Сыграй мне музыку своего сердца

От автора. Итак, добро пожаловать в этот фанфик, написанный в общем-то ради собственного удовольствия – в альтернативную вселенную, которую я использую как предлог, чтобы рассказать о своих студенческих музыкальных годах через наших чудесных Невыразимых мужей и их окружение. Огромное спасибо, если вы решитесь окунуться и читать. Здесь полно нелепых музыкальных каламбуров и отсылок, и действие разворачивается на Тихоокеанском Северо-Западе – к которому у меня бесстыдная и огромная слабость. Не хочу слишком много спойлерить, но в этом фике у Кроули абсолютный слух (способность определять звуки или ноты как абсолютные высоты без необходимости видеть визуальную подсказку). У него также есть особенно редкая способность (что-то вроде эхической памяти, но долгосрочной), известная как аудиографическая память. Это означает, что он может запомнить музыкальное произведение, услышав его всего один раз, и в сочетании с абсолютным слухом это позволяет ему более-менее играть музыку без нот. Я постараюсь давать некоторые замечания (ха!) по внутреннему сленгу музыкальных факультетов или внутренним шуткам по ходу дела, но надеюсь, что вы получите от этого не меньше удовольствия, чем я от написания этого достаточно длинного фанфика.                                                       ♫♬♪ – Ох, ты ж черт… Кроули повернул ключ зажигания арендованной машины и заглушил мотор; двигатель затих с усталым дрожанием. Он даже посочувствовал – ведь фургон ехал без остановки последние семнадцать часов. Тело Кроули застыло скрючившись – особенно это чувствовалось в бедрах и коленях. Усталость пронизывала до костей, и физическая, и эмоциональная. Голова ныла тяжелой тупой болью, за глазами что-то давило. Он сдернул темные очки и потер веки – распухшие, шершавые, готовые захлопнуться прямо сейчас и погрузить его в сон лет на сто. Кроули повернулся к пассажирскому сиденью, где, пристегнутый ремнем, словно маленький ребенок, лежал жесткий блестящий футляр глубокого бордового цвета – по форме явно предназначенный для скрипки или альта, – и ласково похлопал по нему. – Подожди здесь. Я пойду осмотрюсь. (Путь был долгим, и разговоры с неодушевленными предметами были сейчас наименьшей из его проблем.) Неловко повозившись с дверной ручкой, Кроули толкнул дверь, вытаскивая ноги наружу, искренне надеясь, что они не застыли навсегда под этим углом, и наполовину выполз, наполовину вывалился из фургона. Он зажмурился, моргнул несколько раз в сером рассеянном свете раннего вечера, потом снова надел очки. Даже мягкое предсумеречное сияние оказалось чересчур ярким для его чувствительных глаз. Кроули оглядел улицу – пестрый ряд аккуратных прибрежных домиков в новоанглийском стиле, каждый с небольшим участком перед домом, где буйно росли многолетники, и с огородом, полным поздних овощей. Все казалось каким-то слишком ярким, слишком зеленым, слишком милым, слишком тихим и… слишком… приятным. По низине расстилался пологий туман, делая воздух тяжелым, но в то же время освежая его: он нес запахи окружающего соснового леса, недавнего дождя и сырой земли. С побережья тянуло солоноватым морским воздухом и рыбой. Этот запах был более знакомым – морская вода, причалы, лодки, рыбные рынки. Но здесь в нем было что-то иное… он был прохладным и чистым, его можно было вдохнуть полной грудью, тогда как в Нью-Йорке Кроули будто все время задыхался. В Нью-Йорке все казалось увеличенным в тысячу раз, если говорить честно – воздух часто давил и раздражал, обжигал нос и ложился на плечи, как слишком тяжелое одеяло… почти душил. (Конечно, ему хотелось бы списать это ощущение целиком на качество воздуха, но… он предполагает, что это было бы слегка нечестно, учитывая… ну, все.) А еще… шум города, который никогда не спит – и это