Третья часть
3 марта 2026 г., 00:47
На третий день у Ибрагим-паши не было сил видеться с преемником. За день до этого они расстались холодно и официально, и даже Али-паша уже не улыбался ему. Мера дипломатичных улыбок для неприятных ему людей была строго учтена, и, стратегически израсходовав их все, чтобы нанести решающий удар сопернику, улыбаться он перестал. Лицо его потемнело, ожесточилось, а глаза холодно блестели и бегали так, будто он ждал нападения с любой стороны и сам был готов напасть.
Ибрагим-паша, который и до этого не улыбался и не чувствовал себя наилучшим образом, ощутил, что заболевает. Если бы его спросили, почему, или попросили бы указать, где болит, он ни за что не смог бы дать ответа. Но ему казалось, что над ним нависает опасность и какая-то угроза. Сообщив об этом Тахир-бегу, стремительно увядающему, на лице которого уже была написана скорая кончина, он услышал предположение. Угроза нависала не над ним, а над этой землёй и, в метафорическом смысле, над целой империей. Над этой землёй нависала угроза реальная и осязаемая — власть неукротимого деспота, с которым Ибрагим-паша ещё вчера сидел на подушках и вполне мило общался. Над империей — сумрак скорого краха, подобный мертвенной бледности, которая загодя начинает проступать на лице смертельно больного. Всё это сказывалось на ощущениях и здоровье бывшего великого визиря, а теперь и просто бывшего визиря, потому как он неразрывно был связан с Портой, с империей, с её взлётами и падениями, с её победами, и в последнее время всё чаще — с её поражениями.
Когда рассвело, и после того, как он прочёл сабах, Ибрагим-паша призвал своего преданного немого слугу. Он велел ему пригласить в его шатёр Тахир-бега: единственного человека, который мог его понять. Он был его правой рукой и бездонным кладезем знаний, столь же образованным, сколь и сообразительным от природы.
«Ах, Господи, за что мне, этой земле и этой империи такие муки? Разве не служили мы все Тебе потом и кровью, душой и телом? А теперь и Ты нас оставил...» — пронеслось у него в голове.
За пологом шатра раздались чьи-то шаги, но Ибрагим-паша знал, что это не Тахир-бег. У того был едва слышный кошачий шаг, он всегда ходил осторожно, особенно в последние месяцы, когда болезнь одолевала его, и только наркотики почти искусственно поддерживали жизнь, едва теплящуюся в его теле. Шаги того, кто приближался к шатру, были более уверенными.
— Посланец от визиря Боснии! Велите принять, паша? — с поклоном спросил его ичоглан, зашедший в шатёр.
«Что ему от меня надо?»
— Да... да, — с трудом собравшись, ответил Ибрагим-паша.
Ичоглан вышел, и вместо него механическим шагом, как заводная кукла, вошёл статный детина, хороший лицом и с широкими плечами. Он почтительно, низко поклонился бывшему визирю и отчеканил, будто читая с листа:
— Ибрагим Халими-паша! Визирь Боснии испрашивает вашего соизволения принять его и желает быть вашим гостем, — холодно проговорил он и замер, как мраморное изваяние.
— Гостем? — переспросил Ибрагим-паша таким голосом, будто увидел перед собою привидение.
Детина ответил лишь низким поклоном.
— Почему ваш господин не предупредил меня заранее? О, Господи! Я не готов принять его не по церемониалу. Это было бы, в конце концов, неуважительно к нему самому, потому как он был со мною вежлив и гостеприимен, — наотрез отказался Ибрагим-паша.
— Визирь Боснии с уважением обращается к вам и настаивает, что не задержится надолго. Визирь Боснии просил передать, что не требует почётного приёма и испрашивает дозволения на последнюю, короткую беседу, — тем же громким и стальным голосом сообщил, как видимо, один из солдат визиря (он был могучим и сильным мужчиной и потому вряд ли мог быть слугой, так как у Али-паши те в большинстве своём были молоды, запуганы и будто истощены).
