Дела народные и личные

      Али-паша окинул беспокойным взглядом пространство шатра и тяжело выдохнул. После бесед с Ибрагим-пашой его каждый раз вновь и вновь переполняла ядовитая ярость, которой он не находил выхода. Прогневай его так кто-либо из бегов, то несчастному бы тут же всыпали плетей. Но так как Ибрагим-паша занимал высокое положение в Империи, Али-паше оставалось только улыбаться неискренней улыбкой и соглашаться, когда спорить не было смысла. Он нуждался в ком-то, с кем он мог бы обсудить своего предшественника и его политику, посоветоваться, но больше всего — высказать своё раздражение, которое кипело в нём и отравляло его существо. Единственным, с кем он мог побеседовать по душам, был его тефтедар, Асим-эфенди, прозванный приближёнными визиря «Заикой». Был это худощавый, высокий и малокровный мужчина с бледным лицом и большими, испуганными глазами, один из которых был карий, а другой зелёный. Он всегда ходил согбенным, был тише воды и ниже травы, стараясь как можно меньше попадаться на глаза своему господину. Асим-эфенди говорил высоким голосом и постоянно заикался, что придавало ему ещё более перепуганный вид, словно бы он только что увидел некое ужасающее зрелище и не успел опомниться от увиденного. Таков был тефтедар Али-паши, заражавший страхом всех посетителей визиря одним лишь своим взглядом.       Али-паша снял свой зелёный кафтан на собольем меху, потому как в шатре с разгаром дня становилось всё теплее, и кликнул одного из слуг, стоявших у входа в шатёр и ожидавших приказаний.       — Эй! Приведи Заику! Живо! — приказал он тоном, не терпящим возражений.       Слуга тотчас же сорвался с места и отправился за тефтедаром. Али-паша с самолюбивым удовольствием подметил отменную дисциплину, царившую среди его подчинённых, и отпил из финджана, который ему наполнил один из прислужников. Он был бесконечно горд безупречным порядком, который он установил среди всего, что жило, двигалось и дышало вокруг него. Ярый поборник дисциплины, он не гнушался ничем, чтобы воцарить её в каждом подвластном ему уголке вселенной, и более всего был счастлив, когда видел, как люди сгибают непокорные выи и смотрят себе под ноги, опасаясь взглядом встретиться с беспощадным властелином, каковым был Али-паша. Если головы не склонялись, то они падали с плеч, что также приближало визиря к конечной цели — дисциплине. За эти качества и домашние, и слуги, и ближние, и дальние считали Али-пашу абсолютным маньяком, невменяемым и необузданным. Он же тешился этим именем, которое создал себе с таким трудом, и ужасающие слухи о самом себе принимал, как похвалу. Даже собственные жёны боялись его, хотя к ним он как раз был вполне равнодушен и большую часть времени садизма не проявлял. Военное поприще было ему куда ближе, чем любовные игры.       Не успел Али-паша допить кофе из своего финджана, как в шатёр ввели Асима-эфенди. Он дрожал от страха, как осиновый лист, и нерешительно переступал с ноги на ногу, не зная, чего ожидать от визиря. Его предшественника, Хосни-эфенди, казнили спустя всего месяц после вступления на должность, так как тот, по мнению паши, вёл дела неисправно и плохо справлялся со своими обязанностями, в которые в числе прочего входило написание писем от имени визиря. Сам Али-паша был малограмотен — его образование начиналось и заканчивалось мектебом, после которого юный пашазаде с извращённой склонностью к насилию был трудами отца направлен на путь военной службы. Там за свои многочисленные заслуги, на подробности которых все предпочитали закрывать глаза, он быстро снискал высокий чин, имя, земли и бунчуг с конским хвостом. За это