действительно было так. Сирены, автомобильные гудки, голоса людей, разговаривающих и кричащих на улицах круглые сутки – какофония сложных звуков, непрерывно атакующих его уши. Кроули постепенно привык к этому. Он часто лежал без сна, разбирая шумы: его неустанный мозг прокручивал ноты. Женщина кричала – соль-диез; сигнал такси – ми; мусорный бак, ударившийся о бордюр – ля-бемоль; соседка снизу открывала дверь сестре – до; звук смс – фа; песня «Blinding Lights» группы «The Weeknd» (включенная так громко, что ее можно было услышать на другом конце света) – тональность до-диез мажор… и так далее, пока, наконец, не засыпал. Как бы там ни было, западный берег – лучший берег, а? Ну, свежий воздух – уже неплохое начало, и единственный звук (туманный горн, отмечающий конец причала где-то вдали, как ему показалось… си-бемоль…) прокатился по тихому вечеру и снова стих. Кроули сделал глубокий выдох еще раз, словно решив вытеснить воздух из легких, будто и они были наполнены плохими воспоминаниями. Он потянулся – поднял руки к черному небу, размял уставшие ноги и пошевелил пальцами в ботинках, прежде чем направиться к задней части фургона. – Привет, дорогая, – пропел он, проводя пальцами по накрытой тентом машине, закрепленной на прицепе позади грузовика. И не по какой-то обычной машине. Rolls-Bentley 1933 года – его гордость и радость (фамильная реликвия от бабушки). Кроули учился водить именно на Bentley, и чёрт побери, собирался ездить до последнего вздоха. В год, когда семья переезжала из Лондона в Нью-Йорк, ему пришлось отдать отцу каждую заработанную копейку за перевозку – вместо предпочитаемого отцом варианта продать её (не надо, только не заставляйте его снова об этом думать… больно). Но оно того стоило: лишние смены и потрескавшиеся руки (неделю потом не мог играть), зато теперь она здесь, рядом… что-то знакомое… дружеское, утешающее. Он ласково похлопал её по капоту. Кроули перевел взгляд с машины на дом перед собой. Небольшой, достаточно близко к университету, чтобы он мог ходить пешком (как бы ему ни хотелось подъезжать на Bentley – парковка… ну, во-первых, грабеж, а во-вторых, студенты – откровенно говоря, безбашенная стая хулиганов, чьим водительским умениям, точнее отсутствию таковых, Кроули не доверил бы и на милю приблизиться к его любимице), но и достаточно далеко, чтобы место ощущалось… отдельным и тихим. Снаружи домик выглядел немного потрепанным. Лососевый фасад местами облез, обшивка вздулась от воды, черепица кое-где покрыта мхом, как и треснувшая бетонная дорожка. Боковую стену медленно поглощал плющ, а некогда аккуратные клумбы под окнами теперь переливались через край непослушными полевыми цветами и прочими многолетниками. Трава была длинной, сочной и некошеной. Кроули влюбился в дом мгновенно. Ему, по правде говоря, повезло его получить. Заебись, у Адама друзья… или друзья его друга, если точнее. Бри? Бэя? Биз?.. – как-то так? Он точно не помнил, но да ладно… так вышло, что им как раз нужен был сосед, да еще и аспирант-скрипач, так что… чудесно. Он поднялся к двери и уже собирался постучать, как увидел на ней записку. Концерт сегодня. Вернусь поздно. Или нет. Как выйдет. Ключ под ковриком. Кроули не был уверен, можно ли проникнуться симпатией к человеку по одиннадцати наспех нацарапанным словам на клочке бумаги, но… уголок его рта все же дрогнул в улыбке, когда он снял записку, достал ключ и вернулся к фургону. Он осторожно поднял Лилит – свою скрипку – с переднего сиденья первой (она получила имя еще на бакалавриате, когда его сосед по пульту очень серьезно спросил, как ее зовут, и имя прижилось), а потом, повозившись с ржавым замком входной двери несколько секунд, сумел его открыть. Внутри было прибрано, как бывает у хозяев, которых внезапно предупредили о гостях и они поспешно