— Задержись ненадолго. Я... у меня были планы посоветоваться с моим тефтедаром, и после беседы с ним я дам тебе ответ, — с трудом найдя свой голос, сказал Ибрагим-паша, в душе страшно сердясь на преемника, который навязывался к нему. У него возник минутный порыв схватить и казнить этого наглого солдата-посыльного, с такой холодной уверенностью вступившего в его покои, в его святая святых, но он сдержался. Сейчас он был не в том положении, чтобы рвать и метать.
— Слушаюсь вас, Ибрагим Халими-паша. Мой господин передаёт вам селам и свои благословения, — произнёс он, согнулся в поясном поклоне и, пятясь, покинул шатёр.
«Благословения твоего господина хуже проклятий, и ты должен знать это» — подумал Ибрагим-паша. Но другая мысль пролетела у него в голове: этот молодой мужчина также был «жертвой» дисциплины. И прежде, чем он стал достойным представлять своего господина, ему почти наверняка пришлось перенести без числа избиений и мучений от господской же руки.
Когда мужчина вышел, вошёл Тахир-бег. Он чуть сутулился, руки его заметно дрожали, и лицо его имело вид мечтательный, отрешённый, как будто бы он пребывал где-то во сне или был ангелом, сошедшим с небес на землю.
— Вы звали меня, паша, — с рассеянной улыбкой сказал он, поклонившись при входе.
— Да, Тахир-бег. Я хотел посоветоваться с тобой, но больше — понять себя... — начал он.
— Ваше самочувствие, Ибрагим-паша... Лучше ли вам, или вашу душу ещё стесняют тиски раздумий?.. Подавленности?.. Сомнений?.. — спросил Тахир-бег тихим голосом, будто бы поверяя бывшему визирю одному ему известную тайну.
— Да, да... Не только душу, но и голову, тело, сердце! Я разрываюсь изнутри, эти сомнения разъедают мою плоть. Ты знаешь, Тахир-бег, что за всю свою жизнь я повидал много людей, в том числе неприятных, предателей, блюдолизов, продажных и подлых... Но впервые я вижу такого тяжёлого человека. (Ибрагим-паша тяжело вздохнул) Именно. Тяжёлого. И мне не найти для него другого слова. — взмолился в отчаянии он.
Ибрагим-паша знал, что винить нового визиря во всех своих бедах бессмысленно, что корень его проблем начинается в его душе, и что он неразрывно связан с историей и всем, что творится вокруг, но он не мог отказаться от мысли, что Али-паша за эти два дня усугубил его состояние в дюжину раз. Он видел достаточно грубых, подлых и безнаказанных людей, в том числе и в высших эшелонах власти, но смирялся с ними, боролся с ними, не боялся их. Почему? Почему? Это он и хотел узнать от Тахир-бега, как будто бы тот был ключиком к самым тёмным и потаённым уголкам его сердца.
— Ибрагим-паша... Вы говорите о людях; о безнаказанных людях, чинящих зло во имя своих, одним их понятных идеалов; о деспотизме и о всеобъемлющей власти террора... Паша, вы правы в том, что раньше сии явления, сия чума высшего общества мало беспокоила вас, и вы могли даже обернуть её в личную выгоду, — заговорил Тахир-бег своим тихим, хриплым голосом, который прерывался судорожными вдохами, как будто бы тефтедара бил озноб. — Но подумайте об этом: сейчас вас заменяют на лицо, малоприятное вам. Прежде, паша, вы были хозяином положения... Вы были подобны тому, кто берёт верх в борьбе и решает её исход... Но теперь, Ибрагим-паша, всё совершенно изменилось. Подобно тому, как мир, отдаляясь от дней пророка и от своего первоначального, идеального состояния становится всё более испорченным и постепенно гниёт, превращаясь в руины; неизбежное увядание ждёт всё в этом мире, и судьба победителя подобна судьбе проигравшего — увядание... Но собрав силы и укрепив свой дух, мы можем отрешиться от водоворота падения и выбрать свой путь... Являясь неотрывной частью бренного, физического мира, нас, несомненно, также ждёт увядание... Но как бутон цветка на умирающем дереве, мы можем расцвести внутри всепоглощающего падения и увядания. Вам, как несомненно мудрому и рассудительному человеку, я советую придерживаться этой стези. Это правда, что ваше положение несколько хуже, чем прежде, что годы идут, но ведь всё увядает. Я же советую вам расцвести... В беседе с уважаемым послом Франции, вашим добрым другом, я уже упоминал, что весна выправляет всё... (Тефтедар сделал мягкий жест в воздухе дрожащей рукой со вздувшимися жилками) Впустите весну в свою душу. Вознеситесь над своим положением. Найдите утешение в скорби.
