в штабе, не превратила заботу в холодную вежливость, которая позволила бы отступить красиво и без скандала. Он не считал её трусихой. И не думал, что её любовь могла закончиться на новости о том, что любимый больше не герой номер два в прежнем смысле. Ангел слишком плохо уважала рейтинги, чтобы строить на них чувства. Но теперь у неё становилось больше хлопот. Вместо мужчины, который мог поднять её в воздух, перехватить на крыше, догнать за секунду и вернуться с миссии раньше обещанного, ей доставался человек, которому нужно было помогать пересаживаться с кровати в кресло.       От этой мысли хотелось смеяться, но смех застревал в горле болью. Кейго опустил взгляд на руки. Пальцы ещё могли держать телефон, сжимать рукоять меча, цепляться за край пледа. Мелочи, из которых теперь приходилось собирать новую версию себя.