запихали все куда попало, но в целом чисто. Полы деревянные, хоть и отчаянно просившие шлифовки и лака. Кухонный кран подкапывал (нежный фа-диез), а белые лакированные плинтусы были местами поцарапаны и украшены паутиной. Кроули ухмыльнулся. По сравнению с пахнущей моющими средствами вылизанной строгостью родительского пентхауса, это было раем. Он аккуратно поставил Лилит и подошел к натертому деревянному кухонному столу, где лежала еще одна записка, написанная таким же небрежным почерком, как и первая: Тебе наверх. И покорми кошку. Ее зовут Люцифер. Кроули взял стоявшую рядом банку кошачьего корма и повертел в руках – как раз в этот момент на стол изящно запрыгнула гладкая чёрная кошка и мягко мурлыкнула: мррр-рр (приятное низкое соль). Кроули почесал её за ушами, и в груди потеплело. Сорок пять часов. Он перевернул свою жизнь с ног на голову всего за сорок пять часов. Пожалуй, это какой-то ебаный рекорд. Ну, технически, если кто-то вообще ведет счет, прошло пять лет после… ухода? да, пожалуй, объяснение годится… из консерватории, прежде чем он решился сделать этот рискованный шаг. И вот он, наконец, убежал на запад за каких-то три дня – после нескольких приступов тревоги, двух хуевых гостиничных номеров и такого количества кофе и сигарет, что он давно сбился со счета, – и добрался до этого места… Найтингейл-Бей, штат Орегон. Кроули оставил позади то, что со стороны казалось шансом всей жизни – бесплатное обучение в «Музыкальной консерватории «Элизиум» и карьеру исполнителя, уже начинавшую формироваться. Он получил место в резервном составе Нью-Йоркского филармонического оркестра на первом же году магистратуры (хотя на прослушивание пришел с таким похмельем, какого в жизни не испытывал), и тогда же к нему уже подбирались несколько известных звукозаписывающих студий. Он бывал на достаточном количестве знаменитых вечеринок, общался с еще более знаменитыми людьми – все было прямо там… у него под пальцами. Ну, если честно, это во многом было навязано родителями. Трудно быть бунтарём – по крайней мере, успешным – в консервативной семье, когда ты молод, скрытый квир, живёшь (в основном) на родительские деньги и… в общем, неудивительно, что если у них были деньги, то были и ожидания. Но если он собирался двигаться дальше и начинать заново, следовало быть честным, и дело в том… Дело было в том, что ему потребовалось пиздец как много времени, чтобы вытащить голову из собственной задницы и наконец увидеть, что происходит на самом деле. Потому что поначалу это и правда было интересно. Кроули был охуенно хорошим скрипачом – во всяком случае, так ему постоянно говорили. «Настоящий музыкант», по мнению родителей и преподавателей. Находиться в центре внимания было захватывающе. Но выделяться среди талантов «Элизиума», где карьерный шанс для каждого ученика казался почти недостижимой мечтой, казалось нереальным. Кроули любил играть – да-да, даже Моцарта, – иначе он бы не добился такого успеха. Музыка текла у него в крови. В семь лет он впервые взял в руки скрипку – и с тех пор ни разу не усомнился в своём выборе. Но когда он прошел первый год магистратуры в элитной консерватории, штамповавшей артистов так же бездушно, как фабрика штампует идеально нарезанное печенье – один размер, одна форма, идеально подобранный вкус, – стало совершенно ясно: природный талант – это лишь верхушка айсберга. Индустрия менялась. Этого было уже недостаточно. Мир не создавал новых оркестров, а те, что еще держались, скребли по дну карманов своих доноров, увязших в традициях, лишь бы не утонуть. И школа, чьи доноры точно так же упивались угасающим свечением старых великих и застряли на бесконечном цикле Моцарта, Бетховена и Брамса, вместо того чтобы принять стремительно меняющееся будущее, не могла дать хороших перспектив. Это