И он умолк, участливо глядя на Ибрагим-пашу, но не в глаза ему, выражая смирение. Он призрачно улыбался, и по лицу его казалось, что ему всё совершенно понятно, и что он уже давно не принадлежит этому миру. Выражение его преждевременно увядшего («всё в этом мире ждёт увядание...») лица, но неизменно приятного лица было умиротворённым и отрешённым, как у святого на православной иконе. В последнее время его было всё сложнее и сложнее понять. Его суждения были верными, но запутанными и малопонятными, и попытки понять их походили на усилия того, кто пробирается через лабиринт. Ответы были, был выход, но до него лежал долгий и витиеватый путь. Впрочем, одно задело внимание Ибрагим-паши в этих рассуждениях о цветении и увядании: как бы ненароком, вплетя это в ткань своей общей идеи, Тахир-бег сказал, что его заменяют на человека, который в других обстоятельствах был бы ему попросту неприятен и мало бы ему помешал. Это суждение поразило его своей точностью: Тахир-бег в самом деле вновь смог разгадать его душу.
— Ты как всегда прав, дорогой друг, и я не мог бы согласиться больше. Мне кажется, что я... Что я что-то осознал. Возможно, что я столь же эгоистичен и самолюбив, как любое другое человеческое существо. Почему? Потому, что я думаю, что мои страдания имеют возвышенную природу; потому, что я стремлюсь куда-то в небеса, стремлюсь вплести свою судьбу в судьбу империи, когда на самом деле всё, что я испытываю в эти три дня — всего лишь... обида, унижение. Я чувствую, что унижен, потому что Силахтар Али низок в моих глазах, а всё же заменяет меня. Но что есть низость? Возможно, он... Нет, забудь.
Если бы в Али-паше было хоть что-то хорошее, если бы он был необразованным, но наделённым природной мудростью или хотя бы добрым сердцем, если бы он был таким же жестоким, каким был, но при этом приятным и умным, то тогда, быть может, Ибрагим-паша смирил бы свою гордыню и нашёл бы в преемнике что-то хорошее. Но этого не было! Он был очень простым человеком, и увидеть его один раз значило увидеть его всего и познать его полностью. Что до сокрытых глубин, затаённого горя, мудрости, доброты, то их не было. Вершиной его многогранности, которая удивляла тех, кто был знаком с ним особенно близко, была его любовь к цветам и изредка — к сладким лакомствам. И то, апогеем любви его к цветам была какая-то трепетная, болезненная страсть к созерцанию и обонянию цветов граната. Они же наравне с другими узорами и были вышиты на его одеждах, в особенности на багрянистом минтане цвета крови. Почему они ему так нравились? Его близкие знакомые передавали с его слов, которые он подтверждал, если случалось, — гранаты похожи на кровь, как и красная кайма лепестков их цветов. Вот и всё. На этом многогранность и удивительные глубины души Силахтара иссякали.
— С другой стороны, должно ли меня унижать то, что он низкий человек? Ведь это всего лишь решение свыше... Да, решение Порты, но я ведь неугоден Махмуду II. Я давно это знаю, к сожалению. И слова, и действия и бедняков, и беговата лучше всего докажут, кто был достойным правителем, а кто нет. Ведь не султану, а им пожинать плоды трудов, моих или Силахтара. Но мне это уже ни к чему. Мне давно пора отдалиться от мирских сует и шума государственных дел... Стать садовником и заботиться о цветах, которые не будут кусать руку дающего. С тех пор, как Селим III... Впрочем, о чём я... — Ибрагим-паша понурился и тяжело вздохнул. Ответом на его слова был ободряющий взгляд и прозрачная улыбка Тахир-бега, который по своему положению не решался озвучивать открытую критику в отношении нового визиря, пусть его господин и выражался на его счёт совершенно однозначно.