время он женился четырежды, прижил запуганное потомство и был одарен землями, на которых всегда царил «порядок». Но из-за на корню оборванного в своё время образования читал он с затруднением, а писал плохо, так что помощь тефтедара была ему необходима. Все надиктованные им письма он только перечитывал, проверяя, всё ли было учтено, и подписывал их простой подписью, не требовавшей утончённых навыков каллиграфии: связанные вместе син и аин (аин была продолжением хвостика син), Силиктар Али. За глаза, за закрытыми дверьми и шёпотом его малочисленные чиновники называли его Джа̀хиль-паша, но сам он, разумеется, об этом не знал, иначе суд над ними был бы коротким.       — Подойди, Асим, — отдал приказ Али-паша и поманил тефтедара рукой.       Тот подошёл.       — Садись.       Он опустился на подушки рядом с Али-пашой и потупил взгляд, глядя на свои руки, покрытые чернильными пятнами.       — Подай кофе Заике! — обратился Али-паша к рядом стоящему слуге. Тот послушался, словно только и ждал этого приказа.       Асим-эфенди растерялся, удивлённый несвойственной щедростью визиря, и уставился на него застывшим взглядом, не зная, что говорить, и говорить ли вообще. Дрожащими руками принимая финджан из рук слуги, он молча отпил маленький глоточек кофе и стал ждать, скажет ли Али-паша что-то ещё.       — Что смотришь, Асим, не ждал? — громко рассмеялся Али-паша и тоже глотнул кофе. — Пей, пей, Пелтек, покуда голова на плечах.       — Благодарю вас п-п-покорнейше, Али-паша, — проблеял Асим-эфенди слабым голосом, поднимая глаза на Али-пашу. Тот смотрел на него с презрением, словно на юродивого, и зрачки его, казавшиеся большими в полутёмном шатре, дрожали, прыгая вверх-вниз. Али-паша отмахнулся в ответ на благодарность и сразу перешёл к делу.       — Каков тебе этот... Ибрагим-паша, а, Асим? Ты человек учёный, выкладывай, что думаешь.       Асим-эфенди едва не поперхнулся кофе, услышав неожиданный вопрос. Али-паша не терпел советов и люто сердился, когда кто-то «говорил ему под руку». В ответ на такой вопрос сложно было не давать ни совета, ни мнения, поэтому Асим-эфенди был искренне озадачен. Он даже подумал, что в словах визиря кроется подвох, и он намеренно хочет, чтобы тефтедар дал «неправильный ответ», дабы потом потешить взор зрелищем наказания незадачливого заики.       — Иб-брагим-паша? — переспросил он. — Он, в-верно, мудрый г-господин, и н-на вид словно уд-дручённый, б-будто б-беда большая св... свалилась ему на плечи. Я н-не больш-шой знаток люд-дей, мил-лосердный г-господин Али-п-паша, но в-видно, что Ибрагим-паша — ч-человек тонкой душ-ши, на лице его нал-ложена печ-чать горя, а ход-дит он неспеш-шно, словн-но ем-му некуда т-торопиться.       — А куда ему торопиться? Разве на собственную дженазу, — рассмеялся Али-паша, искренне довольный своей шуткой. — Полно тебе ходить вокруг да около, Асим, до Руми тебе как от Лашвы до Босфора. Что это у него за горе? Видно, по султану Селиму. За это я его не харамлю, и ко мне Селим был добр. Но горе горем, а он в гостях у победителя. Ибрагим-паша хоть бы и из пустой вежливости не пробовал мне улыбнуться. И он ещё думает, что понимает в политике. Пусть хоть один союз заключит с эдаким выражением лица, баксуз.       — В-возможно... — робко подтвердил Асим-эфенди и кивнул головой.       — Ну и пусть себе горюет, за это своё горе он и едет теперь куда глаза, бре, глядят, подальше от честного народа и от своей райи, которая при нём так распустилась, что у них нет ни закона, ни Бога. Что же, и до него все знали эту землю, как край беззакония. Ничего, ничего... Люди — они как дети, лучшие знания и послушание в них можно вбить только палкой. Или саблей.       