означало, что лишь четыре процента скрипачей-исполнителей школы находили работу в конце туннеля, а остальные просто исчезали – в облаке разбитых надежд и студенческих долгов. Это заставило Кроули задуматься и породило слишком много вопросов. Намеренное игнорирование и сопротивление всему новому – технологиям, смене внимания с запыленных барочных залов на поп-музыку, электронную музыку и другие гибридные жанры – заставляло и его, и многих его коллег нервно тормозить. И, если по-честному, то ответом на вопрос, как заставить людей слушать оркестры и поддерживать их, точно был не еще один Бетховен… больше – нет. Кроули фыркнул с презрением, вспоминая, как многие профессора, влюбленные в классическую музыку, едва не хватались за сердце от одного намека, что их святые храмы должны учить чему-то вроде самостоятельной карьерной практики – навыкам независимого музыканта или современным стилям. Это все еще казалось до неприличия забавным – особенно учитывая, что именно эти же ублюдки стояли на коленях перед алтарем Шостаковича, будто он сам не был гребаным новатором в свое время. Итак, Кроули застрял в индустрии, которая категорически не хотела эволюционировать (как и мы все в какой-то момент жизни, нет?), но с этим он еще мог бы смириться. Перед его глазами, в конце концов, маячила многообещающая карьера – ну и хер бы с парой дряхлых стариков, навечно зарывшихся носами в страницы партитур Чайковского. У Кроули был редкий дар, как говорили родители… он должен быть очень благодарен Богу (да уж… у него есть парочка ласковых словечек для Бога, если им когда-нибудь доведется пересечься) за шанс и возможности. Вместо этого он чувствовал себя выскобленным изнутри и пустым – как статуя, которую вырезали и формовали чужие руки. Он хватался за соломинки своей так называемой жизни, отчаянно пытаясь заткнуть пустоту хоть чем-то… чем угодно – ну хоть стать лучшим из лучших… чтобы Бог им гордился, да? Ну, выяснилось, что Кроули – это спираль дерьмовых отношений и еще худших решений, зависимость от кокаина, которая до сих пор стояла у него за плечами, нескончаемый шум и вихрь красок, вечеринок, выступлений и похмелий. Шведский стол из чужих выборов, бесконечно повторяющийся в городе, который никогда не спит… и все это привязано к лицу, которое он перестал узнавать в зеркале. Он потерял фокус… потерял себя… у него не было правильных приоритетов, как они говорили. Да уж… реально упущенные возможности, – подумал он с яростью. Может, ему и правда стоило поблагодарить Дэмиена… за то, что тот дернул стоп-кран и пустил поезд под откос, прежде чем тот набрал еще больше хода. Нет. Нахуй Дэмиена. Так Кроули придавал бы отношениям с Дэмиеном слишком большое значение – по крайней мере, по мнению его терапевта. Хотя он и сам дошёл до этой мысли. Это Кроули вытащил себя из бутылки пять лет назад, лег в реабилитационный центр, пошел на терапию, и, в конце концов, блядь, добрался до другого конца континента – хотя до сих пор не уверен, стоила ли эта дорога того… ну что ж, маленькие шаги, как говорится. Итак, да… вот он стоит посреди своей комнаты в очаровательно потрепанном домике в Найтингейл-Бей, с письмом о зачислении в Школу музыки Университета «Истерн-Гейт» – и ему абсолютно нечего больше терять. Тишина здесь стояла почти столь же оглушительная, как бесконечный шум Нью-Йорка. Она, странным образом, заземляла. Воздух действительно можно было вдохнуть, а настойчивость всего зеленого и живого, прущего из каждой щели и трещины – такая упорная – казалась умилительной, почти приветствием, если вдуматься. Может, потому что у него всегда была слабость к растущим вещам, или, может, Кроули сам был как эти дикие цветы… ему просто нужно было продолжать, упрямо пробиваться за границы сада, в новую, более плодородную землю. Поэзия поперла, пиздец