— Народ говорит... Не место красит человека, а человек место... То же можно сказать и о положении... Уверенный в себе держит и несёт себя достойно даже тогда, когда судьба к нему немилостива... — расплывчато сказал Тахир-бег.
«Нам остаётся только мстить непокорной судьбе и самим делать страшные вещи» — вспомнилось Ибрагим-паше, и он содрогнулся. В этом, собственно, была вся философия Али-паши: погоня за неуловимой дисциплиной, ускользающей из-под рук, и месть обстоятельствам за счёт тех, кто в этих обстоятельствах совсем не виноват.
— Благодарю. Благодарю, Тахир-бег, — искренне отблагодарил его Ибрагим-паша. — Но теперь... Мне предстоит последняя схватка. Силахтар не желает отпускать меня восвояси.
— Я догадывался об этом. Я видел его солдата снаружи. Это был могучий муж, но с невыразимой мукой и ужасом в глазах. Отражение власти своего господина... Вернее, жертва... — улыбнулся Тахир-бег и мягко развёл руками. — Желаю вам плодотворной беседы, даже если она будет вам малоприятна. Испытания закаляют нас, в особенности же душевные. Оставайтесь с миром.
Тефтедар вышел, ступая тяжело и прихрамывая. На выходе, пользуясь полномочиями, он сообщил солдату, что бывший визирь готов принять нынешнего, и что сам солдат отпущен и имеет право удалиться.
Ибрагим-паша остался в шатре один, погружённый в думы. Так он просидел с четверть часа, пока ичоглан не обратился к нему с просьбой допустить «сановного гостя». Ибрагим-паша согласился.
Али-паша вошёл к нему уверенным и твёрдым шагом, с руками, заложенными за спину. Вступив на середину шатра, он осмотрелся и приветствовал предшественника надменным кивком головы.
— Однако... У вас славно, — заметил он. — Доброе утро, Ибрагим-паша-эфенди. Я надеюсь, что не помешал вам? К сожалению, я был осведомлён, что мой посланец вынудил вас отложить беседу с вашим тефтедаром, большим умницей, как я слышал. Я прошу прощения, он был высечен. Пусть знает, как мешать людям, да?
Али-паша без излишних церемоний подошёл и сел рядом с Ибрагим-пашой, примерно там, где только что восседал «умница» Тахир-бег.
«Избил того, кого сам послал в то время, о котором сам решил».
— Не стоило. Он не помешал мне; во всяком случае, он просто выполнял приказ — можно ли судить раба, выполняющего приказание господина? — сухо отрезал Ибрагим-паша.
— Стоило. Стоило. Всегда стоит, — ответил Али-паша таким же сухим, но при этом ещё и презрительным тоном.
— Вы что-то хотели, паша? — поторопил его Ибрагим-паша.
— В первую очередь, мы с вами вчера расстались довольно холодно. Я понимаю... Вы и дорогой утомлены, да и, в любом случае, я вам неприятен. Не корите себя за это, вы со мной не были ни грубы, за исключением одного раза, ни жестоки. Я всегда к этому готов и не виню ни себя, ни вас. Переходя к делу: я хочу, чтобы мы расстались на более приятной ноте. Вчера вечером я сидел один-одинёшенек и всё думал, как же мне оставить хотя бы одно приятное воспоминание о себе и о моей земле. И я нашёл!
Лицо Али-паши просияло, по всей видимости искренне. Ему только не хватало воскликнуть «Эврика!», но за годы правления в греческих провинциях греческого языка он так и не изучил.
— Это подарок не из пустой вежливости, а от чистого сердца. Берегите его, в память обо мне и о земле, где вы провели пять лет своей жизни.
Прежде, чем Ибрагим-паша понял, что он имеет в виду и начал отпираться, Али-паша снял со своей правой руки золотой перстень с кроваво-красным гранатом и крохотными изумрудами и вложил в ладонь Ибрагим-паши.