Али-паша похлопал ладонью по сабле в узористых ножнах, лежащей подле его ног.       — Д-да, это нар-род весьм-ма непокорный, в-вы правы... — поддакнул Асим-эфенди. Сердце его ёкнуло, когда рука паши потянулась к сабле. За время службы у него он усвоил, что угрозы Али-паши редко бывают просто угрозами, и что он чересчур лёгок в обращении с оружием.       — Уж который год визири не могут поставить сербских гяуров на колени, так как боснийцы думают, что военная повинность — это просьба, а не приказ. Жалкие трусы. При мне такого не будет. Кончились игры.       Лицо Али-паши потемнело, и во взгляде его, блуждающем по шатру, зажёгся мстительный огонёк.       — Этот выживший из ума старик не знает, что есть райя и как с ней сладить. Уж поверь мне, Пелтек, я-то знаю: меня осведомили обо всём, что творилось в Травнике и по всей Боснии, пока в Конаке сидел этот ходячий труп. Турки вешали гяуров без суда, гяуры поднимали головы и плели какие-то заговоры да восстания. При других визирях они так не распускались. Чем так, лучше бы, пожалуй, никакого и визиря не было. И то было бы лучше, чем при Ибрагиме. Только о консулах и пёкся. Это, конечно, дело большое, у меня и в султанском фирмане написано, мол, так де и так, нужно работать в интересах наших стран. Но Франция там, далеко, от души проигрывает русским, а взбесившаяся райя тут, и пока что не проигрывает. Иностранные дела важны, я и не спорю, но и палачи ведь не должны сидеть без дела. Не находишь, Пелтек?       На устах Али-паши заиграла озорная улыбка, словно бы он сказал нечто очень забавное и остроумное. Улыбка эта словно бы омолодила его лет на тридцать, придавая его лицу юное, живое, но нездорово кровожадное выражение.       Асим-эфенди судорожно сглотнул, крепче сжимая в похолодевших пальцах финджан. На этот раз он даже не нашёл, что ответить — у несчастного совсем отнялся язык. Он только затряс головой, в сердце тая сожаление о том, что не стал ходжой, как его уговаривал его старый мудерис.       — Что-то ты молчаливей стал, Пелтек, и тише, чем по обыкновению. Я не для того тебя звал, чтобы в тишине сидеть и кофе распивать.       По лицу Али-паши пробежала гневная судорога.       — Тефтедар ты, в конце концов, или кто? — прикрикнул он, заставляя Асима-эфенди втянуть голову в плечи. — Говори, коль велено, а не то и твоя голова будет на палке красоваться да малых детей пугать. В империи достаточно эфенди, которые будут делать то, что приказано.       — Я с-согласен... С-согласен, Али-паша, — проговорил Асим-эфенди и встретился взглядом с визирем, но тут же отвёл глаза.       — Так-то лучше, Пелтек.       Али-паша надменно ухмыльнулся и вытянул перед собой ноги в дорожных полусапогах, любуясь жёлтым сафьяном, из которого они были скроены.       — А его свита? Ах, его свита!       Али-паша залился звонким смехом.       — Словно зверинец, полный заморских чудовищ. Один его хазнадар, бре, чего стоит! Не умей он говорить, никто бы и не подумал принять его за человека. Куда его зверинцу до моих шиптаров. Верно?       Али-паша обратился к одному из безмолвно стоящих подле слуг, которые, как и его солдаты, в большинстве своём были набраны из албанцев.       — По? — спросил визирь ещё раз, посмеиваясь.              Слуга наклонил голову в знак согласия.       — Ну-ну, угурсуз эдакий. Не забыл ещё, как говорить по-своему. Ты, Пелтек, албанский знаешь?       — Н-нет, п-паша, н-не знаю. Сл-ложный это яз-зык, так лег-гко его и н-не п-поймёшь, и н-не выучишь. Он н-ни н-на что не п-похож. Каждый раз, к-как я слышу его, я д-думаю: п-понимает ли алб-банцев кто-то, к-кроме их сам-мих? Оч-чень особенное н-н-наречие, и ст-толь же кр-расивое... н-на мой сл-лух, — пространно ответил Асим-эфенди, любивший изучение языков и в своё время с удовольствием посвятивший себя изучению персидского, арабского и греческого.       Али-паша не проникся излиянием сердца Асима-эфенди, и только рукой махнул в ответ на него.       — Что сложный — это мне известно, Пелтек. Я понадеялся, что ты его знаешь, так как если моим албанцам взбрело бы вдруг в голову кроить заговор, ты был бы моим верным осведомителем и первый бы услышал и понял, что они затевают. Знаю я человека, которого свергли его же янычары.       Паша поднял скучающий взгляд к куполу шатра.       — А я, когда был молодой, был санджак-бей у греков. Несколько лет был, но греческого не знал. Но и без языка я сумел вколотить в них порядок батогами и палками. Посмотрим, крепки ли кости у боснийцев. Пока я скажу тебе так: я ещё не видел человека, который, пролежав с четверть часа лицом в земле и отведав добрых плетей, оставался бы при своём.       Асим-эфенди поник, плечи его опустились. Он боялся своего господина; боялся, как будто тот был могучим божеством войны из греческих сказаний. Но и он не мог сидеть сложа руки, слыша его громкие и самолюбивые речи и бахвальство грубой силой. Асим-эфенди не изучал ни политики, ни военного дела, но знал философию и историю, Коран и хадисы назубок. И как никто другой, он знал, что власть ужаса, предательства и коварства кратковременна и проходяща. И как династия Муавии ибн абу-Суфьяна, завладевшего властью, прибегнув к подлости и обману, была свергнута и сокрушена сторонниками Али бин аби-Талиба, так и власть Али-паши, совершенно не к месту носящего имя четвёртого халифа, будет стёрта с лица земли. Пройдут года, и сербы с боснийцами поднимут головы против беспощадного тирана, держащего их в железном кулаке. В каждом слове своего господина тефтедар слышал роковую ошибку и неверный расчёт. Ему казалось, что паша подобен человеку, вслепую переходящему бурную реку, которая унесла бесчисленное количество жизней. Не видя костей, усеивающих берега реки, и не оглядываясь на ошибки своих предшественников, он шёл на верную гибель, которой мог бы избежать, если бы только остановился, задержался и оглянулся вокруг себя. Он создавал вокруг себя водоворот ужаса и смерти, в который неизбежно втягивался сам. Но миг расплаты был далёк, и кто знает, сколько лет пройдёт прежде чем народ решит скинуть ярмо гнёта. Кровавые деяния же происходили уже сейчас, и самый момент прибытия Али-паши в Боснию был ознаменован кровопролитием и притеснениями. Немым свидетелем всего этого был сам Асим-эфенди, мёрзнущий на своей каурой арабской кобыле. Он безмолвно, не издавая ни звука, ехал вместе с другими членами свиты прямо за самим пашой, который был верхом на буланом ахалтекинском коне. Все были мрачны, кони шагали ноздря к ноздре, пешие шли выверенным шагом, так как Али-паша требовал «дисциплины и порядка». Асим-эфенди хорошо видел, слышал и запоминал всё происходившее. Когда визирь останавливался в городах, чтобы установить новые законы, ввести налоги и заточить неугодных в темницу, Асим-эфенди втайне от него садился за стол, доставал бумагу, чернила, тростниковое перо и тщательно записывал то, что запомнил. Эти рукописи он возил с собой в седельной сумке, обёрнутые в вощёную бумагу, чтобы не отсырели. И каждый раз, как он садился писать, он чувствовал, что пишет не чернилами, а человеческой кровью. Он не выражал мнений, не осуждал и не порицал даже на бумаге, опасаясь, что Али-паша найдёт и прочтёт эти путевые заметки. И всё же они были свидетельством всего того, что было совершено над босйницами.       