вообще… Он встряхнулся, списав это на свою марафонскую гонку за рулем, и бросил вопросительный взгляд на Люцифер, которая вилась вокруг его щиколоток. Кроули с вздохом опустился на пол. Он доехал, выжил… это почти слишком хорошо, чтобы быть правдой. Люцифер запрыгнула ему на грудь, замурлыкала приятным басовым ми-бемоль, вибрацией отдаваясь в ребрах. Его глаза закрылись. – Блядь… ♫♬♪ Allegro con fuoco. Азирафель аккуратно обводил слова карандашом, пока мощная финальная часть Девятой симфонии Дворжака гудела из его старого граммофона. Это, несомненно, было бы прекрасным пополнением концертной программы в этом году, и, если судить по недавним прослушиваниям, у него, возможно, даже имелась медная духовая группа, способная это вытянуть. Он напевал себе под нос, когда трубы подхватывали мелодию, размахивая дирижерской палочкой над столом перед невидимым оркестром; вводил струнные, жестом возвращал внимание предполагаемой ударной группе – будто все они были здесь, в кабинете. Азирафель как раз наградил книжный шкаф – временно исполнявший роль кларнетной секции – выразительным взглядом, расслабил кисти, готовясь дать сигнал первому соло кларнета, когда в дверь его кабинета резко постучали. Он дернулся, хотя пытался скрыть это, аккуратно положил палочку на партитуры (он абсолютно точно ее не выронил), выбрался из-за стола, сделал шаг к проигрывателю, остановил старую пластинку и поспешил распахнуть дверь. – Азирафель! – прогремел Габриэль, сверкнув широкой зубастой улыбкой и проходя в кабинет без малейшего приглашения… как обычно. – Прошу вас, входите, – сухо сказал Азирафель пустому коридору, затем резко повернулся, дернул жилетку для вида и натянул на лицо то, что, как он надеялся, было похоже на радостную улыбку при виде начальника. – Чем обязан удовольствию, Габриэль? – спросил он голосом, который прозвучал подозрительно звонко и фальшиво. – Новый учебный год почти начался! – прогремел Габриэль с приторным энтузиазмом, от которого у Азирафеля всегда неприятно сжималось горло. – Просто обхожу всех, проверяю, что ты и твои коллеги рвутся в бой! Доктор (горе тому, кто забудет титул!) Габриэль П. Арчибальд, заведующий кафедрой музыки, продолжил свою традиционную предсеместровую мотивационную речь. Азирафель изо всех сил старался кивать вежливо, собирая остатки достоинства и сцепив руки перед собой чуть крепче, чем было нужно. – Судя по всему, у тебя весьма впечатляющий состав оркестра в этом году… аспиранты во всех струнных группах, один на гобое, двое на трубе, один на валторне… Голос Габриэля отражался от всех стен кабинета, фанатичный блеск зажегся в его глазах, пока он небрежно опирался на стол Азирафеля. Его попытка выглядеть серьезным администратором дала трещину, когда рука соскользнула на лист нотной бумаги, и ему пришлось резко выпрямиться и откашляться. Азирафель сжал губы, подавив улыбку, и мысленно благословил безупречную своевременность своей рассыпанной партитуры. – Да, я и сам с нетерпением жду, что они смогут показать. На самом деле, я как раз… – начал Азирафель, взмахом руки указывая одновременно и на граммофон, и на свои партитуры, но Габриэль перебил его: – Значит, ты получил мою записку с рекомендациями по репертуару? – сложив руки на груди, он распрямился, пытаясь вернуть себе нарушенную минуту назад важность. – Э-э, да, получил, – ответил Азирафель, проигнорировав желание дернуть воротник и вместо этого сцепив пальцы так крепко, что суставы хрустнули. – Я также сделал несколько собственных прикидок. У меня в этом году будет очень талантливый состав медных и деревянных духовых, как вы и сказали… было бы грехом не дать им по максимуму раскрыть свои способности. Брови Габриэля сошлись, он поджал губы, кивая, изображая участие – хотя Азирафель давно уже понял, что способность