— Возьмите, пожалуйста, а взамен не поминайте меня лихом. Мне он дорог, этот перстень, но дороги и вы, и эта земля. Алый гранат — красивый камень, цветом как кровь и как огонь, который горит в моём сердце и течёт в моих жилах. Изумруды воплощают мой любимый цвет, зелёный. Как мои глаза, и как знамя моего благословенного тёзки, Льва Господня, — на губах Али-паши появилась растроганная полуулыбка. Ибрагим-паша в недоверии смотрел на перстень, ещё тёплый от руки Али-паши, лежавший в его ладони. Это был действительно драгоценный подарок. Но зачем Али-паша преподнёс его именно сейчас, хотя и сам знал, что их отношения холодны и почти враждебны?
— Зачем? — вырвалось у Ибрагим-паши.
— Ну, я же сказал вам: чтобы украсить наше с вами расставание, так как иначе оно бы вышло и горько, и холодно... Будет досадно, если вы будете болеть сердцем каждый раз, как будете вспоминать меня. Верно, мы, может быть, не такие близкие друзья, но всё равно — мы и не заклятые враги. Берите, — спокойно и настойчиво объяснил ему Али-паша. Ибрагим-паша, слепо вперившийся в подарок, ощущал, что его пронзает взгляд дрожащих зрачков Али-паши.
— Я не решусь, Али-паша, не решусь... Мне же нечего дать вам взамен, — с сомнением отказался он.
— Я не требую ничего взамен, и это я тоже уже сказал. Вы довольны подарком?
Ибрагим-паша задумался. С материальной точки зрения ему, несомненно, было приятно украшение тонкой работы с дорогими камнями. Но с духовной точки зрения, даритель был противен, а перстень был ему лично дорог и, по всей видимости, обладал большой сентиментальной ценностью и был неотделим от его личности. Это была не купленная на подарок безделица, а украшение, сделанное на заказ специально по просьбе визиря. Принять подарок значило принять Али-пашу. Но не принять значило лично его оскорбить. Пока Ибрагим-паша раздумывал, Али-паша смотрел с интересом то на него, то вокруг себя, с нетерпением ожидая услышать ответ.
— Да, я доволен, — собрав все свои силы в кулак, ответил Ибрагим-паша. — Я благодарю вас, Али-паша. После нашей последней встречи, я не мог ожидать от вас такого... такой щедрости. Пусть... пусть вам сопутствует удача, и прошу вас — правьте твёрдой, но справедливой рукой, — выдавил он слово за словом.
— Буду... буду... Рука у меня твёрдая, а справедливость у меня своя, но верьте мне: даст Бог, и при мне эта земля затихнет и станет обителью порядка и безупречного, идеального покорения Порте и Повелителю Правоверных.
Али-паша плохо знал того, кто его послал. Он был инструментом в руках Порты и вряд ли вообще догадывался, что реформатору, держащему выраженный курс на Запад, едва ли пристало и вообще было приятно называться «Повелителем правоверных». Али-паша был фундаменталистом и противником реформ, Ибрагим-паша тоже, но он был более осознанным. Несмотря на сходство взглядов в этом отношении, во всём остальном они были разными, как огонь и вода.
— А второе, что я хотел сказать — это спасибо за всё, что вы говорили, и за советы. Я, наверное, забыл поблагодарить вас, за что прошу прощения. Я ценю ваши советы. Правильные они или нет — не так важно. Главное, что я лучше понял вас, а через вас — то, чего ожидать от райи, и как последние шесть лет жила и дышала эта земля... Вы мне очень помогли и оказали такую услугу, которую вряд ли оказали бы мои гонцы, информаторы или шпионы. Я буду поминать вас добрым словом при каждом новом аресте и благословлять ваше имя каждый раз, завидев голову мятежного ублюдка, скалящуюся с кола. Что значит, что благословлять ваше имя я буду чаще, чем читать зикр. Спасибо, Ибрагим-паша-эфенди. На этом — до встречи, пусть день ваш будет сладок, как шербет, от которого вы вчера так отказывались.