Собираясь с мыслями, Асим-эфенди молчал. Молчал и Али-паша, попивая кофе и задумчиво смотря внутрь финджана своими мерцающими зрачками.       — Я д-думаю, чт-т-то есть другой сп-пособ, — тихо, но твёрдо промолвил Асим-эфенди.       — Что? — резко спросил Али-паша и всем телом развернулся к тефтедару.       — Др-ругой сп-пособ совлад-дать с боснийцами. Д-да, им н-нужна твёрд-дая рука, но м-можно попробовать см-мягчить их сердц-ца. Хв-валить, нагр-раждать, д...       — Учи учёного, бре! Ты думаешь, что я не собираюсь их поощрять? Поверь, Пелтек, угодные мне получат богатое вознаграждение! Но только те, кто будут вести себя хорошо и заставлять других вести себя так же.       На лице Али-паши появилась смутная, мрачная улыбка.       — Но не только б-беев... Есть и райя, которую нужно...       — Которую нужно лупить, — перебил его паша раздражённым голосом.       — М-может быть, но н-не всегда... М-может быть, если построить им д-дороги, мечети, м-мектебы, или снизить налоги, то он-ни присмир-реют, ос-сознают, что им самим буд-дет выгоднее вам уг-гождать...       Асим-эфенди говорил всё увереннее. Ему на ум приходили пример исламских государств и их правителей, примеры справедливых вождей, которые чтили свой народ, и, наконец, суры Корана, где было ясно обозначено, что нельзя проливать кровь мусульманина без доказательства вины. Это разжигало в тефтедаре, трусливом и уже немолодом мужчине, чувство правоты. В его душе забрезжила надежда, что он, возможно, сможет хотя бы на йоту облегчить долю местного дикого, но измученного судьбой народа.       — Н-нужда прев-в-вращает ч-человека в обоз-з-злённое существо, но как только он п-получает т-т-то, что ем-му нужно, ег-го сердце ус-смиряется. П-посмотрите, кт-т-то устроил переворот во Ф-франции, кт-т-то буйств-в-вует в Сербии, б-бесчинствует здесь, в Травнике, кто...       — Довольно! — в бешенстве рявкнул Али-паша и отвесил тефтедару такую мощную пощёчину, что она болью отдалась во всей его голове. Обхватив виски руками, он на коленях отполз от визиря и обратил к нему неверящий, испуганный взгляд. Асим-эфенди знал, что это произойдёт, так как Али-паша был чувствительной и вспыльчивой натурой, но но не был готов. Он совершенно не был готов.       Паша махнул рукой, привлекая внимание слуги.       — Эй! Что стоишь? Приведи ко мне двух молодцев покрепче. Мой учёный друг Асим-эфенди договорился до плетей.       Слуга ушёл за теми, кому предстояло стать палачами Асима-эфенди.       Али-паша встал во весь свой могучий рост. Он заложил руки за спину и твёрдым военным шагом подошёл к тефтедару, всё ещё сидящему на земле с видом мученика, осуждённого на смерть и готового отдать свою жизнь за веру.       — Сто ударов батогами по пяткам научат тебя получше, чем медресе, Пелтек. Я не знаю, чему там учат, но точно не держать рот на замке. Боишься боли, Пелтек?       Али-паша хищно улыбнулся и тыльной стороной ладони пригладил свою короткую бороду. Уголки его рта дрожали. Руки сжались в кулаки. Глаза сверкали холодным огнём.       — Б-боюсь... б-боюсь. Но если в-вам т-так угодно, то кт-то я, чтобы сп-порить... — смиренно ответил Асим-эфенди.       — Никто. Ты — никто. По сравнию со мной ты ничтожная блоха. Ты пыль у моих ног. Я Силахтар Али-паша, моё звание было даровано мне самим султаном! Я никогда не позволял никому сомневаться во мне, в моей власти и в том, как мне управлять. Тем более я не позволю этого тебе, Асим. Ты хорошо меня услышал?       