Габриэля действительно слушать других была поверхностной. – Что подводит меня к, э-э, предложению? Если позволите? – бодро добавил Азирафель. Он давно боялся поднимать эту тему, но, как с пластырем – лучше уж сразу сорвать. Габриэль просто продолжал внимательно его разглядывать в странном молчании. По спине Азирафеля пробежали иголки тревоги, он сглотнул, внезапно мечтая о чашке чая – и чтобы занять оцепеневшие пальцы, и чтобы смягчить внезапно пересохшее горло. – Э-э, насчет того письма, что я отправил вам около двух месяцев назад, о закупке новых, более современных произведений? – начал он, затем взял небольшую паузу, готовясь к очередному перебиванию. Его не последовало. – «Соната для оркестра» и «Фиделио-симфония» вполне доступны, их можно даже просто взять в аренду… или есть довольно мрачный ремикс, не поверите, Девятой симфонии Бетховена от Прокофьева – а я обожаю хорошие жутковатые темы для осеннего концерта. Или Майкл Тилсон Томас, Марк О’Коннор, Джон Корильяно… – Азирафель называл имена загибая пальцы, прекрасно понимая, что слегка тараторит под пронзительным взглядом Габриэля, но он отправлял эту просьбу каждый год и… ну, вдруг повезет. Габриэль молчал так долго, что неловкая пауза, хотя и длилась всего секунды, чудесным образом умудрялась ощущаться как годы. Азирафель уже начал прикидывать, не лучше ли посмеяться и объявить все дурацкой шуткой, когда… – О! То самое предложение! Да-да! – внезапно взорвался Габриэль, принимаясь яростно жестикулировать и энергично кивать, прежде чем снова утихнуть и надеть выражение снисходительного начальника. – Ты уж прости… столько заявок на моем столе и все такое… но, к сути. У кафедры очень жесткий бюджет, Азирафель, знаешь? Так что, когда я смотрю на наш лимит на год и цепочку запросов на… новые рояли, например… (Это тоже было письмо Азирафеля, которое ему пришлось отправлять четыре года подряд, пока кафедра наконец не сдалась, после того как крышка пианино в третьей аудитории рухнула студенту на пальцы посреди исполнения Листа.) Азирафель судорожно схватился за жилетку, стискивая зубы так, что заболела челюсть. – Я… разумеется, понимаю… – пробормотал он обреченно. – Мне приходится учитывать интересы всей кафедры. Финансирование, знаешь ли, не течет рекой, – хохотнул Габриэль с таким видом, будто впервые объяснял ребенку, что дважды два – четыре. – Кроме того, у нас есть традиции! Если наши слушатели захотят современную музыку, пусть включат радио, верно? Азирафель мысленно встряхнулся, подавляя колкую волну раздражения. Он открыл рот – то ли чтобы возразить, то ли чтобы попросить Габриэля повторить на случай, если он просто не уловил юмор очередной сомнительной шутки директора, – но тот снова его оборвал. – Не делай такое кислое лицо, солнышко! Давай посмотрим, как пройдет семестр, и кто знает? Чудеса, говорят, случаются, да? – проговорил Габриэль с хищной ухмылкой, шагнув вперед и дружески хлопнув Азирафеля по плечу так, что тот пошатнулся. – К слову… новый аспирант-скрипач… Энтони Кроули. Ты о нем что-то знаешь? – спросил Габриэль, занявшись сбиванием воображаемой пылинки с идеально чистого голубого пиджака. – Нет, – ответил Азирафель, поправляя очки. – Я просматривал его документы и, признаться, был немного удивлен, увидев кого-то его уровня… здесь… Азирафель, в целом, очень гордился своей школой и теми талантами, что составляли кафедру. Университет «Истерн-Гейт» отнюдь не был самой маленьким музыкальным учебным заведением, но нужно было признать – Азирафель удивился не меньше остальных, узнав, что Кроули ушел из «Элизиума» – элитной консерватории, о которую ставили наравне с «Кертисом» и «Джульярдом», – всего за год до выпуска. – Ну… мои источники говорят, что у него имеется талант, но обстоятельства, при которых он ушел, – Габриэль выделил