С этими словами и с вернувшейся на его лицо широкой, счастливой улыбкой, Али-паша стремительно встал, поклонился и вышел. У Ибрагим-паши во рту разлился вкус горечи, и он почувствовал, что предпочтёт умереть прямо сейчас, чем жить с осознанием того, что его имя будет помянуто при совершении ужасающих, бесчеловечных деяний. Он откинулся на подушки и ещё долго сидел, пытаясь прийти в себя и не отзываясь на немые предложения помощи от своего слуги. Через час он будто очнулся ото сна и присмотрелся к подарку своего наместника, который всё ещё держал в руке. Перстень был удивительной работы, и ещё прежде Ибрагим-паша заметил, как красиво он смотрится на жилистой и сильной руке Али-паши с тонкими и хищными, как у коршуна, пальцами, огрубевшими от мозолей и шрамов. Камень граната был гладко огранённым, и внутри его будто разливались кровавые прожилки, игравшие на свету. Изумруды были густого, мутного тёмно-зелёного цвета с желтоватыми проблесками и действительно были очень похожи на цвет глаз Али-паши. На них, также как и на глаза дарителя, было почему-то тяжело и неприятно смотреть, в них было что-то хищное, ядовитое, угрожающее. Осматривая перстень, Ибрагим-паша что-то разглядел и, не поверив своим глазам, поднёс его к самому лицу. В прожилках между камнями и витыми узорами, он заметил следы запёкшейся крови, густой и грязно-багровой. Украшение в полной мере отражало нрав дарителя и было любимым. Руки Ибрагим-паши задрожали, и он, как немощный старец, закрыл лицо ладонями. Перстень, определённо, был очень дорог Али-паше. Насчёт себя самого и земли Ибрагим-паша очень и очень сомневался.
***
Им снова пришлось увидеться до наступления темноты, напоследок перед расставанием и перед тем, как Ибрагим-паша продолжил свой путь. На протяжении этого дня он успел принять французского курьера и написать своему другу, консулу Жану Давилю сердечный привет с пути. Ибрагим-паша невероятно тосковал по товарищу, с которым был вынужден разлучиться. Давиль был бальзамом для ран на его душе, и после тёплых бесед с ним Ибрагим-паша всегда чувствовал себя лучше, и все его жалобы и болести обретали реальную форму, с ними становилось легче бороться. Через Давиля Ибрагим-паша проживал минуты своего горя и бессилия, и, как Тахир-бег промывал свои телесные раны и после этого выходил уверенным и готовым на всё, так и Ибрагим-паша промывал беседами с Давилем свои душевные раны, самой болезненной из которых была, как известно, гибель Селима III. В своём письме Ибрагим-паша написал о наилучших пожеланиях и о том, как тяжело ему расставаться с верным товарищем. Он вспоминал об их долгих беседах и желал ему как можно скорее начать свой путь в земли более родные, чем этот негостеприимный дикий и заброшенный край. Ибрагим-паша обдумывал содержание письма с закрытыми глазами, а по его каменному лицу стекала скупая слеза, и тем, кто взглянул бы на него со стороны, показалось бы, что это чудесное изваяние из камня, которое вопреки всем законам природы научилось проливать слёзы. Помимо теплейших воспоминаний, он хотел предупредить Давиля и о том, что ждёт его и боснийский край, но просто не смог. Он долго сидел над листом бумаги, сжимая в онемевших пальцах тростниковое перо, и подбирал слова, достойные описать Али-пашу. Но всё казалось пустым, лицемерным, неискренним. Назвать его варваром? Чересчур общо. Кровопийцей? Это слово использовали так часто и для менее кровавых властителей, что оно утратило свой смысл. Безумцем? Мир полон безумных, но далеко не все они так опасны и вредоносны, как Силиктар Али-паша, «визирь Боснии». Слов для его описания, которые могли бы уместиться на один лист письма, не было, поэтому Ибрагим-паша счёл описание своего преемника попросту невозможным, лишь бегло намекнув Давилю на то, что горе нагнало всех беззащитных боснийцев. Он полагался на то, что кто-либо из знакомых или подданных консульства донесёт месье Давилю более подробный отчёт. Когда шатры были сложены, возы нагружены, «гвардия» привела себя в порядок, а