Асим-эфенди, моргая по очереди своими разными глазами, кивнул головой. В шатёр вошли два красивых молодых парня, похожих друг на друга как братья. Не говоря ни слова, он встали плечом к плечу и устремили взгляды на визиря, ожидая приказаний.       — Палки у вас? — спросил Али-паша.       — Да, визирь.       Оба юноши ответили поясной поклон. Каждый из них держал в руке по тонкому батогу, увесистому на вид.       — Славно. Берите Заику. Сто ударов по пяткам должно хватить ему за глаза, но если хотите больше, то я не возражаю. По голове и по рукам не бить, они ему ещё нужны для работы. Если ударите — то уже ваши головы скатятся с плеч. Вам всё ясно? — строго спросил Али-паша, переводя взгляд с албанцев на тефтедара, который сидел ни жив ни мёртв.       — Ясно, Али-паша, — коротко ответили албанцы.       Один из них подошёл к Асиму-эфенди, поднял его на ноги и скрутил его руки за спиной. Несчастный скорчился от боли, но промолчал, виноватыми глазами глядя на визиря. Визирь выглядел довольным, его лицо вмиг посвежело. Он опустился обратно на подушки, скрестив ноги, и приказал наполнить его стакан прохладительным шербетом — всем своим видом он был похож на зрителя неведомого доселе представления.       Албанцы без каких-либо усилий разложили эфенди на земле. Он никак не сопротивлялся, только шептал себе под нос тихо-тихо «астагфирулла», чтобы не прогневаться, не вспыхнуть задаром — поздно было злиться, из оратора и защитника боснийцев он превратился в немую жертву. Хотя Асим-эфенди знал, что его ждёт, с первым ударом трости по ногам он вскрикнул, ответом на что ему был холодный смешок Али-паши.       — Славно, славно, — пробормотал он, отпивая шербет из стакана и любуясь на казнь с видом торжествующего повелителя.       В глазах Али-паши плясали ледяные искры безумия. Не отрывая взгляда, он завороженно смотрел на избиение своего тефтедара. Он сидел в расслабленном положении, склонив голову набок, и редкий сквозняк, продувавший шатёр, трепал роскошное павлинье перо на его тюрбане. Он чувствовал себя несомненным победителем, подмявшим под себя не только поведение, но и мысли людей. Больше всего он мечтал о том, что однажды «идеальный порядок, как в армии» будет царить и в поступках, и в головах людей. Никакого непослушания, одна лишь дисциплина и власть всеобъемлющего страха. И надо всем этим будет возвышаться он, визирь Боснии, перед которым ещё считанные годы назад носили бунчуг, перед которым расступалась райя, как Тростниковое море перед Мусой. Про себя он считал удары, наносимые Асиму-эфенди.       — Вы, шиптары мои, шиптары, бьёте как следует. Любо-дорого смотреть, аж на сердце щемит, — сквозь смех проговорил он. — Вот она, наука, Асим, вот она! Вот так учат людей самым лучшим вещам в этом мире. И детей, и взрослых... Ты думаешь, что у меня нет детей, Пелтек? Ошибаешься, бре. Целое племя. И хотя я сам детей не люблю, я отлично знаю, как их воспитывать. Мне пишут из дома. И знал бы ты, что ни одного разу мне не пожаловались на моих щенят. Они-то помнят вкус собственной крови и удары отцовской розги. И это дети, которых научить хоть чему-нибудь — мука на муке. Что уже до взрослых, которые, в отличие от детей, разумом не обделены...       Али-паша сощурил глаза и не без удовольствия присмотрелся к белому, без кровинки лицу тефтедара, по щекам которого стекали слёзы. Один из солдат удерживал его на земле, прижимая его шею коленом, другой мерно и с силой бил по ногам батогом. Но удерживать Асима-эфенди не было нужды: он не сделал ни единой попытки сбежать, увернуться от удара или хотя бы принять более удобное положение. Он лежал лицом к земле («я ещё не видел человека, который, пролежав с четверть часа лицом в земле и отведав добрых плетей, оставался бы при своём») и лишь невольно вздрагивал, когда палка касалась подошв его ног.       — Ты плачешь, «устад»? Так знай же, что Босния заплачет в дюжину раз горше. Кровавые это будут слёзы, но они скрепят собою остовы новой, покорной империи земли. За этим меня и послал султан.       Али-паша достал цветастый платок, который был заткнут под кушак, и бросил его перед Асимом-эфенди.       — Девяносто три... девяносто четыре... Последние твои удары, Пелтек. Празднуй. Если руки не отнялись, то бери платок и утри слёзы.       Он улыбался торжествующей умилённой улыбкой, и его мелкие зубы хищно блестели в тусклом свете.              Избиение закончилось, албанцы отошли от Асима-эфенди и вновь встали у входа. Али-паша прогнал их мановением руки.       Асим-эфенди не верил, что пережил. Он не чувствовал ни рук, ни ног, и сначала даже не пробовал пошевелиться. Только когда солдаты ушли, а шаги их стали совсем неслышны, он несмело приподнял голову и оглянулся. Вокруг ничего не изменилось, Али-паша всё так же возлежал на подушках и пил шербет.       — Аферим, Пелтек! Вставай.       Он издевательски похлопал в ладоши. Асим-эфенди с трудом сел и попытался пошевелить руками, но они были слишком долго сложены за спиной и теперь висели, как плети. Собственных стоп он и вовсе не чувствовал. Никогда в жизни Асим-эфенди не мог помыслить о том, что он, образованный муж в летах, подвергнется такому унизительному наказанию. Это осознание причиняло даже больше боли, чем само избиение. Ещё больше угнетало, что у этого постыдного действа был зритель, вовлечённый и любопытный, радовавшийся чужой крови. Изредка скашивая взгляд в сторону, Асим-эфенди видел пашу: спокойного, уверенного, с надменной полуулыбкой на губах. Его большие зелёные глаза взирали высокомерно и презрительно. Когда перед глазами Асима-эфенди всё багровело из-за сильных ударов, ему казалось, что в стакане у Али-паши не шербет, а вино, чего быть не могло — паша берёг своё здоровье, а потому не предавался праздному питию (по крайней мере, насколько с ним был знаком тефтедар).       Али-паша встал, подошёл к нему и предложил руку, чтобы помочь подняться. Асим-эфенди с опаской принял помощь визиря и встал с пола.       — Вот и славно, — сказал визирь, брезгливо отряхивая руки об камзол, словно бы коснулся не руки своего тефтедара, а струпьев прокажённого. — А теперь иди с глаз моих долой. И пиши, пиши в свои бумажки, чтобы меня в веках запомнили, как учредителя порядка. Думаешь, я не видел, что ты пишешь? Я видел и читал. Тоскливо — не хватает чего-то эдакого. Но я не придираюсь. Отныне, Пелтек, ты должен писать мой тарих, исправно и аккуратно, день за днём. Уж постарайся, и, возможно, получишь награду.       Асим-эфенди почувствовал, как его мир рушится у него на глазах. Его едва не хватил удар, и только титаническим усилием воли он смог удержаться на ногах. Али-паша подошёл к сундуку, покрытому парчовой тканью, стоящему в углу, и достал из него драгоценную рукопись Асима-эфенди, обёрнутую в вощёную бумагу. С сакральной бережностью проведя ладонью по бумаге, визирь отряхнул её от дорожной пыли. Он криво улыбнулся и небрежно втолкнул «тарих» в ослабшие, дрожащие руки тефтедара.       Не говоря ни слова, Асим-эфенди, пятясь назад, мелким шагом вышел из шатра. В ушах шумело, он едва ступал из-за боли в стопах, колени подкашивались, руки тряслись, как в лихорадке, а в бороде будто прибавилось седых волос.       В потных ладонях поднеся свой труд у лицу и посмотрев на обёртку рукописи, он увидел неуклюжую приписку в углу: «Мувафак. Син-аин». Бурые чернила походили на кровь.