слово интонацией, – и детали случившегося остаются закрытой информацией «Элизиума». – Он снова сложил руки на груди, впившись взглядом в Азирафеля так, что тому на миг почудилось, будто его просвечивают. – Все это очень… подозрительно… мягко говоря. – Возможно, – нерешительно пробормотал Азирафель. Он никогда не любил сплетничать или лезть в чужие дела. – «Возможно»? Сочный кусок мяса не меняют на черствую горбушку! Ну серьезно, ты-то особенно можешь это подтвердить, да? – поддел Габриэль, толкнув Азирафеля плечом – и снова его тупая шутка провалилась, даже не добравшись до уровня намека на юмор. Азирафель прекрасно знал, как выглядит. В нем была определенная мягкая округлость, особенно вокруг талии – но его собственных комплексов было вполне достаточно и без плохо замаскированных уколов Габриэля, которые всплывали в каждом втором разговоре. – В любом случае, думаю, тебе стоит быть начеку и сообщить мне, если вдруг заметишь что-то… странное… – продолжил Габриэль, не теряя темпа. – Разумеется, приму к сведению, – резко ответил Азирафель, проходя мимо Габриэля и окончательно закрывая тему. Он схватил стопку партитур – просто чтобы сжать в руках что-нибудь более безопасное, чем шея начальника. – Значит, заканчиваешь прослушивания на следующей неделе? Дай Бог, чтобы у нас снова не прорвало водопровод, а? Азирафель издал неопределенный звук, коротко кивнул (это еще не грубость, но, возможно, Габриэль все же поймет намек) и засуетился по кабинету, убирая книги и партитуры обратно в шкафы. Это было правдой – чрезвычайно неудачная поломка водопровода сдвинула все прослушивания скрипичной группы на первую неделю учебного года. Они могли бы, формально, провести их в одном из кабинетов наверху, но соревноваться с шумом и дрелью ремонтников было просто бессмысленно. – Ну что ж! – наконец воскликнул Габриэль, хлопнув ладонями, будто ставя эффектную точку. – Пришли мне итоговую рассадку и программу концерта к осени – и будем на связи! А я, пожалуй, пойду поговорю с профессором Даулингом насчет этого… Кроули. Азирафель снова поймал себя на мысли (не впервые), как вообще можно показывать столько зубов, держa рот закрытым, когда Габриэль обернулся. – Это, эм… работает? – спросил он, с презрением кивнув в сторону латунного граммофона. – О! Да, конечно! Его оставил мой предшественник, профессор Чемберлен. Я было подумывал заменить его, но потом как-то привык, – ответил Азирафель, чувствуя, как слегка горят щеки. Он знал, что Габриэль не обладал той же слабостью к историческим вещицам. Габриэль взглянул на граммофон выражением, которое совершенно ясно говорило, что он скорее умрет, чем заведет у себя нечто подобное, затем развернулся на каблуках, подмигнул Азирафелю напоследок и вышел из кабинета. Азирафель словно физически ослабел – сделал длинный выдох и опустился на ближайшую поверхность – на скамью перед фортепиано, автоматически дернув жилетку (снова). Личные встречи с Габриэлем, хоть и нечастые, всегда выводили его из равновесия. Это было похоже на движение по очень узкому карнизу, когда у тебя за спиной что-то острое. Он всякий раз чувствовал себя эмоционально выжатым, расстроенным и теперь жаждал чего-то покрепче чая. Глубоко вздохнув, он развернулся на скамейке к своему гладкому, черному кабинетному роялю Yamaha (он занимал половину комнаты, но Азирафель ни за что не променял бы его глубокий звук на звук пианино), и отодвинул лежащие на пюпитре листы. Папка из скрепленных бумаг едва не соскользнула, но Азирафель подхватил ее прежде, чем она упала на пол. Это был список оркестра на семестр. Сверху на него смотрели слова: Энтони Джей Кроули. Кроули подал письмо для стипендии, которое профессор по скрипке, Уорлок Даулинг, переслал Азирафелю, но в нем в основном содержались будничные подробности академических