Баки-«эфенди» ещё не закончил ныть, к Ибрагим-паше, уже сидящему верхом, подъехал Али-паша на прекрасном буланом ахалтекинском скакуне с блестящей шерстью. За визирем следовал небольшой отряд из двадцати албанцев. У Али-паши была осанка бывалого наездника и отменная выправка: на коне он выглядел ещё более высоким и внушительным, чем пешком. Теперь Ибрагим-паша понимал, почему на Али-пашу засматривались, и как именно он внушал ужас своим видом. На его грубом загорелом лице играла улыбка. У его седла был приторочен колчан стрел, но лука нигде не было видно. На бедре у него была сабля — та самая, с тугрой покойного Селима III. — Вот мы и снова встретились... Чай, в последний раз, — сказал Али-паша. Он неприкрыто рисовался перед свитой Ибрагим-паши, смотрел на них, вскидывал голову, усмирял коня могучей рукой и расправлял плечи, как горный орёл или, скорее, как пустынный коршун. — Вы покидаете этот край, а я, напротив, в него прибываю... Мы с вами оба люди из благородных семей, заброшенные по требованию Порты в этот дикий край, и мы во многом понимаем друг друга, — продолжил он, то смотря на Ибрагим-пашу, то косясь на его бесчисленных чиновников, понимая, как выгодно выглядит верхом на коне и на фоне их дряхлеющего господина. — Поэтому... Удачи! Пусть у вас всё будет славно там, куда вы отъезжаете. قولای كلسونوز. Он рассмеялся, довольно добродушно, и протянул Ибрагим-паше свою широкую тёплую ладонь. Ибрагим-паша, как по принуждению, пожал её. — Благодарю вас! Благодарю, Али-паша! Мне жаль, что мы не смогли вместе посмотреть на Новый Пазар, как вы предлагали, но я уверен, что вы прекрасно справитесь. Я оставил эту землю, может быть, не безупречной, но люди в ней, пусть, конечно, и дикари, всё же стали весьма смирны и привыкли к моему правлению. Я желаю, чтобы привыкли и к вашему, и чтобы вы верой и правдой исполняли волю султана, — пожелал ему Ибрагим-паша, заранее подготовивший эту речь: он не смог бы льстить так убедительно без подготовки. — Амин, бре, амин... — заверил его слова Али-паша, распознавший лесть, но упивавшийся ею не меньше, чем правдой. — Да будет так. А у вас, однако, большая свита. Вас люди любят. Это славно, — заметил он без связи с чем-либо и улыбнулся шире. «А меня, бре, не любят, и это ещё более славно» — добавил он про себя. — Я был великим визирем. При такой службе на вас, как раковины на дно корабля, неизбежно налипает бесчисленное количество людей, — снисходительно и холодно пояснил Ибрагим-паша. — Заслуги вас и вашего отца, я наслышан о ваших успехах, — с пониманием закивал Али-паша, — вам нужно много советов, а многим нужны советы от вас, — протянул он, щурясь от ветра и поправляя свой красивый зелёный кафтан. Ибрагим-паша предпочёл молчание ответу. Он сидел верхом на своей лошади и смотрел вдаль, на солнце, начинавшее постепенно клониться к западу. Али-паша смотрел туда же, поглаживая своего коня по шёлковой золотистой шерсти и мечтательно улыбаясь. Прислушавшись, Ибрагим-паша услышал, что тот вполголоса, весьма беззаботно, мурлычет себе под нос живой напев на незнакомом ему языке. Некоторые слова песни казались отдалённо понятными, некоторые были будто родными, а некоторые будто бы были взяты из другого языка. — Гм. Объясниться надо: настроение у меня хорошее. Люблю своё дело, — пояснил Али-паша, как будто бы чуть-чуть смутившийся тем, что его услышали. — А о песенке не расспрашивайте. Я её с детства знаю, но вот понимаю через слово. Он рассмеялся и легко стегнул коня горячей рукой. — Не посмею более задерживать вас, паша. Я, пожалуй, поеду. Вам предстоит нелёгкий и дальний путь. Я и мои тысяча двести албанцев шлём вам земной поклон и теплейшие пожелания удачи. Пока-пока. С этим простым прощанием Али-паша развернул коня и метью поскакал вперёд, за ним последовали его албанцы. Ибрагим-паша вздохнул с облегчением, и словно бы камень рухнул с его души. Больше видеться ни с Силиктаром Али-пашой, ни с его туркменскими песнями, ни с его конём, ни с его албанцами ему никогда не предстояло.