успехов Кроули. Там не было ни слова о причинах его ухода из «Элизиума», или о пятилетнем перерыве в учебе. Азирафель был не из тех, кто любит копаться в чужих делах. Насколько он понимал, бедняге просто понадобилось время, чтобы отдохнуть от жизни в консерватории. Азирафель, выпускник «Музыкальной школы Джейкобса» в Индиане, понимал это. Это была не консерватория, но она входила в десятку лучших музыкальных школ страны и была не менее суровой во многих вещах. О да, Азирафель вполне мог это понять. Но любопытство уже начинало зудеть где-то под кожей. Поэтому он поступил так, как поступил бы любой благоразумно любопытный педагог, искренне радеющий о благе своих студентов – да еще и со смартфоном под рукой: проигнорировал два новых сообщения от Анафемы и погуглил имя Кроули. Исключительно по профессиональным причинам, разумеется… беглый взгляд на предмет тревожных сигналов… хоть какая-нибудь крупица информации, способная что-то объяснить… То, чего он никак не ожидал получить – словно удар прямиком в лоб – так это изумительное изображение мужчины, возглавлявшее результаты поиска. Оно было прикреплено к статье в журнале Strings. Глаза Азирафеля округлились, когда он уставился на стильную черно-белую фотографию. На снимке Кроули сидел верхом на перевернутом стуле, широко расставив ноги, чтобы обхватить его (господи!), а руки положил на спинку. Он смотрел в сторону, мимо камеры, его переносицу венчали дорогие на вид темные очки. Скрипка небрежно свисала из одной его руки. Он был… ну, очень красив. Его волосы, судя по фото, доходили примерно до плеч – по крайней мере, в тот период, – причем часть была стянута назад в небрежный полупучок. На нем был темный гольф и, насколько можно разобрать по черно-белому снимку, довольно обтягивающие джинсы подобного же оттенка. Но даже так было очевидно, как они облегали его ноги и бедра – весьма привлекательно. «Слишком привлекательно», – подумал Азирафель, чувствуя, как щеки предательски нагреваются. Кроули, возможно, был под запретом как студент, но это не отменяло того, что он был чертовски хорош собой, а Азирафель находился в одиночестве собственного кабинета – и вполне был вправе наблюдать и любоваться… или, по крайней мере, так он уверял себя, просматривая статью. Не найдя ничего примечательного – лишь пару фотографий из Instagram, упоминания о выступлениях и записи, – он отложил телефон. У каждого свои скелеты в шкафу. Азирафель не собирался попрекать Кроули его прошлым – независимо от мнения Габриэля. Особенно независимо от мнения Габриэля. Черт… он либо защищал мужчину, с которым даже не встречался, либо находил странное утешение в том удовлетворении, которое приносило хотя бы малейшее внутреннее сопротивление начальнику. Первое… определенно первое. Или… возможно, и то и другое? Или… о, господи. Азирафель тряхнул головой, снял очки и потер глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Он вел себя совершенно нелепо. Похоже, часть мозга, ответственная за здравый смысл, дала сбой после встречи с Габриэлем. Он решил, что ему стоило бы немного позаниматься, прежде чем идти домой, хотя и сомневался, что это будет продуктивно с голосом Габриэля, гулко звучащим в ушах, и фотографией Кроули, горящей в сознании, как световой след, несмотря на все попытки ее оттуда стереть. Телефон завибрировал в руке, и он опустил взгляд – на экране высветилось уже третье сообщение от Анафемы. Улыбнувшись, он открыл их. Анафема: Эй! Мы с Трейс собираем народ и идем в «Змей и Святой», как только она закончит последний урок, а Ньют допрактикуется… где-то к семи? Ты там не утонул случайно в своем пианино? Возьми аккорд соль минор шестой, если нужна ПОМОЩЬ Серьезно, Фелл, виски сам себя не выпьет… Азирафель уже улыбался во весь рот и тянулся за пиджаком. Шопен может подождать.